Candles

      Полумрак, разбавленный разве что слабым светом едва зажжённых свеч, которые вскоре должны разгореться и дать достаточное освещение; тишина, прерываемая разве что тихим треском огня и редкими шорохами с улицы, которые кажутся почти незаметными. Мир словно перестал существовать за пределами этой комнаты, создаётся ощущение, что он на самом-то деле сузился до размеров этой небольшой коробки из стен.       В воздухе витает слабый запах чая, который скорее кажется, чем на самом деле ощущается — атмосфера располагает для додумывания каких-либо мелких вещей, запахов, несказанных слов, тайных жестов, которые обязательно были, просто так и остались никем не замеченными. Всё это вместе складывается в слишком тёплую и уютную картину, в которую поверить практически невозможно из-за одного пункта… в этой комнате сидит Бакуго Катсуки и устало смотрит на часы, думая, что скоро — вот уже через пару минут — в комнату ворвётся Киришима, увидит всё это великолепие, сделанное конечно, не для него.       Конечно же, свечи горят не для того, чтобы создать ванильно-романтичную атмосферу, безусловно, чай стынет в чайнике не для того, чтобы быть готовым сразу к приходу парня с работы, нет никаких сомнений, что стынущий в соседней комнате ужин — тоже сделан не для Эйджиро. Всему есть вполне логичное объяснение, которое Бакуго просто необходимо, чтобы оправдать свои действия. Свечи, к примеру, нужны для света, потому что во всём доме его отключили, чай сделан для самого Бакуго, потому что тот в данный момент его пьёт, а ужин он просто приготовил поесть для себя и для своего парня, что в этом странного?       А странное то, что Катсуки видит во всём банальную романтику, от которой его воротит и воротило. Сколько раз он кричал на Эйджиро, чтобы тот перестал таскать ему свои глупые мелкие безделушки «на память», сколько раз отказывался от цветов — даже в горшках! — потому что ему это казалось неуместным? А сейчас, получается, сам всё это устраивает, следя за часами и, если честно, больше переживая не за то, что Киришима подумает, что всё это романтично, а за скорость остывания еды. Конечно, можно всегда погреть в микроволновке, но это будет совершенно не то, чего хотел Бакуго.       «Чего хотел Бакуго»… а чего он хотел? Обычный вечер, на который его вынудили обстоятельства в виде отключённого во всём доме света. Обычный вечер: он готовит каждый день, в чём проблема сегодняшнего?       В том, что Киришима романтик до мозга костей, а сегодня самый всратый день в году. И Бакуго слишком бесится, потому что его слишком бесят все эти милующиеся парочки, которым для того, чтобы сделать что-то милое для своей второй половинки, нужен какой-то повод — даже специальный праздник! И кто только придумал этот бред?       Стрелка медленно движется по циферблату наручных часов, будто замедляя время и затягивая всё, что можно затянуть. Дверь с громким хлопком открывается, тут же захлопываясь и закрываясь на два оборота ключа. Бакуго слышит, как Киришима скидывает обувь, вешает куртку на крючок, достаёт из карманов телефон, кричит:       — Я дома!       Как будто Бакуго не мог не заметить того, чего ждал весь вечер.       Нет, не ждал, а… скорее, он об этом думал весь вечер, чем ждал. Ему больше нравится думать так, чем хоть что-то действительно признать. Он терпеть всё это не может, а потому… зачем ему признавать обратное?       Пока Эйджиро переодевается в их с Катсуки комнате, сам Катсуки уходит на кухню, с облегчением осознавая, что тушёная говядина остыть не успела. Про то, что это любимое блюдо Киришимы, Бакуго старался не думать.       Это не романтика, этот вечер такой же, как все предыдущие и последующие — просто у них выключили свет, а значит… Бакуго устал что-то доказывать самому себе, потирая глаза и устало смотря на собственные руки.       За спиной слышатся тяжёлые шаги, которые, скорее всего, должны были быть бесшумными, но что-то пошло не так. Киришима ничего не умеет скрывать, но Бакуго уже привык к этому и почти не оборачивается, разбивая мечты парня о скрытности вдребезги.       Пока к Катсуки со спины крадётся «ниндзя местного разлива», он добавляет в свою порцию чуть больше перца, слегка добавляя и в соседнюю, задерживаясь на секунду, чтобы не сыпануть лишнего, когда его обвивают за талию крепкие руки, а горячие (и любимые) губы шепчут на ухо:       — Я дома.       