Дивный новый мир

Куда бы ты ни шёл по дороге, она всё равно приведёт тебя к городу. Эта не очень увлекательная истина навевает мысли о цикличности природы. Как говорил Эйнштейн: «Я не знаю, каким оружием будет вестись третья мировая война, но четвертая — палками и камнями». И ведь сукин сын был прав. Просто тут нет оружия в прямом смысле. Есть маленькие убийцы, которыми, возможно, сейчас дышат. Клэйтон толком не знает, что это за город — потому что на карту уже вторые сутки не смотрит — просто заходит туда, не особо осторожничая. Как же быстро могут поменяться приоритеты у отчаявшегося человека… Совсем недавно он давал себе слово бороться, что бы ни было, позже — будь как будет, а сейчас хочется вслед за Бретом отправиться, да чтоб сразу в Рай. Без очереди. Какова вероятность найти когда-то утерянное, когда с этим почти смирился? Скотт не знает — он вообще последние полгода ничего не знает, ни в чём не уверен — кажется ему или нет, но на него в упор смотрит Брет. Живой, вроде здоровый, уставший, постаревший лет на десять, но вроде как реальный, он испугано таращится на своего друга, пятясь назад. — Это ты?.. — Клэйтон не верит своим глазам. Ему хочется крикнуть, но шуметь нельзя. Боится подходить. — Да, не подходи, — читается по выражению лица Отри, а сам он, медленно разворачиваясь, намеревается сбежать, как всё-таки на месте остаётся — ему также хочется броситься с объятиями. Вместо всего этого говорит. — Я не знаю. — Стой! Брет останавливается в пол-оборота, внимательно наблюдает за осторожно подкрадывающимся к нему напарником. Как тот протягивает к нему руку, как к дикому зверю подходит, и от этого как-то горько становится. А всё равно подходит. