Тройничок здорового человека против тройничка курильщика (опиума)

Мирон просыпается резко, рывком — за невозможно-длинную, тягучую ночную секунду до — Мирон просыпается от жалобного полувсхлипа-полустона, тянется машинально, ладонью наобум, Со… Соня зарывается плачем в подушку, у неё жаркий вспотевший затылок и остро-остро в темный потолок торчит шейный позвонок, Мирон ещё не вдупляет — что, но уже тоскливой готовностью отдаётся в животе — кто. Мирон подтягивается к чужому затылку лицом, всем скулящим глубоко-глубоко внутри «ну что, Сонь, что такое, ну», и в следующий момент слепнет от боли. — Урод! — громко орет Слава и хуярит его затылком в нос. Очень, блядь, приятно. Мирон скатывается с кровати на пол и в процессе отбивает себе ещё и локоть — вдобавок. На полу холодно, а Мирон очень осторожно пытается открыть глаза. На ощупь лицевой скелет кажется целым, но хуй его знает, конечно. Кровь из носа просачивается сквозь пальцы и в ебучей темноте и тишине падает на пол живописными кляксами. Ещё попадает на футболку. Заебись, че. — Какой же ты урод, сука, — Слава садится на постели тоже — рывком, подтягивает к себе колени, одеяло Слава отпихивает от себя с выражением крайней брезгливости. То, что это именно Слава, Мирон не сомневается. Может он и урод, и поехавший, и ублюдок больной, ага, только вот Слава и Соня отличаются для него всем. Всегда. В ванной Мирон скидывает футболку под струю холодной воды, свет доставуче режет глаза, нос Мирон зажимает пальцами, а голову запрокидывает в потолок — Мирон ждёт Славу. С пакетом заморозки какой-нибудь, или с банкой из холодильника, не важно с чем — банкой, Слава же всегда приходит, притаскивает, помогает залепить позор пластырем, когда желаешь продемонстрировать навык обращения с колюще-режущими предметами (и едва не остаёшься без указательного пальца, «правильно, захуя он нужен вообще, да, Мирон Янович, в жопе ковыряться?»). Слава же… Слава вернулся, сука, запрокинутой башкой Мирон покачивает в смешном и колком удовольствии — он скучал. По Славе, по смешному и колко-лениво матерящемуся Славе, скучал, да. Странно только, что Слава не приходит — в ванную, с пакетом заморозки, и вообще не приходит. Кровь останавливается, вроде — Мирон умывается из пригоршни, ледяной привкус морозит зубы, а больше морозит подозрительная в квартире тишина, ну, а Слава-то где? Слава обнаруживается в спальне, но, что до пизды важнее — он обнаруживается одетым, неправильно как-то одетым — на выход. Слава даже куртку деловито в руках перебирает, карманы перетряхивает. Слава на Мирона очень целенаправленно не смотрит — вместо Мирона Слава с заметным беспокойством разглядывает провод от зарядки: в одном месте перетерлось почти, они с Соней… Мирон и Соня порешали, что неделю-другую на изоленте продержится точно, а теперь Слава с аккуратностью сапера прячет эту самую зарядку во внутренний карман куртки, и от этой мелкой хуйни (изоленту Мирон нашёл далеко не сразу, по ходу поисков он даже заикнулся о том, что проще было бы заказать новую зарядку, но получил по ебалу скомканными носками, чистыми, но все же, получил по ебалу носками и «завязывай мажорить, еврейчик»), от этой мелкой хуйни Мирона шарашит по мозгам. — Ты куда всполошился, Слав? — спрашивает Мирон, и от «Слав» ему делается даже легче дышать носом, и не так холодно (ну да, это Слава при параде, а он стоит в одних трусах, с расхуяченным носом и на общем нервячке, камон). Слава не поворачивается к нему с видимым, заметным усилием. Слава роется в кучке Сонькиных — своих — вещей, встряхивает, выворачивает наизнанку, да что за пиздец с ним творится… — Че потерял-то, Слав? — делает шаг навстречу Мирон, коммуникация наше всё, правда, Мирон делает шаг и ещё шаг к Славе поближе, но это выходит плохая затея. Слава оборачивается резко и не орет — плюётся словами: — Ум, честь и совесть! Ты… — Слава вдруг сильно тыкается ему в плечо ладонью, сильно и внезапно. — Ты урод, Мирош, пиздец какой… — Я к тебе дёргался, — говорит Слава через паузу. Говорит почти нормально, нормальным голосом, только