Лёгкий поцелуй за ухом, смешок, явно дебильная акулья улыбка, а затем бакуговское и безумно раздражённое:       — Ещё раз так сделаешь, и я тебе всю перечницу высыплю.       Катсуки пихает его локтем в живот, на что Эйджиро смеётся и крепче стискивает парня в своих объятиях.       — А где «Добро пожаловать домой»? — наигранно обиженным голосом тянет он, получая очередной тычок под рёбра от Бакуго, который уже готов прямо в глаза сыпануть перца, лишь бы к его спине перестали притираться и говорить всякие глупости на ухо таким уставшим и тихим голосом, от которого в груди начинает что-то постепенно тлеть и заливать щёки предательским румянцем. Бакуго это бесит, но Киришиме на это плевать.       — Иди жри, — Катсуки снова хмурится, а Эйджиро смотрит на его сведённые к переносице брови и улыбается, понимая, что никакого «раздражения» нет и в помине, и Бакуго, скорее всего, просто устал.       Наконец, Бакуго выпускают из объятий, чмокнув на прощание в макушку, и, схватив сразу обе тарелки, тут же улетая в соседнюю комнату — к свечам. На кухне они, конечно, тоже были — света-то нет, но они были не в подсвечнике, а просто расставлены на блюдца там, где Бакуго нужно было освещение для готовки. Он думает уходя затушить свечи — от них остались одни огарки, но потом думает, что пусть горят, будет создаваться хотя бы какое-то ощущение того, что свечи действительно нужны для освещения, а не… он устал об этом думать, но до сих пор не верит сам себе.       Эйджиро садится на диван рядом с Катсуки, уже хочет щёлкнуть пультом от телевизора, чтобы включить что-то на фон, но затем сам над собой смеётся и просто откидывается на мягкую спинку, улыбаясь глупым мыслям, сформулировать которые не сможет, даже если его хорошо попросить.       — Приятного аппетита! — смеётся Киришима, цепляя палочками кусочек мяса с тарелки.       — Ага, — бурчит Бакуго, делая вид, что не смотрит на соседа по дивану.       Обычный вечер, обычный ужин, обычный полумрак, в котором волосы Катсуки отливают то рыжим, то каким-то тёмным, но это из-за тени. Он ловит взглядом каждое движение, каждый скошенный взгляд, который на него бросают, будто напоминая, что у него в руках тарелка с безумно вкусной едой, которую нужно съесть. А если не съест — его убьют. Наверное. Эйджиро никогда не проверял, но одного взгляда на Бакуго, который слишком ревностно относится ко всему, что делает, достаточно, чтобы тут же воспылать страстным желанием поглощать любую пищу в безумных количествах. Даже самую острую — по первости Бакуго забывал, что то, что он любит высыпать в блюдо половину перечницы, не очень нравится тем, с кем он собирается это блюдо разделять. Со временем привыкли.       Катсуки кажется, что тишина, разрываемая всё тем же (уже осточертевшим) треском свечей, жевками и редким внезапными смешками, уже давит ему на голову изнутри, но что сказать, он не знает — в горле застряли совершенно ненужные и бесполезные слова, которые он даже «просто так» никогда не скажет. Он вообще не любит говорить «просто так», а если что и вырывается, он рвёт и мечет, заставляя всех забыть об этом. Обычно говорит Киришима, но сейчас его рот занят явно не этим — он с жадностью голодного дракона жуёт и едва не урчит от счастья — Бакуго смотрит на него искоса, стараясь скрыть удовлетворённую улыбку.       Когда он успел влюбиться настолько, что ему хочется радовать этого человека? Бесит. Сколько бы лет они ни жили вместе — кажется, уже скоро третий пойдёт — он всё никак не привыкнет, что ему нравится видеть счастливое лицо Эйджиро.       Что за бред, думает Катсуки, ему нравится смотреть на его лицо в любом его состоянии. И это тоже признать до сих пор не получилось до конца — ему хватило, что он признался в чувствах, пускай и самому себе, пускай и сразу вслух. О таких мелочах он явно не собирается распространяться, вся эта ваниль кажется Бакуго глупой. И из-за этих чувств он ощущает себя полнейшим идиотом, а потому бесится.       — Как день прошёл? — первая «адекватная» фраза, которую только собирался озвучить Бакуго, оказывается произнесённой не им. Он в замешательстве, хмурится, поджимает губы, дожёвывает, усмехается очередной глупой мысли.       — Как обычно, — тянется к уже остывшей чашке чая, делает глоток, поворачивает голову и спрашивает в ответ.       — Да тоже, в общем-то. Без тебя скучно как-то, — Эйджиро слишком устал. Впрочем, как и всегда — любой рабочий день заканчивается усталостью одного из парней, которых упорно не хотят ставить работать в паре на постоянной основе. Видите ли, потенциал разный, а на то, что только Киришима может быть тем «напарником», который не пострадает от рук Бакуго, — всем, видимо, плевать. Ничего, скоро они не выдержат натиска этих двоих, которые уже устали получать один общий выходной на две недели работы.       Бакуго молчит, улыбается, позволяет себе чуть дольше посмотреть на лицо Киришимы, но не задерживаясь надолго, — и так в груди слишком тепло от одного осознания, что они сейчас сидят рядом, что у них, в идеале, будет завтрашний день, который он выбил как сюрприз (нет, конечно же, не к празднику, просто в другие дни ему отказывались давать выходной).       Чайник, к сожалению, уже успел остыть, его приходится подогревать, но это не важно. Сейчас всё кажется таким неважным, что вместо того, чтобы унести тарелки в раковину, Бакуго просто складывает их друг в друга, оставляя на столе. Странно, это даже не портит уютности этой комнаты.       Киришима лезет в телефон, что-то кому-то отвечая, и Бакуго надеется, что не замечает скользящего по себе взгляда, который сейчас уже просто невозможно отвести на чашку чая, чайник или осточертевшие свечи, с которых капает воск на подложку.       — Кстати, — будто они вели будничный активный разговор, резко, но слишком тихо шепчет Эйджиро, привлекая к себе внимание, которое от него никуда и не уходило. — Чем я заслужил ужин при свечах, м-м?       — Вырубил свет во всём ёбаном доме, — выдаёт первое попавшееся на ум Катсуки, понимая, что сказал совсем не то, что планировал. Бесит. Он сжимает ладони на собственной чашке с ещё недопитым холодным чаем, едва не разбивая ту.       — О, откуда ты знаешь, что это сделал я? — лукаво усмехается Эйджиро, убирая телефон в карман и вглядываясь в глаза Катсуки, наслаждаясь этим недопониманием.       И непонятно, шутка это или нет, у Бакуго внутри что-то щёлкает, и он смеётся. Тихо, расслабленно, и даже мило, так думает Киришима, прикрывает глаза, полуложится на диван, упираясь в него плечом и смотря в упор туда, куда ему так хочется и нравится смотреть — на Киришиму. Тот тоже хихикает в кулак, снова отмечая, что при свечах Бакуго совершенно другой человек — у него и цвет кожи кажется более тёплым…       Нежность переполняет обоих, но ещё никто не тянется за прикосновениями — хотя, кажется, что ещё пара минут, и всё обязательно случится, они снова утонут в объятиях, поцелуются, Бакуго снова начнёт отрицать, что ему это не просто нравится, а буквально жизненно необходимо, снова будет слишком сильно цепляться за спину Киришимы, когда тот его покусает за попытки скрыть очевидное, — всегда обещает «покусать», всегда кусает. И Бакуго снова соврёт, что ему это не нравится. Он часто заменяет слова, постоянно говорит не то, что на самом деле имеет в виду, но Киришима и не удержался бы с ним так долго, если бы не понял, что посылы куда подальше обычно означают смущение, пожелания скорой смерти — тоже, в сущности. За этим забавно наблюдать…       И именно поэтому Эйджиро прекращает смотреть и подаётся в сторону, сгребая Катсуки в объятия, из которых он даже если захочет — не выберется. Только яснее ясного, что он и не захочет вовсе, что ему это безумно нравится, что ему до чёртиков хорошо вот так лежать на неудобном диване в неудобной позе и обниматься с любимым человеком, бурча что-то про «чайник, который, сука, уже вскипит сейчас, и вообще, отпусти меня, придурок». Не отпускает, только сжимает крепче.       — С праздником, Катсуки, — Киришима тоже не очень любит конкретно этот день. И пробки вылетели, конечно, не по его вине… но раз уж всё так получилось, то почему бы и нет.       Когда Бакуго позволяют хотя бы лечь поудобнее, кутаясь в любимого как в тёплый плед, свечи уже истекают последними каплями воска и с тихим шуршанием затухают, переставая раздражать одним своим существованием и будто бы позволяя «отпустить себя».       За привычно-ласковым поцелуем Катсуки тянется уже сам, радуясь, что уже ничто не может осветить его краснеющее от такой банальщины лицо.