Настоящее

      Геополитика — несомненно, важный и интересный элемент управления деревней. Сану была лучшей, на нее полагались.       Но жизнь шиноби, как правило, была коротка, даже несмотря на то, что мировой уровень жизни (и ее продолжительности) повысился, как только Четвертая мировая была завершена. Молодняк подрастал им всем на смену, чтобы тенденция оставалась таковой. Юные послы, которых их незабвенный Каге вписал в ее ученики, успешно справлялись со своей ролью, но длительные миссии никогда не проходили без инцидентов.       Напасть на послов — нечто гораздо худшее, чем оскорбление. Им не повезло нарваться на нее.       — Черт, это же жена Пятого Райкаге!       Что, черт возьми?! Даже если их лица исказились в ожидании неприятностей, мягко говоря, она не могла простить им допущения даже мысли, что они должны были определять ее через кого-то.       Сильнее всего им не повезло ее разозлить. Целым никто не уйдет.       — Меня зовут Йоджиро Сану! — улыбнулась она, но было в этой улыбке нечто неуловимо коварное, что заставило безымянных разбойников пересрать. — И я равна по силе своему мужу! — она выбьет из них всю чертову дурь.       Сваливая в кучу последнее избитое тело, которое, на их счастье, все еще дышало с переломанными ребрами, женщина облегченно вздохнула: это была отличная разрядка после напряженной миссии. Ее ученики, казалось, не разделяли ее легкости, но это было не так важно.       — Сенсей, мне кажется, нам всем надо отдохнуть.       — В могиле отдохнем, ребятки. А сейчас — марш домой, — властным тоном скомандовала она. И возражать никто бы не подумал.       — Хай!

***

      Листочки, листочки. Тяжело написанные документы — ну какой идиот все так перегружает терминами? можно же матерным, и все свои поймут — давались ей со скрипом после неспокойного дня. Им всем было тяжко после инцидентов с диссидентами. Нельзя было терять лицо, выражать беспокойство и вообще как-то реагировать, что, честно говоря, просто выводило ее из себя. Она сняла очки, даря глазам желанный отдых.       По-хозяйски забравшись на стол, она, положив ногу на ногу, рассматривала сухой текст. Ожидание было тягостным и растянутым, казалось, на столетия. Даже Сану, практически не меняющаяся внешне со своего созревания, подумала, что постареет за такое время. Возможно она правда ощущала себя так.       Но когда дверь распахнулась, это чувство пропало. Оно всегда пропадало, когда Йоджиро видела Даруи.       — Добро пожаловать, — прокомментировала Сану его появление, рассматривая его, смещая взгляд и видя, наконец, что за ним никто не войдет. Какая редкость.       — Могла бы сесть в кресло, — вместо приветствия обозначил он, и это говорило больше, чем могло показаться. Он имел в виду свое кресло. Кресло Каге.       — Ну зачем же, — она хотела бы развить мысль, но быстро вспомнила о том, сколько она тут сидела: — Ты задержался. Неужто возраст дает о себе знать, и ты становишься медлительным?       Не то, чтобы он не был таковым, будучи довольно ленным по своим манерам, но стихия молнии в какой-то мере обязывала. Она не могла не подстегнуть.       Даруи устало ухмыляется, проходя вглубь и снимая атрибуты каге. Вздыхает, и в том есть какая-то ошибка, потому что в кабинете стынет ее запах. Самый приятный, неяркий; неуловимо, но приятно опасный. Такие вещи заставляют его вспоминать, когда еще он вдыхал этот аромат, насыщаясь им глубокими вдохами, запоминая, теперь не способный спутать его с чьим-либо еще. Эти жаркие ночи…       — Однако, надеюсь, — продолжает она, не отрывая глаз от его силуэта, — есть дела, в которых ты по-прежнему не слишком быстр, — подходит ближе, сокращая расстояние, облизывает губы, алые, как кровь.       Это сигнал. Давно уже так принято между ними.       — Возможно, это тебе надо догонять меня? — он не даст ей ответить — наверняка будет саркастичной, как всегда. Поэтому Даруи не допускает того, целует глубоко, как хочет пить после попойки, как хочет заслуженного отдыха. Как хочет ее, несмотря ни на что, целиком и полностью.       Она отвечает, кажется, будто прилагает столько же усилий, как и он, и это превращается в дружеское соревнование: кто сильнее, кто быстрее. Только побеждает не дружба, а любовь.       Он целует ее шрам на губе, и ловкие пальцы, справляющиеся до того с креплениями одежды, замирают — боже, он знает ее так хорошо, в том числе все эрогенные зоны. Слегка окрашенные в фиолетовый и завивающиеся на концах волосы липнут к шее, когда ей становится жарко. Не обязательно снимать одежду.       Она сама поворачивается лицом к столу, чтобы найти опору и было удобнее. Ее пальцы зарываются в его блондинистые волосы, и тихий стон срывается с исцелованных губ, когда он проникает. Чужое тепло и жар согревают ее, она чувствует пульс, свой или чужой, и груз ответственности, проблемы отходят на задний план. Есть только настоящее, которое делает ее такой счастливой.       Это эйфория, это темнота в глазах и стучащая кровь висках, влага между ног и чужие пальцы.       — Быстрее, — просит она. И он находит в себе силы дерзко улыбнуться (сейчас Сану наплевать), находит новый ритм, в конце концов послушный.       — Черт, я… — шепчет он ей на ухо.       — Да, я то… — она не договаривает, стискивает зубы, щелкая ими. Мелко дрожит, переживая оргазм и чужое тепло в животе, когда он толкается в нее.       — Ну и как? Я не слишком быстр? В следующий раз могу и не ускоряться… — он обвивает ее руками, крепче стискивает женщину в объятиях, не желая отпускать.       — Ты чертов зануда, ха? — она сдувает прядь, выбившуюся из прически. — В прочем, мы пришли к финишу одновременно.       — Нам обоим нужен приз?       — Ну, лично я вручу тебе его сегодня ночью.       — Чертовка.       — Да, мы отличная пара, — она отстраняется, чтобы подтянуть спущенные шорты. Со вздохом, ее муж не отстает, но все равно отнимает ее позже, не желая терять контакт.       Дверь распахивается, когда он спускается к ее шее шептать, какая она замечательная, и все еще юноша удивленно смотрит с порога, держа в руках кипу бумаг.       — Я… зайду позже, — делает правильное решение Омои. И захлопывает дверь ногой, потому что только они свободны.       Немая пауза воцаряется в кабинете, пока Йоджиро первая не говорит:       — Ты не запер дверь. Опять, — она смотрит укоризненно и, видимо, недостаточно весело, чтобы он понял наигранность.       — Кхм, извини.       — Сегодня ночью будешь извиняться, — Сану имеет наглость укусить его в шею, чтобы потом лизнуть это место. Они стоят в объятьях, единые, цельные сами по себе, но радостные, что есть друг у друга. Сану жмурится, как котенок на солнце, трется лбом о чужую ключицу. Комфорт, тепло — она все это чувствовала бы не только в этом не запертом кабинете, но и на главной площади, где снует народ.       — Но вообще-то, ты моя жена. Имею право, — и, черт возьми, он прав. Потому что она тоже имела право.       — Пф-ф. Дурак, — Сану целует его, обнимает, и уходит домой приводить себя в порядок.