Сборник драбблов

Гарри совсем не силен в выражении симпатии. Вместо флирта и поцелуев он предпочитает синяки и укусы.

Гарри и сам не понимал, почему все его существо реагировало на него именно так. Вот он – совершенно спокоен и безмятежен, но стоит в поле зрения попасть Малику – глаза наливались кровью, разум затуманивался от непонятного чувства, а по венам растекался адреналин. И злость. Непонятная, отчего-то только все больше разгорающаяся злость, вызванная одним лишь взглядом. Все внутри Гарри буквально кричало: «Иди! Возьми! Сделай больно, сломай, разрушь». И Гарри всегда слушался. Еще в самом начале Малик пытался сопротивляться – вырывался из цепкой и болезненной хватки, брыкался, кусался – но не понимал, что этим лишь больше раззадоривал Гарри. Все эти движения лишь еще больше вызывали нездоровые желания. Гарри нравилось смотреть, как от его пальцев на теле Малика оставались синяки – некоторые были уже далеко не первой давности и смотрелись завораживающе: сине-фиолетовые, с точным отпечатком его рук. Гарри с каким-то извращенным удовольствием давил на них, и звуки боли, что издавал Малик, были симфонией для его ушей. То, что он делал с Маликом, было искусством, а не банальным избиением, как делали многие другие. Просто бить по лицу и телу не приносило Гарри никакого удовольствия. К тому же, лицо Малика он никогда не трогал – уж больно красивым оно было. А совершенным оно становилось, когда на нем отображалась боль, а с губ слетали глухие стоны. Один раз Гарри слишком сильно вывернул его руку, и Малику пришлось прикусить губу, чтобы не заорать. Видимо, он слишком перестарался, потому что в следующее мгновение из нижней губы поползла струйка красной, словно флуоресцентной, крови, и Гарри буквально озверел от ее вида. Он толкнул Малика в противоположную стену туалета и легонько приложил головой о кафель, на что тот лишь глухо завыл. А потом Гарри, словно изголодавшийся по питью странник, присосался к нижней губе парня, высасывая кровь  из нее и требуя еще. Привкус металла разжигал аппетит, разжигал желание, которое невозможно было игнорировать. Малик пытался кричать, но один раз чуть не задохнулся, когда Гарри грубо зажал его рот рукой, и после этого больше не пытался. Просто он знал – лучше потерпеть эти мучительные минуты, чем отключаться и снова приходить в себя от недостатка кислорода в легких. Малик действовал на Гарри как красная тряпка на быка, и он не знал, почему его внутренний монстр выбрал именно его. Возможно, дело было во взгляде этих больших глаз – если изо рта вырывались глухие крики, то взгляд всегда оставался одинаковым – безмолвная стойкость, сила, мощь. Взгляд сбивал с толку, поэтому Гарри очень редко осмеливался смотреть Малику в глаза, предпочитая уделять внимание открытым участкам кожи и мычаниям. Малик садистом не был, и им не стать идеальной парой – мазохист и садист. Единственная причина, почему Малик все это терпел – понимание, что у него нет выбора. У Гарри была идеальная репутация, он приносит школе победы, популярность, в глазах всех остальных Гарри был сущим ангелом во плоти. Так что никто не встанет на сторону неизвестного, серого паренька, никто попросту не поверит. Да и сам Малик знал, что у других, у его собственных родителей было полно других забот, куда более важных, чем один извращенный выпускник, который кайфует от пожирания и причинения боли Малику. И если все это время Гарри не понимал природу своих чувств к Малику, то после утреннего происшествия все стало на свои места, и осознание оказалось настолько смехотворным, что Гарри еле подавил в себе желание глупо, истерически захихикать. Боже, он месяцами изводил себя, пытался понять, что в нем не так, боролся с внутренними демонами, а причина оказалась настолько глупа и несерьезна. Стоило только увидеть кого-то чужого, посягнувшего на личное пространство его Малика. Стоило только увидеть прикосновение к желанной коже. Стоило только увидеть его улыбку, предназначенную кому-то другому. И все. Шум в ушах, побелевшие костяшки пальцев, плотно сомкнутая челюсть. Взгляд почерневших