Перемены

***

      Мадам Юй с самого начала поняла, что что-то не так. С того момента, как впервые услышала возглас Вэй Ина после истории с Черепахой-Губительницей: «Где Лань Чжань?!». Конечно, не в привычках такого человека было церемониться с тем, как именно он называет даже самого почитаемого юношу, но сейчас в голосе сквозило искреннее волнение и ни капли насмешки. Вдвойне странно для Вэй У Сяня.       Впрочем, тогда женщина все списала на тот факт, что Вэй Ин и Лань Ван Цзи провели вместе неделю на волоске от смерти, из последних сил поддерживая друг в друге жизнь. И еще много чего списала на это. Да и Цзян Чэн не только с ней говорил о смерти Главы Ордена Лань, и даже у Вэй Ина когда-нибудь должна была проснуться совесть.       Но сейчас все явно не вписывалось в концепцию «Двое в одной лодке плавали». Потому что всего минуту назад нарушитель покорно валялся на полу под ударами Цзы Дяня, терпя ради того, чтобы никто не тронул Орден. Девушка из клана Вэнь неоднократно повторяла что-то уничижительное по отношению ко всему, что и кого встречала в Пристани Лотоса, и лишь вздувшиеся до белизны сухожилия на руках Вэй Ина показывали, как он зол. Оскорбление, произнесенное Ван Лин Цзяо в адрес Лань Ван Цзи было даже безобиднее. Мало ли, кому еще досталось прозвище «мятежник и злостный бунтовщик, которому место у ног господина Вэнь вместо коврика». Кажется, это вообще была любимая фраза фаворитки господина.       Сказать, что Вэй Ин вспылил — не сказать ничего. Он даже не разгневался: никто из собравшихся никогда в жизни не видел чего-то подобного. Даже искажение Ци не выглядело так жутко. Ван Лин Цзяо не успела и договорить, когда только что не шевелившийся от боли юноша вдруг дернулся, приподнялся (обе служанки мадам Юй синхронно выпучили глаза, ибо видели, что Цзы Дянь явно размолотил спину наказуемого в месиво), не поднимая головы, что из-за растрепанных и упавших во все стороны волос выглядело еще более устрашающе, и произнес так, что даже у видавших виды адептов Вэнь похолодело все нутро:        — Не смей… Подстилка… Не смей так о нем говорить!..       Шипение, крик, угрожающий полушепот — ничем по-отдельности это нельзя было назвать. Комната вмиг буквально пропиталась такой жгучей и душащей яростью, словно прямо от центра комнаты разлетелось пламя. А потом таки разлетелось…       Оно не сжигало вещи, но явно опаляло что-то внутри людей. Мадам Юй инстинктивно кинулась к сыну, когда от фигуры его названного брата во все стороны рванул эфемерный золотой огонь. Судя по всему, это были духовные силы Вэй Ина, и трогали они только себе подобные духовные силы окружающих. Юноша выглядел ничего не соображающим и полностью сосредоточенным на обидчице — но каким-то чудом он заметил рывок хозяйки Пристани Лотоса. Иначе почему все адепты ордена Цзян в помещении перестали ощущать на себе обжигающее пламя?        — Мама… — пролепетал Цзян Чен, во все глаза вытаращившись на названного брата, — Ч… Что это?       Мадам Юй покосилась на него, тут же снова взглянув на Вэй Ина. Она была опытной заклинательницей, даже досконально знала, как работает техника Вэнь Чжу Лю (и лишь из принципа честной борьбы ее не освоила). Но с подобным сталкивалась впервые.       Вэй У Сянь теперь уже не обращал внимания ни на что, кроме Ван Лин Цзяо, в ужасе таращившейся на него. Со спины никто из адептов не видел его взгляд, но потоки ярости и, видимо, годами сдерживаемой обиды ощущались даже явнее, чем при искажении Ци. Мадам Юй сама не поняла, почему вдруг захотела, чтобы это прекратилось — Вэй Ин, похоже, сразу направил поток своей ярости на конкретного человека, и ордену Цзян ничего не угрожало. А вот самому юноше — очень даже.        — Запомни на всю жизнь, подстилка, — голос Вэй Ина раздвоился и звучал, как нечто абсолютно демоническое, вымораживая душу, — Ни Лань Чжань, ни орден Цзян, ни моя мать, — сердце мадам Юй едва не остановилось. Ее воспитанник говорил точно не про свою родную мать, о которой Ван Лин Цзяо упомянула в самой легкой и давно привычной форме. Уж точно более легкой, чем сотня оскорблений в адрес… — Никто из них не заслужил даже упоминания такой тварью, как ты. Если еще хоть раз, хотя бы в мыслях ты посмеешь отозваться о них так, как сейчас, это будет последним, что ты сделаешь, прежде чем отправиться в ад.       Возможно, чистого ужаса служанки бы хватило. Возможно, Вэй Ин бы успокоился, решив (вполне справедливо), что она примет угрозу к сведению. Но орден Вэнь никогда не умел вовремя останавливаться.        — Госпожа! — ворвавшийся в комнату адепт упал на колени прямо на пороге. Его, не готового ни к чему, кроме стандартных разборок с применением Цзы Дяня, смело с места силой и ярким светом.        — Что случилось?! — не своим голосом крикнула мадам Юй, радуясь поводу не смотреть на слепящий ураган. Даже шок уступил место беспокойству, ибо в Юн Мэне существовало правило для всех адептов, служащих непосредственно в доме Главы: входить без стука и, тем более, врываться можно только в самых крайних случаях. Самые крайние — это угрожающие жизни всего Ордена.       Адепт попытался подняться, но, как и все в комнате, не нашел сил на что-то большее, чем стоять на карачках и щуриться. Только повторный крик заставил его, из всех комментариев к происходящему не-матом произнесшего только «Что это?», вздрогнуть и повернуться к Цзы Юань.        — Ах, совсем забыл! — воскликнул парень, явно понятия не имеющий, что сейчас в его голове более пугающее: увиденное только что или принесенная новость, — Орден Ци Шань Вэнь… Их корабли входят в пристань… Они собираются атаковать!       Прежде, чем до остальных дошел смысл того, что выпалил адепт, и госпожа Юй смогла хоть слово произнести, по всей комнате прошла дрожь от звука, который с очень большой натяжкой можно было назвать голосом. Это был глубокий гул, пробирающий не то что до костей — до атомов, и гул говорил:        — Я вижу, орден Ци Шань Вэнь не умеет придерживать коней. Что ж, вы сами напросились…       И в следующую секунду золотой ураган просто прошагал к двери, от которой отползли, прижавшись к стенам, все, открыл ее и вышел. Вернее, все это делал Вэй Ин, но он был в центре такого яркого свечения, что легче было говорить о них вместе, чем пытаться разглядеть более четко его фигуру. Ван Лин Цзяо, объект, собственно, самого срыва, то ли легла на пол, то ли растеклась — иными словами, человека она мало напоминала. Да и дела до нее уже никому не было.       Цзян Чэну потребовалось несколько минут, чтобы в голове появилось что-то помимо «Что за хрень?!». А именно: он все еще загорожен рукой матери, а Вэй Ин, похоже, решил в одиночку отбить атаку на Пристань. Когда Цзян Чэн высказал все это Юй Цзы Юань, она нахмурилась еще сильнее и произнесла с нечитаемыми эмоциями в голосе:        — Он справится с этим. Но эта техника… Она может просто сжечь каналы духовных сил таким безумным выплеском энергии.       Юноша поперхнулся воздухом. Вэй Ин опять собирается сделать что-то, что наверняка его покалечит? И никто… Вообще никто не в состоянии это предотвратить?       Цзян Чэн не знал, что делать. Он просто вскочил на ноги, как только представил жуткую картину сгорающего изнутри брата, и, игнорируя всех, кто хотя бы пытался ему препятствовать, вылетел из помещения в ту же дверь. Мгновением позже то же самое сделала госпожа Юй, крича, чтобы он не смел туда соваться, а остальные просто остались внутри, не уверенные, что смогут еще раз увидеть это.       А видеть было что. Остолбеневший прямо на террасе Цзян Ван Инь не знал, куда вообще смотреть. В одной стороне валялся обожженный, даже, скорее, закопченный Вэнь Чжу Лю. Очевидно, он пытался противостоять Вэй Ину, но банально не успел. В другой адепты ордена Цзян метались туда-сюда, хотя не выглядели ни ранеными, ни покалеченными — только запуганными.       А прямо над пристанью завис уже не смерч, а шар из чистой энергии, в переплетениях которого урывками проступали черты Вэй У Сяня. Временами он взмахивал рукой, и из шара вылетало что-то, похожее на хлыст. Удар проходил на огромное расстояние, и перед пристанью пылал целый ряд кораблей. Запах горелого дерева разносился ветром, но ни одна искра не заставила вспыхнуть даже листочек в Пристани Лотоса, тогда как армия Вэнь горела вполне натурально. Но на это зрелище долго любоваться не получилось, да и смысла никто особо не видел. Сгорят и сгорят. Глупая смерть.       