куртку он надевает неуклюжими злыми движениями, не с первого раза попадая в рукава. — Я к тебе как из-под воды, давит, она… Она, сука, давит, не пускала меня, а я как из-за стекла, все равно, всё — вижу. А сделать не могу нихуяшеньки, а она смеялась, Сонька, а ты… У Славы телефон звякает коротко, громко, а у Мирона — по ощущениям — снова кровь из носа запросилась на волю, а и хуй с ней, пока, а Слава заканчивает поиск — из капюшона всрато-красной толстовки вываливается бумажник, Слава заглядывает в него мимоходом, быстро, а потом Слава отталкивает Мирона плечом и говорит уже из коридора. — Бабу себе, блядь, найди — и рожайте сколько влезет… сколько вылезет, нахуй! Входная дверь хлопает несильно, еле слышно. Кровь из носа не идет, здорово. Слава забирает зарядку от телефона, перемотанную зеленой изолентой и бабки, а больше Слава ничего не забирает, развод здорового человека против развода курильщика. Мирон курит в открытую форточку на кухне и смотрит, как Слава садится в подъехавшую машину. Уже не очень холодно без футболки; наверное, когда Слава приедет к Фаллосу МЦ, будет уже светло. Хуй знает. Мирон разрешает себе обижаться душой и ныть телом (в основном, конечно, чутка распухшим носом) все утро и половину дня. К четырем часам он отправляет Жене стикер с грустным попугаем и ставит её в известность (просит) об одноразовом (нет) рабоче-творческом прогуле — ничего особо важного, но в офис он не попадает никак, Жень, рожей не вышел сегодня. К пяти часам пополудни он начинает всерьёз размышлять, кому написать вместо Славы — Слава сообщений ожидаемо не открывает, но попробовать все равно приходится. Потому что, кроме Славы, вариантов-то оставалось, на самом деле, нихуя не «вариантов», а два. Фаллос МЦ или — прости, Господи — Замай. Посвящённых во всю ебанину ситуации вариантов, а то Мирон бы и Витю мог дернуть. И много кого ещё, просто «много кто ещё» не представлял, что Сонечка Мармеладова совсем не псевдоним, а очень даже самостоятельная личность. Замая Мирон решает оставить на крайний («Если возможно, да минует меня чаша сия; впрочем, не как я хочу, но как ты») случай и пишет Фаллену. Он пишет невозможно-нейтрально: «как Слава?», а Фаллен в ответ не пишет ничего целых полторы минуты, зато потом Фаллен ему набирает и с ходу начинает мерзковато предъявлять за «у меня так-то тоже личная жизнь имеется, дядь, хули вы разъехаться под утро решили, а». А потом Фаллен резко перестаёт выделываться, у него даже голос меняется — Фаллен этот говорит: «А он не рассказал мне ничего, сечёшь?». Фаллен говорит: «Буркнул типа — «хорошо повеселились, с мудаком еврейским на пару», и в комнате закрылся». «Ну, «мудак еврейский» — это явно не про Андрей-свет-Замаюшку сказано, поэтому мотай на ус», — говорит Фаллен и смеётся невесело, придурковато-натужно. «Я сваливаю сейчас, — говорит Фаллен потом с непонятной интонацией, — и ребят, если че, разверну. Ты Фиону свою если забирать не будешь, в башню из слоновьих хуев, так хоть перетрете за жизнь и смерть Прекрасной Дамы или за детей, убиенных во чреве матери, или как вы обычно развлекаетесь…» От шестого часа не то чтобы тьма накрывает, а так — Мирону действительно чешется в мыслях и руках обидой: он-то для Славы, он Славу, он в то стекло ебучее — лбом, пальцами, коленями. Он над Сонечкой не смеётся — не смеялся — ни разу, так, чтобы всерьёз. Он Сонечку тоже, а что — тоже, почему Слава так — «повеселились», «бабу себе найди»? — Женя подумала, что я бухал вчера, — говорит Мирон, когда Слава не открывает дверь. Мирон сам открывает дверь — спасибо Фаллену за ключи (не спасибо Фаллену за въедливо-цепкое «если он опять торчать начнет, я тебе нос на другую сторону переправлю, без обид» в догонку). Мирон открывает входную дверь ключами Фаллена, а дверь в комнату Славы — Славы, Сла-вы — он открывает со словами, — а я не стал ее сильно разубеждать, вот, напиздел лучшему на свете менеджеру из-за тебя, и нос болит, и локоть — между прочим. Слава обретается на застеленной кровати — пялится в потолок, те же спортивки, футболка та же, в которой он и свалил, телефон стоит на зарядке — зелёная изолента на месте, кровать застелена, Слава лежит неудобной напряженной шпалой, руки по швам, странно — стремно, как бы не загруженный чем — но… — Я не понял, ты за добавкой приперся, — Славу подбрасывает в воздух, зрачки у него цепкие, не размазанные, застеленная постель проминается под его коленями, — пусть все думают, что ты основатель бойцовского клуба, мм? «Вы знаете Оксану Фёдорову?» Слава смотрит внимательно, губы у него кривятся — Славе не идёт это выражение, как у мелкого хищного зверька, только Слава нифига не мелкий. Только Мирону насрать как-то делается на превосходящие силы противника — Слава дышит часто. Слава мотает головой в нелепой попытке сбросить его руку, блядь, даже если ему сейчас въебут — как же Мирон соскучился. Славины волосы даже пахнут по-другому, правда, Мирон наваливается сверху всем весом, всем напряжённо-взмокшим телом прижимает Славу к постели. Слава извивается под ним яростно, пихается локтями, пытается выползти, но. Но Мирон тычется подпухшим и чувствительным носом прямо ему в затылок, целует летуче и быстро за ухом, в волосы, в торчащую из ворота футболки вспотевшую шею, и Слава не хуярит его с размаха. Слава даже сам помогает стянуть с себя штаны. Ебать его насухую — даже вот такого, глухо и просяще матерящегося Мирону в ладонь, облизывающего Мирону пальцы, сильно вздрагивающего лопатками от одного прикосновения к заднице — нельзя. Нельзя, нельзя, нель-зя, Мирон теряется в этой мантре, бессмысленном сочетании звуков, нель-зя, сука, сука, какой Слава под губами и руками горячий кожей, мурашками идёт весь, футболка задирается до лопаток, на спине у Славы мелкие волоски встают дыбом, а Мирон, кажется, роняет стоящий на зарядке телефон, зелёная изолента беззвучно крякается на изломе, кто, блядь, вообще убирает гондоны под кровать, Сла-ва? Смазки на гондоне мало, у Мирона саднит в животе от того, как Слава его сжимает. Слава сжимает его до белой под веками боли, до по-смешному остановившегося вдоха, ебать Славу все ещё нельзя. Славу можно трогать занемевшими от колючей непонятной нежности пальцами — за подтянувшийся напряженный живот, за бёдра, за вспотевший затылок. Славу можно протаскивать щекой по застеленному, гладкому — до горячей красноты щекой, до сухого зажмуренного всхлипа. Можно дрочить Славе рваными, неаккуратными движениями, постоянно сбиваясь на смешной и глупый звук — что-то среднее между «ы» и «я тебя люблю». Можно. Можно. Когда Мирон возвращается после экстремально короткого душа (с горячей водой в этой локации определенно какие-то проблемы) и скидывает край полотенца с лица (будем считать, что это полотенце не Фаллоса МЦ, ну бога ради), Слава сидит, завёрнутый в простыню. Голый, в непонятно за каким хреном содранной с кровати простыне, он похож на алкоголика из старых советских фильмов или на больного душой Гоголя, которого сейчас будут брить налысо и топить (лечить) в ледяной ванне. У Мирона остаточной волной перекатывается под кожей «хочу». Хочу такого, и такого — тоже, и так, и в мокрой простынке, и бритого, и пьяного, и береме… — Она не совсем ушла, — говорит Слава, — я знаю… Она теперь всегда хочет, на постоянку, че ты натворил, жидяра. — Она думает, что ты ее любишь, — говорит Слава с деланным спокойствием трудным, — и не то чтобы безосновательно, да, ты реально позвал врача к беременному, сука, мужику, че, где там наш миллион долларов, как у медицинского мира с ебалом — порядок? — Она, — говорит Слава и длинными своими пальцами дергает на себе всратую простыню, — она, блядь… — Она это ты, Слав. Ну что, Игорь Сергеевич, — «интеграция», хули? Слава морщится заметно, ярко, простыня соскальзывает с одного плеча — и Мирона бьет по голове идеей. Даже не конкретно прям «идеей», а смутным проблеском, и он с некоторым внутренним смущением вспоминает, как пару лет назад без задней мысли открыл подаренную кем-то книгу… — Вставай, — говорит Мирон и старается сохранить максимум серьезности лицом и голосом, — будем освобождать твою внутреннюю богиню, Слав.