глаз, не предвещавший ничего хорошего. В этот раз Гарри даже не соблаговолил подождать, пока Малик окажется один. Он просто сорвался с места, грубо отодвинул чужака, осмелевшего посягнуть на его парня, и взял Малика за локоть, потянув за собой. Пока они шли, в голове Гарри крутилось лишь одно: «Контролируй себя, контролируйконтролируйконтролируй», потому что он чувствовал, что может сделать что-то непоправимое. Добравшись до места, коим оказалась какая-то маленькая комнатка, Гарри со всей силы толкнул Малика в стену и закрыл двери. Он весь горел. Буквально. От кожи разве что пар не шел. Он схватил Малика за тонкое горло и сжал его, любуясь, как парень начал краснеть и глотать воздух ртом. Красиво. У Гарри кружилась голова от осознания, что он держал в собственных руках саму жизнь парня. Что еще чуть сильнее сжать – и Малик может больше никогда не вдохнуть воздуха. Когда он грозился задохнуться, Гарри отпустил его, и тут же прижал своим телом, не давая ни сантиметра пространства. Смотрел на выпирающие ключицы, поднял кончиками пальцев низ футболки, осматривая прекрасное смуглое тело, сплошь покрытое темными багровыми синяками в форме отпечатков его пальцев. Зрелище было поистине прекрасным. Волшебным. Нереальным. Гарри снова больно нажал на один из самых свежих синяков, и Малик зашипел, начиная вырываться. - Глупый, - прошептал Гарри, другой рукой убирая прилипшие черные волосы от лица. – Глупый Малик. А потом  прижался своим ртом к плотно сжатым губам парня. Когда Малик отказался разжимать их, Гарри прошелся ногтями по его спине, на что парень прокричал прямо в его рот. Когда их языки соприкоснулись, Гарри почувствовал такой выброс адреналина, какой не чувствовал даже когда оставлял следы укусов на животе Малика. Это было что-то другое, что-то новое, что сносило крышу не хуже синяков. Сопротивление Малика возбуждало так сильно, что Гарри пришлось сжать собственный пах рукой, чтобы позорно не кончить в штаны прямо здесь и сейчас. Малик оказался горьким на вкус, как ликер, смешанный с сигаретным дымом, и в этом что-то было. Гарри буквально выпивал парня, обхватив его язык губами и сося, будто это – то, что было жизненно необходимо. Он оттягивал черные волосы, больно, прикрывая глаза, когда слышал скулеж, и присасывался к шее, мечтая оставить напоминание о себе на каждом доступном участке кожи. Он кусал губы Малика до крови, потом слизывая их до последней капли, чувствуя, будто высасывает из него жизнь. Гарри понимал, что то, что он делает – не нормально, это натуральное извращение, но от осознания лишь сносило крышу еще сильнее. Поцелуй с привкусом крови был чертовски возбуждающим. Малик на вкус был не похожим ни на кого другого, и его хотелось просто выпить до последней капли. В какой-то момент до безумия захотелось взаимности. Хотелось, чтобы Малик почувствовал то, что Гарри чувствовал каждый раз, находясь с ним – желание, опьяняющее все существо, страсть, эмоции. Поэтому Гарри решил поменять тактику: заменил укусы на поцелуи, настоящие, реальные поцелуи; одна рука медленно гладила темные волосы, другая – водила пальцами по синякам, не надавливая, а будто успокаивая, залечивая. Он вжимал тело парня в стену, делая дразнящие, медленные вращательные движения тазом, языком очерчивая контур губ и ряд зубов. Зейн Малик. Это будто долбанная зараза, которая въелась в кожу и отказывалась исчезать, что бы ты ни делал. Когда Гарри почувствовал неуверенные отклики со стороны парня, тело вспыхнуло жаром с новой силой, появилось окрыляющее чувство какой-то эйфории. Он обнял Малика так сильно, будто просто хотел слиться с ним воедино. И продолжал целовать, целовать, целовать. Крышу снесло, поцелуи становились все глубже и жарче, влажные, хлюпающие звуки звучали до неприличия пошло в маленькой комнатушке, и Гарри понял, что влип. Стайлс понимал, что то, что он делал, было плохо, неприемлемо. И он точно не заслуживал какого-либо шанса. Зейн был вправе ударить его, избить, растоптать и наорать. И уж точно он не обязан был отвечать взаимностью, но… - Зейн, кажется, ты мне безумно нравишься.