Цзян Чэн вцепился в ограждение и, забыв про боль в глазах (попросту ее игнорируя), смотрел. На то, как постепенно в круговороте света проявляется фигура, и кажется — тонкая, как палочка благовоний. В груди сворачивается страх, или даже ужас. Он не боится того, что сгорит Пристань — ибо огонь не трогает ее. Он боится, что сгорит Вэй Ин — и от этого, от самой мысли ноги подгибаются.       Пусть Вэй Ин и вспылил из-за Лань Ван Цзи. Глупая ревность, зародившаяся в момент, когда брат защитил адепта клана Лань, сейчас отошла на второй план, вытесняемая осознанием, что прямо в эту минуту Вэй У Сянь защищал их, тех, кого назвал своей семьей. И Цзян Чэн не уверен, что, оскорби Ван Лин Цзяо кого-то из этой семьи вместо Ван Цзи, этого срыва бы не случилось.       Цзян Чэн смотрит, как горят корабли Вэнь, ряд за рядом. И думает, что Вэй Ин вовсе не от одного благородного порыва так психует. Вспоминает, как за спиной и в лицо брат вечно слышал пренебрежение, оскорбления. Как не получал той любви и заботы, которую — неоспоримо — дала бы Цан Сэ Саньжень, которую едва пытались восполнить шицзе и отец, но заветного «мама» уже много лет с уст Вэй Ина не слетало. И когда он назвал так Юй Цзы Юань, годами убеждавшую, что его происхождение — непреодолимый барьер, это было больше, в тысячи раз больше, чем кто-либо мог подумать.       Вэй Ин устал слышать, что они не семья. Вэй Ин устал закрываться в стенах клетки из правил, орденов, приличий. И от осознания, что он готов был сейчас заживо сгореть, лишь бы больше не терпеть все это, Цзян Чэн чуть ли не сломал сжавшимися пальцами ограждение.       А тем временем кораблей не остается. Люди, попрыгавшие в воду, боялись выбраться на берег — они стали бы живой мишенью — и на свой страх и риск плыли в противоположную сторону. Они надеялись убраться подальше от взбешенного Вэй Ина. Цзян Ван Инь думает, что было бы неплохо им научиться нырять, но орден Вэнь не уделял должного внимания тренировкам и оборудованием мест, где можно научиться долго плыть под водой. Потому они не ныряли, и золотой хлыст настигал тех, кого мог. И горели они негасимым пламенем, поскольку вода не могла повлиять на духовные силы. Цзян Чэн слышит крики, видит обугленные тонущие тела, языки огня и чувствует запах горелой плоти. Однако ему нет дела ни до кого из умирающих. Он ждет окончания всего этого не для того, чтобы больше не слышать и не видеть страданий тех, кто собирался уничтожить его дом. Просто чем дольше Вэй Ин был в таком состоянии, тем сильнее был страх за него самого.       Остатки Вэнь затухали. Мать и сын ждали, вглядывались вдаль, может, орден врага собрал больше? Может, решил не недооценивать и отправил подмогу, которая стояла в засаде? Не то чтобы они могли нанести Пристани хоть какой-то вред (в это уже совсем не верилось), но позволить Вэй Ину и дальше изводить себя собственным гневом, которого в чистом виде не наблюдал еще никто и никогда (которого еще никогда и не было), было выше сил людей, проживших с ним жизнь бок о бок.       Лишь один корабль спустя несколько мучительно растянутых минут показался на горизонте. Цзян Чэн напряг глаза, как только мог — и едва не осел на пристань от облегчения, увидев фиолетовый флаг. Это был корабль отца. Господи, это был корабль отца!       В голове Ван Иня успокаивающей каруселью закружилось: сейчас отец вернется, и все будет хорошо. Он всегда возвращается и все улаживает. Он пристанет к порту, подойдет к матери, угомонит и убедит Вэй Ина больше не злиться и не расходовать духовные силы. И они будут жить, как прежде. Неважно, придет ли снова орден Вэнь — главное, Вэй Ин хоть немного восстановится, и все, все, все будет хорошо!..       И на этой мысли огненный шар рассеивается, угасая в воздухе. И сердце Ван Иня камнем ухает вниз, когда Вэй У Сянь абсолютно так же падает с высоты в воду.       Цзян Чэн рванулся к нему, едва услышав оглушительный всплеск. Не различая воздух и воду, мгновенно ныряет, работая руками и ногами на пределе. Как бы быстро он ни плыл, этого недостаточно — Вэй Ин кажется слишком далеко, даже если в ночной мутной воде такими кажутся даже собственные руки. Ван Иню удается схватить его за ворот спустя небольшую вечность и всплыть, всего один раз толкнувшись ногами. Воздух никогда еще не был ему так нужен.       Цзян Чэн подплывает к пристани, волоча Вэй Ина на своей спине. Ужас сковывает и одновременно подгоняет: брат явно без сознания, но кажется, что и не дышит, и юноша двигается все судорожнее и нервнее, боясь упустить даже одну лишнюю секунду.       Мать вытаскивает их обоих. Цзян Чэн никогда не видел, чтобы она держала Вэй Ина бережнее, чем сейчас. Но на это, как и на ее искаженное беспокойством лицо, смотреть некогда: Ван Инь хватает брата за руку, вслушивается в биение чужого сердца и не сдерживает стона: духовные силы Вэй Ина, его золотое ядро — все осталось на месте!       Облегчение длится не больше секунды. Цзян Чэн, пусть и перепуганный, едва способный нормально вдохнуть, не может не заметить: что-то изменилось. Конечно, после того, что произошло, было бы чудом, если бы Вэй Ин вернулся аккурат в то состояние, в котором был до. Но ощущение неправильности, не острой, но ноющей, тупо режущей, давит и не дает даже попытаться подумать, чем оно может быть вызвано.       В кои-то веки привязанность Ван Иня к брату ставит палки в колеса. А вот гораздо большая склонность матери оценивать все холодно и непредвзято оказывается полезной.        — Его духовные силы… — мадам Юй сильнее сдвигает брови, хотя казалось, что это невозможно, — они будто тянутся к моей руке, когда я его касаюсь.       Цзян Чэн смотрит то на Вэй Ина, то на мать, и в толщине волоса от того, чтобы заорать: «Здесь кто-нибудь может мне что-нибудь объяснить?!». Вместо этого орут его глаза, лицо, цепляющиеся за брата руки и дерганные движения. И орут, судя по тому, что мать не смеет поднять взгляд, оглушающе (Юй Цзы Юань. Не смеет. Поднять. Взгляд. Этот мир вообще способен удивить его еще сильнее? Этот день вообще может перестать собирать в себе все события, которые и по-одному-то психику Ван Иня способны перемолотить?).       Корабль отца и еще несколько пристают. Их встречают ошарашенные адепты, которые толком ничего не могут объяснить, кроме «Сначала были Вэнь, а потом что-то бумкнуло, и теперь Вэнь нет». И Цзян Чэн не уверен, что смог бы сказать больше. Он просто смотрит на отца, а тот, наконец, замечает свою семью на задворках причала, и Ван Инь впервые с детства ощущает желание кинуться к отцу на шею. Потому что Цзян Фэн Мянь идет к ним твердым шагом, и глаза его говорят, что, что бы тут ни творилось, он сейчас все возьмет в свои руки и исправит. В этом мужчина неизменно был прям и непреклонен: когда дело касалось его детей и жены, образ тихого и покладистого политика трещал по швам.       Мать вкратце рассказывает, что случилось, куда информативнее. Она обменивается с мужем взглядами, от которых паника Цзян Чэна сворачивается в животе. Потом родители смотрят на Вэй Ина, и Цзян Чэну хочется кричать, чтобы они что-то сделали со своими лицами, потому что черт возьми, мы его тут не хороним, он жив! А потом они одновременно смотрят на Цзян Чэна, и ему хочется уже свое лицо куда-нибудь деть. Он не может выдержать этого давящего и беспричинного — беспричинного! — беспокойства.        — Госпожа Юй! — положение спасает (ну, относительно, но все же спасает) адепт, на которого резко оборачиваются все, — Вэнь Чжу Лю обезврежен! Нам доставить его в темницу?        — Да, — хором командуют родители, но после сегодняшнего это — наименее неожиданное, что могло произойти. А заканчивает уже мать: — И не давайте ему шевелить руками, если не хотите остаться без золотого ядра!       Людей на пристани становится больше. Чтобы увести пленных Вэнь, много не надо, и оставшиеся адепты бегут узнать причину светопредставления. А причина без сознания лежит на руках супругов Цзян, и есть что-то изломанно-болезненное в линии ее рта и бровей.        — А-Чэн, — произносит отец, и юноша едва отрывается от наблюдения за этими мелкими изменениями, чтобы поймать на себе тяжелый взор, и в кои-то веки мать при этом смотрит на Вэй Ина, — Мы отнесем его в его комнату. И потом расскажем тебе, что именно с ним случилось.       Цзян Чэн не уверен, что хочет это знать, судя по тому, как звучал голос Фэн Мяня. Но приходит мысль, что уж оставить Вэй Ина лежать здесь точно не лучше, и юноша послушно выпускает руку брата. Отец подхватывает последнего на руки, и мать абсолютно не против, только идет следом, и что-то в ней тоже меняется.       Цзян Чэн не уверен, что все эти изменения ему нравятся.

***

      Вэй Ин лежит в постели в одних нижних одеждах. Ван Инь сидит рядом, с одной стороны кровати. Отец и мать — с другой. И то, что они рассказывают, бьет хуже Цзы Дяня.        — Во все времена, — говорит Юй Цзы Юань, хмурясь и возвращая себе прежнее горделиво-гневное состояние, правда, теперь уже направленное не на Вэй Ина, а за него на других, — заклинатели старались увеличить свои силы до максимума. Существует множество практик, благодаря которым это происходит чуть быстрее, чем при стандартном совершенствовании, но все еще требует времени. И всего одна, которая позволяет достигнуть высшей точки концентрации духовных сил в считанные секунды.       Цзян Чэн сглатывает. Матери не нужно уточнять — он прекрасно понял, что именно этот результат видел только что.        — Заклинатель, применивший эту практику, становится неправдоподобно силен, — продолжает госпожа Юй, — суть в том, что ради конкретной цели человек собирает все возможное желание и стремление, буквально обращаясь целиком в исполнение этого желания. Нечто подобное использовал Вэнь Чжу Лю, — Ван Иня коробит от упоминания этого человека, но он продолжает слушать мать, — Техника сжигания ядер — пример идеально точной концентрации. Но есть кое-что, чем заклинатель должен расплатиться за эту силу. Сложно назвать это чем-то конкретным, поэтому просто скажу, что это большая часть души человека.       Цзян Чэн сглатывает и смотрит на Вэй Ина. Отдать часть души за приемную семью. Вполне в его духе. Вэй Ин никогда не заботился о себе достаточно, чтобы не сделать чего-то подобного. И несмотря на то, что это было вполне ожидаемо, Ван Иню хочется выть или ударить брата посильнее, чтобы выбить всю дурь.        — Трудно просчитать, какая именно часть души исчезнет, — будто пытаясь утешить, Цзы Юань говорит немного мягче, но это ничего не меняет, — самосознание неизбежно становится повреждено. В случае с Вэнь Чжу Лю было потеряно многое. Я знала его в юности, и мало в мире было настолько человеколюбивых заклинателей.       Цзян Чэн вспоминает адептов, у которых сожгли ядра без зазрений совести, и холодеет. Человеколюбивый Вэнь Чжу Лю? Вздор…       И его прошибает. Насколько же много было отдано ради этой чертовой техники?        — Он был безродным мальчишкой, — голос матери непонятен. Будто она… Жалеет кого-то? — Вэнь Чжо Хань пригрел его в собственном доме, когда еще не был ослеплен жаждой власти и просто увидел в мальчишке потенциал заклинателя. Даже воспитываясь среди слуг — дети Вэнь Чжо Ханя никогда не считали его равным себе — он добился небывалого уровня. И в первом же сражении пожелал всей душой отличиться во имя ордена. Настолько сильно пожелал, что забыл весь страх навредить другим и с тех пор был лишь верным псом ордена.        Цзян Чэн не знает, как именно себя чувствует. Не хорошо уж точно, но насколько плохо? Вроде, хуже быть не может, но вот же, стало.       Вэй Ин… Представить его в роли кого-то вроде Вэнь Чжу Лю противоестественно. Как если бы из Цзян Чэна вытащили легкие и велели глубоко вдохнуть. Вэй Ин, только что признавший их своей родной семьей — верный пес? Да ему даже слово «покорность» противопоказано!        — Но почему ты уверена, что он сделал нечто подобное? — Цзян Ван Иню не нужно называть имени, ибо если с Вэнем все ясно и неоднократно доказано на деле, то Вэй У Сянь… Есть же надежда? Ее не может не быть. Но глаза матери говорят: может.        — Его духовные силы, — поясняет она, кивая на бессознательное тело, — Обычно энергия двух разных заклинателей, если у них обоих она светлая, не взаимодействует. Однако его силы безусловно реагируют на мои, твои и Фэн Мяня, а значит, уже как-то с нами связаны. Это и все, что мы видели… — она запинается, и до ушей сына долетает непроизнесенное «Мне жаль».       Цзян Чэн молчит. Он не может как-то отреагировать на слова матери. Ей и отцу достаточно доказательств, и они гораздо старше и опытнее… В конце концов, они ведь не впервые видят эту практику. Но поверить в то, что все так и есть, не получается.        — Что нам делать? — спрашивает Ван Инь, беря брата за руку. Ему совсем не приятно то, как чужая духовная энергия будто льнет к его.        — В первую очередь, допросить Вэнь Чжу Лю, — отвечает мать со сталью в голосе. Уважение к этому заклинателю, похоже, отошло на какой-то задний план, — Он на собственной шкуре прошел путь привыкания к этой силе.       Цзян Чэн готов лично вытянуть информацию из пленника. Он достаточно перетерпел в исправительном лагере под страхом потери ядра.        — И ни за что не показывать Вэй Ину, что что-то изменилось, — вставляет Цзян Фэн Мянь, кажется, все это время не просто молчавший, а вообще пропавший отсюда, но теперь вернувшийся и, кажется, единственный до конца сохраняющий самообладание, — В отличие от Вэнь Чжу Лю, он вряд ли будет осознавать это сам. Но подсознательно он все же принес жертву, чтобы защитить нас, и если он увидит, что мы о чем-то сожалеем, его душа может расколоться.       Цзян Чэн сжимает руку Вэй Ина. Притупившийся было ужас вспыхивает с новой силой, когда он понимает, что имеет в виду отец. Ему было бы проще сейчас накричать на Вэй Ина, если бы не ключевая фраза «вряд ли будет осознавать». Этот идиот даже не замечает, как ставит их нужды выше собственных. И винить в этом некого: как минимум, женщина, заменившая ему мать, ежедневно напоминала о том, как много Вэй У Сянь должен ордену.       Цзян Чэн не хочет думать, какой была жизнь брата до появления Цзян Фэн Мяня, если больше десяти лет тот жил с чувством постоянного неоплатимого долга.       По крайней мере, мать, похоже, осознала свою ошибку.

***

      Вэнь Чжу Лю совершенно не внушает прежнего страха, а вот неприязнь — с лихвой. Скованный, с тяжелыми ожогами, которые вряд ли до конца залечит его ядро. Мелькает мстительная мысль, что человеку, который лишил точно таких же ядер не одного заклинателя, лучше бы вообще выкарабкиваться своими силами. Однако именно за счет духовной энергии Вэнь Чжу Лю не умер от ожогов сразу, а сейчас вообще вполне в сознании и — гордая псина! — даже не смотрит на вошедших в его камеру.       Цзян Чэн вызвался допросить его вместе с матерью. Отец остался с Вэй Ином, и это была далеко не та ситуация, в которой кто-то мог его ревновать: наоборот, лучшего присмотра было просто не представить. И в кои-то веки на гордость наступили оба его неукротимых родственника.       Юй Цзы Юань останавливается напротив пленника. Она смотрит на него сверху вниз взглядом победителя, но Цзян Чэн видит, что эта победа занимает чуть ли не последнее место в ее мыслях. Мать не тянется к Цзы Дяню, даже не вертит его пальцами. Ей наконец-то нужно что-то помимо подпитки своего гнева.        — Вэнь Чжу Лю, — произносит госпожа Юй, и мужчина все же поднимает на нее взгляд, — Как один из организаторов нападения на Пристань Лотоса, ты не имеешь больше права на заступничество своего клана. Ван Лин Цзяо рассказала, что на самом деле собирался сделать Вэнь Чжао. Этого достаточно, чтобы смерть его и других адептов его ордена была оправдана.       Вэнь Чжу Лю будто ломается изнутри. Его глаза вмиг затухают, и даже при абсолютно не меняющемся лице и позе видно, что новость о гибели своего молодого господина разбила его.       Цзян Чэн не чувствует жалости. С Вэй Ином было бы то же самое, если бы Вэни все-таки напали на Пристань (а раз Вэнь Чжу Лю уже был внутри, не факт, что победа осталась бы за Юн Мэн Цзян) и обвинили в произошедшем того, кто как раз ни в чем не виноват.        — Сейчас ты нужен нам только для получения информации, — продолжает госпожа Юй. Вэнь Чжу Лю отворачивается, и она сжимает кулаки, с трудом оставаясь спокойной, — Не о клане Вэнь. Ван Лин Цзяо уже вывалила достаточно. Пытки моим кнутом и отрубания руки она боится куда сильнее, чем ты.       Цзян Чэн, как и мать, приходит в молчаливую ярость. Он вспоминает, как Цзы Дянь исполосовал спину Вэй Ина и как брат кричал под его ударами. И как по прихоти все той же подстилки Вэнь Чжао Вэй Ин получил клеймо, провел неделю в пещере Сюань У и столько же — в лихорадке.       Будь его, Ван Иня, воля, на Ван Лин Цзяо бы места живого не осталось. Но мать не стала трогать эту девушку. Объяснила, что Вэнь Чжо Хань — политик от бога и, в отличие от сыновей, как минимум, скроет свою ярую неприязнь к Юн Мэн Цзян. И лучше, если те, кто не должен был напрямую нападать и убивать, останутся живы.       Цзян Чэн из всех выживших, схваченных в плен (а таких в реке поймали немного) не назвал бы неопасным никого.        — От тебя требуется другое, — Юй Цзы Юань смотрит так, будто на самом деле просит этого человека. Хотя голос ее прежний — почти приказной, — Ты сам видел, что случилось с Вэй Ином, — в любой другой ситуации Цзян Чэн бы был крайне шокирован тем, что мать называет его брата первым именем при посторонних. Да и в принципе, — Скорее всего, это та же техника, благодаря которой ты стал Сжигающим Ядра. И я хочу услышать все, что ты на личном опыте о ней знаешь.       Вэнь Чжу Лю молчит. Мать и сын вскипают, и Цзы Дянь, искрясь, обретает истинную форму.        — Я не собираюсь тебя уговаривать, — потерявшая терпение госпожа Юй, наконец, возвращается к своему обычному состоянию. Сжав кнут в руке, она будто становится его продолжением, — Если не собираешься рассказывать добровольно — у меня достаточно способов заставить тебя. В конце концов, — она едва косит глазами за плечо, — мой родной сын пережил из-за тебя не меньше. Цзы Дянь признал его хозяином уже давно, и поверь, по сравнению с ним я — предельно сдержанный человек.       Цзян Чэн ощущает сквозь бушующий гнев что-то вроде гордости. Наконец-то, спустя все эти годы, мать не сравнивает его ни с кем, пытаясь заставить привлечь внимание отца. Напротив, признает хоть что-то. Хотя бы ужасный характер.       Вэнь Чжу Лю не впечатляется. Впрочем, от человека, знакомого с Пурпурной Паучихой не один год, иного и ждать не стоит. Рациональное зерно, кое-как проклевывавшееся в голове Ван Иня, обращает его внимание на это и на тот факт, что Сжигающий Ядра сегодня потерял то, за что отдал часть души.       Иррациональное же вопит, что черт с этим со всем, сейчас надо спасти Вэй Ина. И Цзян Чэн, в крови которого адреналина уже явно больше, чем самой крови, склоняется ко второму зерну.       И когда он уже готов попросить у матери позволения лично выбить информацию из Вэнь Чжу Лю, тот, покачнувшись, начинает говорить. И Ван Инь не в состоянии вспомнить, когда еще он слышал такой тихий голос:        — Эта техника не относится ни к темной, ни к светлой энергии. Я впервые в жизни видел, чтобы она контролировала именно духовные силы. Возможно, поэтому Вэй У Сянь не смог сжечь меня: я сам не обладаю какой-либо конкретной энергией. Он же использовал светлую, хотя и в огромном объеме. Достаточном, чтобы то, что он хотел сжечь, горело до пепла. Также он может, как и я, воздействовать на чужие духовные силы, но если я расплавляю ядро, то он — абсолютно всю систему, каналы и мозг.       Цзян Чэн сглотнул. Сходство Вэй Ина с Вэнь Чжу Лю было самым противным из того, что могло прийти ему в голову. И сейчас, пусть и в теории, оно стремительно росло.        — Больше я ничего не могу рассказать, — Сжигающий Ядра смотрел прямо на госпожу Юй, — Не «не хочу», а именно «не могу». Я уже сказал, сила Вэй У Сяня в корне отличается от моей, и как и на что она влияет, я понимаю очень смутно.       Юй Цзы Юань, не выпуская Цзы Дянь, пристально вгляделась в лицо пленника. Она уже не очень полагалась на свое умение читать людей — результат одной такой ошибки сейчас лежал без сознания под присмотром Цзян Фэн Мяня. Но и слепой бы заметил, что Чжу Лю не пытается увиливать.       Только спустя пару минут, вспомнив досконально, что произошло, она была вынуждена признать: разница между двумя людьми, ставшими жертвой одной и той же силы, была существенной.       Женщина не сказала больше ничего. Она вышла из камеры, даже не взглянув на сына. Цзян Чэн по ее лицу понял, что мать глубоко в своих тяжелых мыслях, и так же молча последовал за ней. На душе у него было паршиво.       В коридоре Юй Цзы Юань остановилась.        — Усилить охрану, — приказала она адептам, которые этой охраной и были, — И получше зафиксируйте его руки. Он может попытаться сбежать и прийти на поклон Вэнь Чжо Ханю.        — Разве не будет лучше так его и выдать? — осторожно поинтересовался Цзян Чэн, — Я слышал, Вэнь Чжо Хань расправляется с теми, кто не выполняет его приказов.       Мать не обернулась, но ответила:        — Вэнь Чжу Лю — серьезное оружие для его клана. А он, в первую очередь, глава. Сыновья для него никогда не имели такого же значения, как власть, так что, если Вэнь Чжу Лю вернется, Вэнь Чжо Хань найдет, как уговорить его снова сражаться за клан. Даже с расколотой от чувства невыполненного задания душой.       Цзян Чэн пытался не увязать этого с Вэй Ином. Нарастающая паника показала: не получилось.

