сигарета. мы вышли перекурить.

После концерта Женя пробирается за кулисы, чтобы встретить Антона прямо у гримерки и вместе поехать домой. Он никогда особо тесно с шастуновскими коллегами не общался, поэтому зайти сейчас в комнату, откуда доносятся смех и восторженные обсуждения прошедшего мероприятия, не решается. Стоит в коридоре. Минут пятнадцать стоит, после чего в коридор вываливается шумная компания. Но среди них Шастуна он не находит. — О, Калинкин, привет, — здоровается, если ему не изменяет память, Сережа и протягивает ему ладонь для рукопожатия. Калинкин терпеливо пожимает руки всей мужской части компании. — Щас твой Шастун выйдет. Они уже собрались почти. От этого «они» начинает колоть где-то в груди. Антон там не один. Ещё раз проанализировав состав уже выходящей из здания компании, Женя понимает, что он там с Поповым. Зубы невольно сжимаются. Но он глубоко дышит, стараясь успокоиться и упорно отгоняя от себя такие ненужные мысли. Калинкин ревнует. Безумно. Закатывает дома скандалы, кричит, плачет, бьет посуду. Запрещает Шастуну общаться с Арсением. Так же, как когда-то делала Кузнецова. Вот только ее это не спасло и он ушел. И Женю не спасет, он это чувствует. Проходит пять минут, семь. Дверь не открывается, из-за нее не выходит веселый Антон, который обнимет, поцелует, скажет, что скучал, а потом всю дорогу до дома будет рассказывать про концерт с таким восторженным детским видом. За дверью тишина. И в коридоре тоже. А внутри отчаянный мысленный крик. Еще в течении минуты он по крупицам собирает остатки самообладания. Натягивает улыбку и распахивает дверь. Улыбка исчезает с лица. А Шастун отскакивает от Попова. И смотрит, смотрит на Женю, пытается словить хоть одну эмоцию, одно движение. А ловить нечего. Калинкин не кричит, не плачет, ничего не бьет, никого не бьет. Стоит и глядит на Антона. Не с изумлением, не с разочарованием, просто смотрит. Хочет проснуться и увидеть рядом Антона, который поцелует его в кончик носа и скажет «доброе утро». А Шастун хочет броситься Жене в ноги и умолять простить его. Калинкин разворачивается и уходит. Из гримерки, из крокуса, из жизни Антона. Но тот нагоняет его у выхода. Женя достает из кармана помятую пачку сигарет. Спустя пару секунд они уже стоят у черного входа и молча курят. Что тут говорить?

Сигарета. Мы вышли перекурить.  Пачка потрепанная Как наша жизнь. Пустые разговоры. Зачем они нам? Все и так понятно по моим глазам.

Калинкин смотрит на него долго-долго и, сделав очередную затяжку, приближается и выдыхает прямо в губы, а затем целует. Даже не целует, а просто на несколько секунд прижимается к его губам. И отстраняется. Улыбается, а у самого слезы застыли в глазах. Снова затягивается и выпускает дым, надеясь хоть так спрятать свое лицо от лишних глаз. И уходит. Выкуривает одну, другую, третью. Весь насквозь пропитывается едким запахом. Но все идет и идет, и, честно, плевать куда. Приходит в какой-то парк или сквер, хуй его знает куда. Садится на лавку и смотрит на луну через ветки деревьев. Хочется кричать, но он молчит. Слезы градом катятся по лицу. Женя делает новую затяжку.

Ложь, боль. Знаю, сама виновата. Не удержала контроль. Люди уйдут, И лишь сигарета с зажигалкой меня поймут.

Калинкин в душе не ебет, что ему теперь делать, куда идти. Жил он до этого с Антоном в его квартире. Достает телефон и отправляет кучу одинаковых сообщений с просьбой пустить к себе пожить хотя бы на первое время. Прячет его обратно в карман и достает сигарету. Последнюю. Не только в пачке. Последнюю в его жизни. Это слишком яркое воспоминание о Шастуне, курящем при любом удобном случае. Женя больше не плачет. Не может. Смотрит куда-то вперед и курит. Не думает ни о чем, голова абсолютно пуста. Устал думать, устал плакать. До безумия хочется спать. И кажется, что, когда проснётся, все снова будет как раньше. Снова будет хорошо.

Сигарета сожжена до фильтра, Обжигает пальцы. Прямо как в фильме. Сигарета последняя в пачке, Не осталось больше никаких заначек. Сигарета такая приятная, Что же мне делать с любовью необъятной К курению и к нему?