***

      За шицзе отправились адепты на мечах. Им дали скрывающие талисманы и наказали вернуться как можно быстрее. Остальные очищали пруд от тел и совершали обряды, чтобы защитить пристань от возможного появления неупокоенных духов. От некоторых раненых остался только скелет, а кому-то повезло выжить.       К последней категории относились Вэнь Нин и его сестра, целительница Вэнь Цин. Их задержание стало настоящим представлением: девушка попыталась отбиться от адептов Цзян иглами, но брат остановил ее сам. Он согласился сдаться и просил не причинять его сестре вреда, а также простить ее вспыльчивость. Вэнь Цин была в таком шоке от его настойчивости, что не возражала, даже когда у нее с братом забрали оружие и увели в камеру. Вэнь Нин и выглядел, и на самом деле был настолько безобидным, что адепты Юн Мэн Цзян даже не стали надевать на них кандалы. Возможно, тоже были в шоке, только от того, что в кои-то веки люди из клана Вэнь вели себя как люди.       Цзян Чэн и Юй Цзы Юань и сами остались в недоумении. Ни брат, ни сестра Вэнь не пытались сопротивляться. Парень вообще выглядел настолько искренне виноватым, что его хотелось по головке погладить (в буквальном смысле) и сказать, что он-то ни в чем не виноват. А его принадлежность к клану Вэнь и вовсе казалась ошибкой природы. Тем более, он цеплялся за сестру, как только отпала необходимость проявлять характер и выступать миролюбивым посредником, так что даже у Юй Цзы Юань не осталось сомнений: как минимум, эти двое, а то и весь их чудом выживший отряд были привлечены к осаде чуть ли не против воли.        — Вэнь Чжао — самодур, — подтвердила ее догадку Вэнь Цин, еле успокоившаяся, хотя и не проявлявшая к госпоже Юй какой-либо симпатии, — Только безграничность власти его отца и риск, что пострадает А-Нин, были причиной, по которой я согласилась. Я — целитель и стала таковой, именно чтобы не убивать.        — Я слышала, ты убедила Вэнь Чжао, что целитель, совершивший убийство, теряет свою силу, — Цзы Юань не скрывала уважения в голосе, — Думаю, тебе можно верить, тем более, что на руках твоих людей действительно нет чьей-либо крови.       Взаимопонимание между двумя сильными женщинами выглядело, как минимум, впечатляюще. Цзян Чэн же пытался не смотреть на виновато притихшего Вэнь Нина, который явно не обладал ни одним качеством адепта своего клана. Разве что (явно в отличие от большинства Вэнь) по-настоящему следовал изначальной идее ордена о том, что семья превыше всего. Именно семья.        — Если вы готовы выйти из ордена, мы позаботимся о том, чтобы в Юн Мэне для вас нашлось место, — предложила Юй Цзы Юань, на что Вэнь Цин покачала головой.        — В клане Вэнь осталась не только моя семья. Отряд А-Нина — далеко не единственный не повинный ни в чьих смертях. Вы сами знаете характер Вэнь Чжо Ханя: если уйдем мы и даже если вы добьетесь спасения наших родных, все остальные, кто против жестокости клана, попадут под горячую руку.       Сердце Цзян Чэна сжалось. Он точно знал, откуда ему знакомо это стремление Вэнь Цин защитить невиновных любым путем. И от этой параллели становилось неимоверно горько.        — Что ж, — Цзы Юань, похоже, поняла все правильно и в кои-то веки не раздражалась из-за чужого неподчинения, — Пусть будет по-вашему. Но если вам вдруг понадобится укрытие, можете прийти в Пристань Лотоса. Я позабочусь, чтобы адепты вас запомнили.       Она собиралась оставить и этих двоих и отдать приказ вернуть их в орден вместе с отрядом, но внезапно голос подал Вэнь Нин, и на этот раз он был явно встревожен:        — Госпожа Юй… Молодой господин Цзян… Простите мою дерзость, — он склонился к полу, как только оказался под взглядами тех, кого звал, а когда выпрямился, беспокойство на его лице сменилось чуть ли не страхом, — Молодой господин Вэй… Как он? Мне казалось, когда горели корабли и мы с сестрой и моим отрядом увернулись от огня… Мне казалось, что я видел его на пристани!       Как ни странно, юноша совсем не боялся Вэй Ина. А ведь, похоже, прекрасно видел, как тот запросто убил большую часть их соклановцев. Цзян Чэн с трудом мог поверить, что это искреннее волнение за другого человека было следствием единственной встречи Вэнь Нина и Вэй У Сяня, но потом подумал, что такого, как этот бедный задерганный мальчишка, вообще мало кто замечает. Так что внимание одного из самых талантливых заклинателей могло быть расценено как благословение Небес.       Мать мрачно отвела взгляд. Смотреть на Вэнь Нина, так и молящего объяснить ему все досконально, и знать, что ему придется услышать, было невыносимо.        — Это вторая причина, по которой я предложила вам остаться, — ответила Юй Цзы Юань, вздыхая, — В нашем ордене не так много хороших целителей.       Она не стала ни слушать больше, ни говорить. Коротко кивнув обоим Вэням, женщина вышла, и Цзян Чэн не видел смысла оставаться здесь, ведь едва знал даже Вэнь Нина, и как говорить в эти распахнутые глаза, понятия не имел.       Цзы Юань распорядилась переселить адептов клана Вэнь, кроме Чжу Лю, в отдельные комнаты. Она старалась ни с кем не встречаться глазами, и сын тоже не лез с расспросами. А спросить хотелось многое, и только когда это многое начало сминаться в голове в комок, грозя чуть ли не лишить Ван Иня здравого рассудка, он осмелился спросить:        — Почему ты так мало говорила с теми братом и сестрой?       Они явно знали больше. Можно было придумать что-то, чтобы Вэнь Цин не пострадала, но ее слова о плане Вэнь Чжао дали неоспоримое преимущество ордену Юн Мэн Цзян на ближайшем Совете. Мать не могла этого не понимать.       Цзы Юань молчала долго. Они успели пройти полкоридора далеко не быстрым шагом, когда Цзян Чэн все же получил ответ (сегодня госпожа Юй была поразительно неязвительна):        — Ты ведь и сам это заметил. Они похожи на А-Ли и… Вэй Ина.       Ван Инь больше не мог выкинуть эту мысль из головы. И тем больнее было от воспоминаний о решимости Вэнь Цин и наивной доброте ее брата.

***

      Прошло очень много времени. Цзян Чэн был в этом уверен: сразу после всех допросов он вернулся в комнату Вэй Ина и сидел там, не отпуская руку брата. Отец с матерью ушли разбираться с Вэнями, и он был не против сам нести караул. Тем более, что видеть и чувствовать Вэй У Сяня, которого не покалечили, не сожгли ядро и не убили, было, даже с учетом слов Цзы Юань, вполне успокаивающе.       Вэй Ин был бледен. Его лицо несло печать напряжения и какой-то внутренней борьбы — иначе это было и не описать. Его духовные силы при постоянном контакте с силами Цзян Чэна более-менее стабилизировались и теперь хоть не носились по каналам энергии. Однако во всем теле не было ни капли расслабленности.       Ван Инь не умел заботиться о других. В критической ситуации он мог помочь и искренне желал это сделать, но когда требовалось что-то неглобальное, его хватало только на объятия для сестры. Сейчас же состояние и вид Вэй Ина так и требовали хотя бы ненавязчивой заботы, но Цзян Чэн тушевался под множеством обстоятельств: брат без сознания, как его лечить — непонятно, что с ним — понятно, но не точно, что вообще делать, если человек не почувствует изменений — в голову не приходит совершенно. Шицзе была нужна сейчас, как воздух, и Цзян Чэн буквально чувствовал себя от этой неловкости задыхающимся.       В конце концов, когда логика показала, что она не в состоянии найти выход из этой ситуации, юноша решил довериться своему желанию просто что-то сделать. В итоге он восемь раз поправил Вэй Ину подушку и одеяло, на котором уже не было ни одной лишней складки. Лучше не стало. Мысли, одна другой хуже, напирали, хоть бы он и зажимал голову руками. А не думать о том, что брату в разы хуже, не получалось…       Когда бровь Вэй Ина едва заметно дергается, Цзян Чэна будто током бьет. Он смотрит в это лицо неотрывно вот уже несколько часов, так что любые изменения предельно заметны. Ван Инь инстинктивно хватает Вэй У Сяня за руку и смотрит еще пристальнее — неужели сейчас кончится эта растянувшаяся на полдня нервотрепка и выяснится, что ни мать с отцом, ни Вэни не были правы?       Наверное, Цзян Чэн и после обвала в пещере Сюань У так не молился.       Вэй Ин снова легко дергается, морщится, тихо стонет. Его пальцы так слабо сжимают руку Ван Иня, что тому становится еще страшнее (хотя куда там уже). Это чертовы пять минут, но они хуже пяти бесконечных жизней.       Вэй Ин открывает глаза медленно. Взгляд его расфокусированный, голова мотается из стороны в сторону бесцельно, и Цзян Чэну меньше всего хочется думать, насколько сейчас это для него сложно. Он ведь будет в порядке. Только немного устал, сейчас повертится, разомнется… И все будет хорошо!       Когтем по сердцу полощет воспоминание, как еще вечером та же мысль кончилась вселяющим панику предположением родителей. Бинтом поверх нее ложится самовнушение: это просто другое событие, Вэй Ин и не из такого выпутывался, сейчас он придет в себя, и тогда уже Цзян Чэн хоть весь мир заставит говорить, что они — родные братья, и родители и сестра у них общие! И Цзы Сюаня заставит перестать издеваться над шицзе, и Вэней поголовно с лица земли сотрет — только вот сейчас Вэй Ин очнется.       Когда проходит вторая (двухтысячная) минута, Цзян Чэн не выдерживает и осторожно зовет брата по имени, будто боясь разбить вазу одним дыханием. Два слова имеют какой-то безумный эффект: только что абсолютно аморфное, тело Вэй У Сяня резко вытягивается в струну, он идеально прямо садится, немного мотает головой и только после этого смотрит на Ван Иня.       Последнему его вид — как льдом по лицу. Глаза Вэй Ина тусклые, серые и пустые. Сердце ухает куда-то в кишечник, когда брат одним движением высвобождает руку, чтобы положить на свое колено.       Так сидел Лань Ванцзи на лекциях дяди.        — Молодой господин Цзян, — голос не холодный — стальной, и формальный поклон сквозит даже в легком кивке, — Этот ученик приносит извинения за беспокойство, доставленное вам и госпоже Юй.       Цзян Чэна будто под дых пинают, и в первые секунды он едва осознает, что происходит в пространстве вокруг. Если бы не четкость и все еще продолжающаяся реальность видимого и слышимого, он бы решил, что уши подводят. Но Вэй Ин выглядит именно так, как предполагала мать — так же, как Вэнь Чжу Лю — и смотрит уже не со своим нормальным выражением, которое вот буквально вчера могло вытащить наследника Юн Мэна из самых темных и глубоких уголков его печальных переживаний. Цзян Чэн, едва первые волны шока проходят, еще немного всматривается в лицо напротив, и чем дольше, тем сильнее уверяется в том, что не ослышался. И как только до него доходит, юноша прикрывает глаза — надо успокоиться, надо успокоиться, надо успокоиться! — и глотает вставшее в горле, судя по размеру, бревно. Последняя надежда умирает, сжигая все, до чего только может дотянуться внутри него, и от того, насколько огромной и отчаянной она была, это чувствуется до удушения яснее.       Вэй Ин исчез. Сгорел полдня назад. Дотла.       Ван Инь держится только на словах отца, набатом стучащих в голове: «Его душа может расколоться». Да, хочется выть. Да, хочется орать. Да, хочется вытрясти эту чертову технику из Вэй Ина, выкричать ему в лицо все, что только может хоть что-нибудь вернуть. И от всего этого приходится отказаться — в кои-то веки юноша знает, когда проглотить все, что гложет изнутри.       Он подавлен. Ему кажется, что собственная душа как раз-таки раскололась, но вполне себе не затуманенное потерей сознание показывает, что нет, все не до края плохо, он не рискует ничем своим. А вот Вэй Ином — очень даже.        — Ничего, — сказать что-то надо. И слава богам и маминым урокам дипломатии, в голове всплывает нейтральный ответ, который хуже точно не сделает. Ван Инь смотрит на брата. Почему-то кажется, что сейчас нельзя отводить взгляд, как бы ни хотелось, — Ты защитил Пристань Лотоса, так что все в порядке.       И все. Дальше уже лезет желание закатить истерику, и Цзян Чэн из последних, кажется, сил глушит ее. Он не должен сейчас оставлять Вэй Ина одного, даже если они еще полдня будут просто молчать.       В комнате прохладно. А то и холодно. Цзян Чэн, будто исследуя ее, окидывает взглядом, но не находит ничего, что цепляло бы взгляд, а лицо Вэй У Сяня, лишенное каких-либо эмоций, с каждой секундой все больше подбивает самоконтроль.       У брата, как ни странно, порядок. Вообще слуги его наводят и в других комнатах, но дело в том, что Вэй Ин к себе вообще никого не пускает, кроме супругов Цзян, шицзе и его, Цзян Чэна. Представляя, как юноша сам наводит порядок в своей комнате, полной мелочей и рисунков, Ван Инь снова сглатывает что-то, мешающее дышать. Был ли Вэй Ин хоть когда-то уверен, что достоин их заботы?..       Стоило задать себе этот вопрос, и в голове Цзян Чэна запустился пока незаметный для него самого, но уже необратимый процесс.       Говорить формально уже физически не получалось. Ван Инь попытался вспомнить, что делала в такой ситуации сестра.        — Как ты себя чувствуешь? — очень негромко спрашивает он и даже подумывает снова взять Вэй Ина за руку, но сдерживается — это будет перебор.        — Я в полном порядке, — слышится в ответ, — Благодарю молодого господина за участие.       Цзян Чэн скрипит зубами. Брат никогда не церемонился настолько, даже в шутку. Да и не факт, что в принципе знал такие слова. Что за черт здесь происходит?!       «Он пожертвовал частью своей души. Но не половиной же!»       Дальше разговор не клеится. Ван Инь не уверен, что вытерпит еще такие обращения. Даже Не Хуай Сан — уж на что балаболка — в первую их встречу не называл его молодым господином. Да кроме адептов Лань, этого вообще никто не делал.       «Если Вэй Ин превратится в Лань Ванцзи, я этого точно не переживу.»       Напряженное молчание длится несколько минут. Слава богу, адепты-караульные за дверью, похоже, слышали, что Вэй У Сянь очнулся, и додумались сообщить об этом хозяевам Пристани. Когда дверь за спиной открывается, Цзян Чэн вновь чувствует детское желание отдать всю ситуацию в руки родителей. Он с этим не справляется, по крайней мере, сейчас.       Ван Инь оборачивается и с облегчением видит и мать, и отца. Как ни странно, вспыльчивая Цзы Юань точно должна знать, как себя вести, а уж мягкость Фэн Мяня точно не будет лишней.       Спокойствие Цзян Чэна в который раз бьется вдребезги, когда Вэй Ин встает с постели, не дав себя остановить, и с почтительным поклоном приветствует:        — Глава ордена, госпожа Юй.       Что-то меняется в лице отца. Мать только мрачнеет больше, чем, собственно, всю эту ночь и занималась. Ван Инь же не выдерживает и, бросив на родителей беспомощный взгляд и получив в ответ понимающий кивок, выходит.       Уже за дверью он позволяет себе выразить все, что чувствует, в паре тихих ругательств. Можно было бы уйти в укромное место и там взорваться по-настоящему, но Цзян Чэн ни смысла не видит, ни сил не чувствует делать это. Он просто опирается о стену — противоположную двери, чтобы не слышать разговора в комнате — и устало дышит. Сейчас голова медленно опустошается, и едва зародившиеся подсознательно мысли крепнут.       Спустя пару минут приходит внезапное осознание. Гром за окном не гремит, небо не разверзается, но Ван Инь чувствует себя в этот момент примерно подходящим образом.       Он не хочет обращаться с Вэй Ином, как с хрусталем. Это неуважительно по отношению к заклинателю, который уничтожил целый флот за четверть часа. Он хочет заботиться, хочет пробивать ненароком возведенную братом иерархическую стену, доказывать, что они семья, семья, и ничто иное!       Когда это желание складывается и осознается четко и ясно, Цзян Чэн криво, но уже совсем не горько улыбается: хорошо, что ему потребовалось всего полдня, чтобы понять это. Если бы он протянул в подвешенном состоянии неделю или месяц, натворил бы ошибок. Неисправимых. Еще более неисправимых, чем в прошлые пятнадцать лет.       Цзян Чэн вздрагивает и мотает головой. Он все понял вовремя, он все сделает вовремя, он не будет играть ту роль, которая удобна, чтобы не беспокоить Вэй Ина.       Он вообще больше роли играть не будет.

***

      Решение оказывается куда тяжелее осуществить, чем принять. Когда и родители выходят, их лица полны смешанных чувств. Воодушевленный было, Цзян Чэн невольно вздрагивает и не решается рвануть к ним, как хотел изначально.       О том, что худшие опасения подтвердились, говорить не нужно. Цзян Фэн Мянь выглядит раздавленным, но мадам Юй не реагирует на его волнение за Вэй Ина привычной ревностью. Спросить об этом у Цзян Чэна попросту уже не хватает сил — он достаточно наудивлялся сегодня.        — А-Ли приедет к вечеру, — сообщает мать, теребя Цзы Дянь пальцами и пребывая далеко не в лучшем расположении духа, — Если она ничего с ним не сделает…       Продолжать не нужно. Ван Инь достаточно красочно представляет жизнь с новым Вэй У Сянем, образцовым адептом и худшим вариантом самого себя.       Если его брат действительно исчезнет, Цзян Чэн этого просто не перенесет. Шицзе тоже. Не говоря уже об отце, триста раз нарушившем данное на могиле друзей обещание спасти их ребенка.       Остаток дня проходит монотонно. Матушка находит дела, распределяя их так, чтобы с Вэй Ином мог находиться кто-то из семьи постоянно. Цзян Фэн Мянь поддерживает порядок, когда жена и сын на взводе. Адепты ордена, друзья Вэй Ина, не допускаются к его комнате, и за это немного совестно, но Ван Инь не знает, как они отреагируют на существенные изменения в поведении его брата, и потому не позволяет им лишнего.       Хотя внешне работа в Пристани не прекращается, морально все находятся в подвешенном состоянии. За шею подвешенном. Цзян Чэну еще не доводилось узнать, насколько здесь важно наличие Вэй Ина, а теперь он видит, что сама жизнь и краски в доме пропали. Организовывая отряд для сегодняшней ночной охоты, юноша старается не думать, как сильно хочет вернуть то, что было, любой ценой.       Шицзе справится, убеждает себя он, напряженно вглядываясь в небо, иногда на несколько минут. Нет такой напасти, от которой она не вылечила бы непутевого брата.       А небо все еще серое, тучами затянутое, и Цзян Чэн отстраненно беспокоится, как сестра полетит на мече в такую погоду. Наверняка в воздухе холодно, да и дождь собирается…

***

      Адепты прибывают до захода солнца. Отряд приземляется, когда Цзян Чэн только выходит из дома, справившись с очередным заданием. Он молниеносно находит взглядом сестру и оказывается возле нее почти в один прыжок. В такие моменты он безумно благодарен, что шицзе пошла характером в отца и может уничтожить панику одним своим появлением.       Однако сестра смотрит предельно обеспокоенно, а на порывистое объятие отвечает растерянно. Цзян Чэн запоздало понимает, что адепты, которых он отправил, сами толком не знали, что произошло, и могли лишь передать госпоже то, что видели. А видели все кучу чего-то непонятного.        — А-Чэн, — голос Ян Ли мягкий, но встревоженный, как после ссоры родителей или травмы кого-то из братьев, и смотрит она насквозь, так что Цзян Чэну становится страшно что-либо ей говорить, — Мне сказали, что на Пристань напали…        — Клан Вэнь, — будь на руке Ван Иня мамино кольцо, пару искр оно бы точно пустило. Произносить эту фамилию было в тысячу раз противнее, чем раньше, — Вэй Ин отразил все атаки и уничтожил корабли. Выжившие — целители либо заклинатели без боевого опыта. Я понятия не имею, зачем Вэнь Чжао их вообще…       Чуть сжавшаяся на его плече рука сестры прерывает путанные объяснения. Ян Ли не выглядит восхищенной подвигом брата — если бы он просто победил, ее бы не вызвали домой так срочно.        — А-Сянь в порядке?       И теперь уже Цзян Чэн, мысленно отрепетировавший весь свой рассказ от корки до корки, понимает, что ни слова не может произнести. На вопрос, в порядке ли их самый родной человек, отвечать «Нет» и разъяснять, почему именно — дело не для слабонервных. Ван Инь себя таким не считал, но нынешняя ситуация равняет слабонервных с миром заклинателей, а неслабонервных, как минимум, с орденом Гу Су Лань.        — Он цел, — заходит издалека Цзян Чэн, опуская взгляд, — Но… Он все равно очень изменился.       И, пока запал не кончился, рассказывает. Обо всем, включая свои чувства в каждый момент. Шицзе реагирует более чем эмоционально: она нервничала от каждой царапины, полученной братьями, а сейчас и вовсе места себе не находит. Ван Инь бы и рад опустить половину подробностей, но, во-первых, не знает, что из всего этого худшее, а во-вторых, сестра слишком проницательна, чтобы скрыть от нее даже часть неприятной правды.       К концу рассказа они оказываются почти у комнаты Вэй Ина, а шицзе — в крайнем смятении. Хотя за то, что оно крайнее, Цзян Чэн при всем желании бы не поручился. Сестра ведь пока знает обо всем на словах.        — Он очень к тебе привязан, — поясняет напоследок юноша, останавливаясь на таком расстоянии, чтобы в комнате за спиной ничего не было слышно, — Сильнее, чем к любому из нас. Думаю, только ты сможешь привести его в чувство.       Шицзе смотрит на Цзян Чэна очень долго и настороженно. Как отец, когда Цзы Юань заводит очередной раз о его якобы вечной влюбленности в другую. Но Ян Ли ничего не говорит, только притягивает Цзян Чэна в объятия, мимоходом говоря, как она рада, что все целы. Радостью пахнет примерно как от тех, у кого сгорел сарай с провиантом, но остался целым курятник.       Когда шицзе заходит в комнату, сменяя отца, Ван Инь вновь ныряет в слепую надежду и душевные метания. С ним никто не остается в коридоре: Фэн Мянь уходит, едва взглянув ободряюще, а адепты только верно несут караул. Их надобность, в ходе недавних событий, несомненна, а учитывая, что вместо заклинателя из семьи сейчас с Вэй У Сянем сестра, Цзян Чэн решает остаться и отложить дела. Ему повезло: отряды на ночную охоту отправятся без первого и второго ученика ордена, так что можно стоять и ждать шицзе хоть всю ночь. Если это возымеет хоть какой-то эффект — то и годами.       На деле это оказывается куда сложнее. Выясняется, что все тяжелое ожидание до сего момента было так, легкой задержкой. Не по времени, так морально. Сейчас у Цзян Чэна нет абсолютно никаких идей, кроме как положиться на сестру. И, как и любой нормальный заклинатель, он не может не рассматривать вариант провала. Только одно дело — знать, что ты провалишь задание матери и, в худшем случае, получишь презрительный взгляд, а другое — когда в случае провала (даже не твоего) получишь брата без половины души и Пристань Лотоса — без целой.       Часы снова тянутся, как клей. Теперь места себе не находит Цзян Чэн, но если у шицзе потенциально оно было и сейчас она его заняла, то ее родной брат нервно меряет шагами разной длины участок коридора, стараясь не стучать ботинками и даже дышать потише: авось, случится чудо и до него долетят доказательства того, что дело идет на лад.       Этого чуда не случается. А когда спустя не один час (потрясающее упорство, но это же шицзе) Ян Ли выглядывает, по ней видно, что в принципе никаких других чудес тоже не ожидается. Однако комнату она не покидает, только зовет Цзян Чэна тоже войти, и ему легче уши себе отрезать, чем слышать ее совсем потерянный голос.       Ожидалось, что вдвоем будет проще и спокойнее. Но Ван Инь за тот краткий период, что прошел с момента спасения Пристани, привык не полагаться на свои ожидания. Вот и теперь они с шицзе просто сидят на разных частях постели Вэй Ина, которого едва удалось уговорить лечь и не докалечивать свой ослабленный организм, и невпопад взывают к эмоциям и памяти брата.       Это была идея Ян Ли. Обратиться к воспоминаниям, общим для всех троих. Иногда использовать ассоциации. Изображать предельно естественный разговор. И осторожничать с каждым словом — в последний раз Цзян Чэн делал это на «перевоспитании» в ордене Вэнь. Неприятная мысль, до зубового скрежета, и юноша задвигает ее подальше — сейчас нужно создать семейную обстановку, а в любой нормальной семье должна быть хотя бы частичная гармония. В семье Цзян гарантом этой гармонии издавна была Ян Ли, но сейчас она совсем не выглядит, как человек, способный из тайфуна сделать легкий бриз.       Еще час разговоров (язык Ван Иня к концу становится похожим на кору дерева по ощущениям. Горло тоже) не дает результата. Совместное времяпровождение за собиранием лотосов и готовкой, игры, посиделки — все это не вызывает в Вэй Ине никаких перемен, он лишь отвечает на вопросы. Раньше именно ему принадлежала большая часть ностальгических речей, и хоть они и раздражали Цзян Чэна, сейчас без этих воодушевленных небылиц вперемешку с правдой воспоминания кажутся серой однородной массой.       На мельком брошенном пересказе возвращения Ван Иня из Гу Су (огромное внимание уделялось тому, как тогдашний Вэй Ин встретил шиди. Нынешний же рассыпался в извинениях, и невольно проведенная параллель с Вэнь Нином вызвала столько мурашек по телу обоих наследников Цзян, будто кто-то ссыпал им песок на спины) Цзян Чэн замечает почти неуловимое. Глаза Вэй Ина подергивает тенью радости. Сестра замечает это, хотя ей, в отличие от Ван Иня, не нужно сидеть с приемным братом все возможное время, чтобы угадать малейшее изменение в непривычно каменном лице.       Они не сговариваются. Оба заканчивают разговор, тем более, толку от него, кроме вот этой детальки, немного. Хотя, если подумать, в перспективе эта деталька — единственный возможный выход.        — Ты ведь понимаешь?.. — едва захлопывается дверь, Ян Ли смотрит на брата, и один этот взгляд передает то, что обычные люди выражают, хватая человека за грудки и крича в лицо: «Иди и сделай это сейчас же!».        — Я лечу туда, — Цзян Чэн не думает ни о родителях, чье разрешение выпросит шицзе, ни о погоде, — Я обещаю тебе, что притащу этого Ван Цзи.       Ян Ли с укором качает головой, но ничего не говорит. Ван Инь порывисто обнимает ее, вскакивает на меч вместе с одним из адептов (чертовы Вэнь так и не вернули Саньду, и теперь приходится полагаться на чужие духовные силы) и взмывает чуть ли не под облака. Внезапно появившаяся надежда в нем проявляется особым образом — одного вида наследника Цзян достаточно, чтобы понять: если скорость будет меньше, чем достаточной, он в точности скопирует свою мать даже без кнута.

***

      Они прибывают насквозь мокрые от дождя, уставшие от всего остального и эмоционально висящие на надежде размером с ресницу. Цзян Чэн готов метать молнии уже не Цзы Дянем (слава богам, матушка не отдавала пока), а собственными глазами.       Это состояние проходит, когда он видит Облачные Глубины. Слухи о том, что они были сожжены, ни в какое сравнение не идут: это пепелище с наспех возведенными и более чем спартанскими жилыми постройками даже приблизительно не напоминает все, что видел Ван Инь год назад во время учебы. Ощущение, будто многовековую святыню просто растоптали грязными сапогами. Однако стойкость адептов ордена Лань поражает: дома чисты и белы, как и их предшественники, и выглядят очень похоже на Лань Ван Цзи, когда тот во время «перевоспитания» со сломанной ногой и разрушенным домом держал марку. Цзян Чэн глотает гнев и желание тащить его за шкирку в Юн Мэн: если родина Ван Цзи превратилась вот в это вот, он заслуживает, как минимум, уважения.       «Возможно, они с Вэй Ином провели время в пещере в поисках взаимопонимания. Возможно, Ван Цзи ему доверил все свое горе. Черт возьми, эти два человека больше всех натерпелись от ордена Вэнь, им теперь разве что не жениться!» — так думает Цзян Чэн, опускаясь перед некогда роскошной библиотекой, при взгляде на которую теперь сжималось сердце. Наверняка первый ученик ордена Лань, проводивший в ней все свободное время и сражавшийся до последнего, сейчас более чем в смятении.       Их проводят к Лань Ци Женю. Ван Инь выглядит достаточно пугающе, чтобы адепты использовали всю свою вежливость и не смели перечить. Хотя перед учителем юноша пыл остужает: влияние этого человека из всего класса не распространялось только на непутевого братца-горемыку Цзян Чэна.        — Учитель, — поклонившись, наследник старается не трястись от перенапряжения и не повышать голос. Пока получается, — Простите за то, что явился без оповещения. Но случилось непредвиденное, и мне срочно нужно поговорить с вторым молодым господином Лань.       Он впервые говорит с Ци Женем так уверенно, выпаливая больше десяти слов за раз. Учитель выглядит потрясенным, однако, похоже, понимает, что ситуация очень важная.       «Надеюсь, что понимает. Убеждать времени вообще нет.».       Цзян Чэн почти взрывается, пока не слышит, наконец, ответ старшего:        — Он переписывает книги. Если дело, приведшее тебя в Гу Су, действительно срочное, я могу тебя проводить.        — Срочное! — забыв о приличиях, почти выкрикивает Цзян Чэн. Ему вновь становится трудно дышать, и на лице проступает такое отчаяние, что учитель перестает колебаться. Кому, как не ему, знать, что довести наследника ордена Цзян до чего-то, кроме гнева, крайне сложно.       Они идут быстро. Почти слишком быстро для правил Гу Су Лань. Цзян Чэн почти бежит, и спазмы дыхания все не слабеют. Это наверняка слышно, потому что Ци Жень не раз оглядывается, хотя и молчит. Коридор всего один, но кажется даже длиннее, чем когда Ван Инь шел по нему же на занятия с утра. Отовсюду бьет непривычной серостью. Даже белоснежная чистота так не нагнетала, а теперь ее и вовсе хочется вернуть этим стенам.       Лань Ван Цзи не встает, чтобы поприветствовать дядю, и кланяется сидя. Перед ним целый забор из стопок исписанной бумаги — похоже, юноша по памяти восстанавливает все то, что хранилось в библиотеке и не было спасено. Уважение к нему становится просто запредельным, и Ван Инь даже чувствует стыд за то, что вынужден отрывать Ван Цзи от работы после всего, что тот пережил.       Эти мысли приходится отогнать. У Цзян Чэна своя цель, и об эгоизме думать некогда.        — Второй молодой господин Лань, — кланяется Ван Инь, садясь напротив за стол и окончательно спихивая церемонии, когда отчаянный страх накрывает с головой, — Лань Ван Цзи… Нам очень нужна лично ваша помощь. Вэй Ину очень нужна ваша помощь…

***

      Цзян Чэну лучше не думать, что там в этой пещере произошло. Не сейчас, когда они оба — Лань Ван Цзи и он сам — летят на мечах своих адептов, и если юный Цзян бессознательно пугает подчиненного, заставляя двигаться быстрее, то желание Хань Гуан Цзюня юношей из Гу Су воспринимается с уважением. И то, и другое помогают добраться до Пристани сквозь дождь, с промасленными зонтиками, за день.       Они не возились ни секунды. Ван Цзи подскочил с места (подскочил! с! места! Черт с ней с ногой — Хань Гуан Цзюн в кои-то веки не поднялся так, будто его нитками плавно вытягивают!), только услышав, что Вэй Ин едва не лишился своей души. Кажется, Ци Жень был тоже впечатлен, даже не стал делать племяннику замечаний за неподобающее поведение — в его голове устаканивался тот факт, что несносный Вэй Ин попросту пожертвовал собой ради неродной семьи.       Лань Ван Цзи спрыгивает (опять же, черт с ней с ногой. И с тысячами правил ордена впридачу) с меча адепта, не долетая до земли где-то на свой рост. Его хромота видна, но стремительность движений и полное отсутствие учтивости по отношению к каждому новому встречному лицу не дают никому даже попытаться его остановить и хотя бы предложить трость.       «Прекрасно. Теперь Ци Жень свернет мне шею за то, что его племянник доломал свою ногу, » — едва догоняя гостя, думает Цзян Чэн. Вообще его не особо волнует, что там сделает Ци Жень, но как-то слишком много всего навалилось, и выбрать самую нейтральную мысль — просто отдушина.        — Молодой господин Лань! — шицзе выходит навстречу. Родителей не видно — еще лучше, значит, от них Цзян Чэну достанется позже, — Вы… Вам не нужна помощь?       Ван Цзи кланяется девушке, наверное, единственной, у кого в голове есть что-то, не относящееся к шоку и Вэй Ину. Он что-то ей говорит, но Ван Инь подбегает поздновато и не слышит деталей. Зато лицо сестры немного озаряется, и ему уже все равно, что там за план у наследника Лань, лишь бы сработало.        — Он… — когда все трое оказываются у дверей комнаты Вэй Ина, сестра останавливается и смотрит на гостя очень серьезно, — Он очень изменился. Цзян Чэн сказал вам самое главное, но… Боюсь, вас это все еще может шокировать.       Лань Ван Цзи упрям. Ему не надо ничего говорить — это просто чувствуется в невообразимом масштабе. Вряд ли кто-то сомневается, что юноша сейчас готов проломить дверь, подхватить Вэй Ина на руки и унести отсюда. Ван Инь не уверен, что против.        — Ты обещал, — напоминает Цзян Чэн, смотря на хромающую надежду с мольбой, требованием и угрозой одновременно. Ему не забыть, как воздух наполнил дышавшие вполсилы легкие, когда наследник Лань твердо сказал: он вернет Вэй Ина, чего бы это ни стоило.       Брат с сестрой провожают его, как на войну, в комнату. Конечно, Цзян Чэн рвется идти следом. Доверить брата кому бы то ни было он просто физически не может, но шицзе останавливает. Ощущение, будто он упускает что-то невозможно очевидное, что заметили уже все окружающие. Как назло, даже родителей нет — ситуация чертовски странная. Но можно и потерпеть, если поможет.

***

      Лань Ван Цзи едва за сердце болящее не хватается, когда Вэй Ин поворачивает к нему голову и, поклонившись с явным трудом, произносит с почтением (только с почтением):        — Молодой господин Лань, этот ученик приветствует Вас в Пристани Лотоса.       Каждое слово скрежещет и слепит начищенностью. Да, в былые времена Лань Чжань бы только радовался: и на несносное наказание нашлась управа. Но сейчас ему хуже горького коренья такое обращение. Возможно, приелось в ордене, и теперь надежда найти ему прямую противоположность рушится слишком болезненно. Слишком для надежды. Вряд ли разочарование способно сделать настолько плохо.       Лань Ван Цзи садится на колени прямо на пол, возле кровати Вэй Ина. Его не волнует белизна одежд, неудобство или еще что-то — юноша смотрит твердо и, опять же, чертовски упрямо. Сам же Вэй У Сянь едва не вскакивает, ошарашенный и неловко заикающийся (Вэй Ин. Заикается.)        — Молодой господин Лань, не стоит… — адепт Юн Мэн Цзян не знает, куда деть руки, ранее с хаотичной грацией выражавшие самые тонкие эмоции. Оторопело заплетается язык, а глаза будто одновременно пытаются посмотреть в пол и не могут оторваться от вида Ван Цзи, — Вы не должны…       Лань Чжань берет одну из его рук в свою, переплетая пальцы. Смотрит, как щеки Вэй Ина заливает сперва белый, а затем малиновый цвет; как распахиваются шире и без того большие глаза. Со своей же стороны Ван Цзи попросту теряет всякие остатки вбитых в голову правил; одно прикосновение заставляет уши вполне ощутимо гореть, не говоря уже об оглушающем стуке в груди и дыхании, которое то есть, то нет, будто не особо и нужно.       Он держит худую, изящную кисть, долго, не отрываясь, глядит на Вэй У Сяня, а чувствуется, будто не на, а в. Он всем, чем может, дает понять, что не отступится, что бы ни услышал в ответ. И от этого прикосновения ощущение, будто руку сжигает — и ему все равно, потому что есть вещи важнее, гораздо важнее, и эти вещи, если отпустить, можно потерять.        — Вэй Ин, — Ван Цзи чуть сжимает его ладонь и глазами безумно молящими смотрит, ища в чужих хоть что-нибудь, — Я здесь. Я никуда не уйду.       Вэй Ин вздрагивает. Он потрясен, это заметно, но хуже всего то, что он не верит. Ван Цзи понятия не имеет, что еще делать — пока не чувствует, насколько безвоздушной становится тишина. Ее хочется заполнить прямо сейчас, но он не может сказать что-то еще, чтобы выразить то, что у него на душе. Идея приходит почти сразу и исполняется моментально — юноша свободной рукой натягивает струны между двумя столпами балдахина, продолжая над ними держать руку Вэй Ина.       Трех струн мало для одной руки, и он натягивает больше, чтобы зажимать их не пришлось. Когда уже привычным образом все закончено, между ними блестят золотом нити Гу Су Лань, и Ван Цзи опускает взгляд, нехотя разрывая этот контакт с Вэй Ином.       Ему кажется, что глаза напротив чуть приоткрыли искалеченную душу.       Мелодия, разбивающая стеклянную тишину — та самая. Лань Чжань играет ее, а сам как говорит все то, на что при всей начитанности слов не хватает. Он не поднимает взгляда — боится, что малейшие изменения породят слишком сильную надежду, нарушат концентрацию и едва налаженная связь рухнет снова.       «Ван Сянь» становится воздухом этой комнаты.       Он играет шесть часов. Без перерыва. Создает для одной и той же мелодии разные вариации, иногда совсем витиеватые, но по-прежнему гармоничные — первый ученик Гу Су Лань не может иначе. Ни разу не повторяется. Иногда музыка становится такой, что сторонний слушатель бы разрыдался. Не от красоты, так от тоски и отчаянного воззвания в каждой ноте, доходящего в иные моменты до нотного крика. А Вэй Ин только слушает, и Ван Цзи не видит, как его лицо все больше напрягается, как у человека, долго-долго искавшего ответ на что-то и уже стоящего в шаге от этого ответа.       Ван Цзи не знает еще одной главной вещи. И когда спустя шесть часов его рука, подрагивающая и саднящая, уже не может продолжать, громом над головой гремит тихий голос:        — Очень красиво. Откуда эта мелодия?       Откуда?       Откуда?!       Вэй Ин, из всех вопросов ты задал именно тот, который всю выдержку едва не швыряет с целью разбить на тысячу осколков?       Лань Ванцзи берет себя в руки. Он привык делать это в любой, самой дикой, ситуации, хотя сейчас, когда вложена, кажется, вся своя душа в восстановление половины чужой, провал сшибает с ног, пола, вообще чего-то, что способно твердо держать. Отпускает руку Вэй Ина (кажется, что тот слегка сжимает, будто пытаясь остановить) и молча снимает струны с креплений.       Сегодня он уже не может играть. В последний раз юноша стер пальцы о струны в кровь, защищая библиотеку. Вэй У Сяню кровь видеть не стоит.

***

      Лань Ванцзи слишком упрям. Он немногословен и лишь в общих чертах описывает семье Цзян, как все прошло. Никто не говорит с ним о том, что будет завтра и стоит ли вообще оставаться.       Ян Ли мужественно не плачет, хотя уже в который раз у нее нервы на пределе. Цзян Чэн мужественно не разносит в щепки все, что можно разнести. Чета Цзян мужественно не скандалит. Ванцзи не знает, какой была эта семья до нападения Вэнь, но уверен, что точно не этим сидящим напротив концентратом неловкости и напряжения. Во всяком случае, Облачные Глубины тоже перенесли немалые изменения (если говорить очень мягко).       Ему не нужно говорить, что эта же практика будет проведена завтра. Вэй Ин, кажется, вообще мало чему удивляется и воспринимает любые действия окружающих как должное, в свою очередь, очень многого требуя от самого себя.        — Это даже хуже, чем с Вэнь Чжу Лю, — произносит Цзы Юань, — тот хотя бы остался человеком, а не футляром для энергии.       Лань Чжань бы чашку между пальцами переломил, но он понимает, что госпожа Юй права. Вэй Ин целиком и полностью отдает себя другим людям и не осознает, существует ли вообще отдельно от них. Как собака.       Цзян Чэн, видимо, проведя ту же параллель, слишком громко кладет палочки на стол с таким лицом, будто с минуты на минуту просто взорвется. Ему ли не знать, что Вэй Ин ни за что в жизни не захотел бы стать похожим на собаку. От мысли, что теперь есть не только цепной пес Вэнь, но и цепной пес Цзян, хочется пресловутые палочки пополам согнуть и в стенку кинуть.        — Я верну его, — произносит Лань Чжань, скорее, для самого себя, чем для несчастной семьи. Вряд ли настолько натянуто-жесткое утверждение нужно кому-то еще, — Сколько бы времени ни понадобилось.       Фэн Мянь смотрит устало, как старик. Цзыюань — с уважением. Цзян Чэн — почти зло, мол, только попробуй не справиться. Ян Ли улыбается полувымученно, и ее лицо, и без того печальное, приобретает совсем болезненное выражение.       Ванцзи с облегчением понимает, что слухи о том, как с Вэй Ином обращаются все, кроме опекуна и шицзе, оказываются все менее правдивыми.       Цзян Чэн предусмотрительно умалчивает о том, что до Цзы Дяня дело-то дошло.

***

      Проходит второй, третий, пятый день.       Лань Чжань все реже отходит от постели Вэй У Сяня и все больше постепенно впускает в моменты их совместной медитации семью Цзян. Решение пришло не спонтанно: Вэй Ин явно воспринимает своего товарища по выживанию куда ближе, чем тех, за чью защиту отдал полсебя. Значит, даже если будет результат, не факт, что он окажется настолько хорош в принципе, насколько по отношению к Ванцзи.       Лань Чжань играет одно и то же каждый день. Он ни слова лишнего не говорит — Вэй Ин так и не вспомнил ничего из рассказанного об их отношениях Цзян Чэном. От полного стирания кожи с пальцев, до изнеможения играющих, помогает мазь, приготовленная Ян Ли. Как ни странно, у нее есть хорошие задатки если не заклинателя, то уж точно аптекаря. Про себя молодой господин Лань задумывает поговорить на ее счет с целителями Гу Су: это может помочь утихнуть слухам об обычности девушки, которая их совсем не заслуживает.       Прославленная Вэнь Цин успокаивает: каналы духовной энергии не повреждены. Вообще цело все. Ее брату, поразительно расторопному в процессе обследований, это несильно помогает: он глядит перепуганно, но слишком робок, чтобы задавать вопросы. Ванцзи бы и рад воодушевить этого мальчишку, вместе с сестрой поразительно легко влившегося в круг целителей Юн Мэн Цзян, хотя все еще и не заслужившего достаточно доверия, чтобы ходить без сопровождающего, коим вызвался Цзян Чэн. Проблема в том, что самого Лань Чжаня тоже не мешало бы воодушевить. Отряд Вэнь вернется в Ци Шань к концу недели. Он же останется до конца сил.       На второй день Вэй Ин уже не так смущен присутствием Ванцзи, а рука удобно ложится в чужую ладонь, будто так и надо.       На четвертый — вслушивается, иногда по памяти под нос напевая. Второй Нефрит подумывает написать текст, но понимает, что пока что делать это рано.       На шестой Вэй Ин смотрит без настороженности, но с все большим стремлением понять что-то неуловимое, постоянно из-под носа ускользающее. Ванцзи слишком надеется, что эта практика все больше для него становится чем-то помимо желания молодого господина Лань.       На седьмой день возможные вариации песни кончаются. Лучший музыкант своего поколения, мастер циня и прекрасный композитор, Лань Ванцзи уже не может сделать с ней что-то еще. Поэтому, когда пальцы привычно ложатся на струны, он сперва какое-то время сидит в тишине, ища внутри себя еще не сказанное, но не находит. И играет самое первое, то, что и сразу, как пришел. Оригинал песни после всех возможных модуляций звучит как-то слишком просто, но Ванцзи уже не волнуется об этом. Он абсолютно серьезно готов начать сначала — конечно, у Вэй Ина хорошая кратковременная память, он наверняка запомнил и поймет, что все это уже игралось шесть предыдущих дней, но раз уж все еще не испытывает каких-то особенных эмоций, можно не утруждать себя вызыванием их чем-то новым.        — Лань Чжань…       Тихий дрожащий голос перекрывает музыку, ветер за окном и все существующие звуки. Для Ванцзи останавливается видимый и невидимый мир на уровне частиц, и рука впервые за столько лет, дрогнув, цепляет фальшивую ноту. Это отрезвляет, снимая первичный морок, и Второй Нефрит, злясь на себя, продолжает играть, вперив упрямый взгляд в струны. Ему могло показаться. Не нужно прерывать медитацию. Пока не нужно.        — Лань Чжань, посмотри на меня…       Это уже не кажется. Все с прежним неверием Ванцзи уже прекращает музицирование окончательно — он все равно не сможет теперь не сбиться — и послушно поднимает голову. Годы учили его излишне не надеяться. Разочарования, начиная со смерти матери — готовиться к худшему заранее, хоть и бороться за лучшее до конца.       На губах Вэй Ина — улыбка, невозможно счастливая, как у человека, вернувшегося домой после долгой поездки. На щеках — слезы в три ручья, и Ванцзи про себя клянется, что такие слезы юноши он впредь допустит только от счастья. Такого же, как сейчас.       В глазах, наконец-то не тускло-серых — узнавание, настоящее, не когда знаешь человека напротив, а когда снова осознаешь, что он для тебя в этом мире.       Вэй Ин с шумным выдохом подается вперед, в привычной своей импульсивности касаясь губами уголка губ Лань Чжаня. И в дыхании его вся радость: ждал, надеялся; и весь страх: не оттолкнет ли?       Ванцзи обеими руками обхватывает его в таком же быстром порыве и сжимает, к себе на колени перетаскивает, уже машинально как-то с пути струны убрав. И единственный страх, выдыхаемый в шею, сменяется еще большей радостью: не оттолкнул. Им обоим, даже сереброязычному Вэй Ину, слова перестали быть нужны, когда прозвучала первая нота.       Минут через двадцать (или сто) Лань Чжань выведет его к не менее ожидающей семье. Цзян Чэн наверняка ребра брату в порыве чувств переломает, назвав это объятиями. Ян Ли наконец-то заплачет и перестанет копить внутри себя, держа планку семейной эмоциональной опоры. Фэн Мянь уберет с лица несуществующую старость, услышав драгоценное «дядя Цзян» (вряд ли он надеется на «отца», как и его жена — на «мама»). Цзыюань как-нибудь придумает, как сохранить легенду о непобедимом оружии Юн Мэн Цзян — из всей семьи она как-то больше всех заботится именно о безопасности.       Пока что Лань Чжань думает только о том, что в кои-то веки его не растаскивают на тридевять земель с тем, кого он со всей надеждой ждал. И что руки, обвившие его шею, и бормотание, которому только предстоит вернуться к привычной легкой манере разговора — тому подтверждение. …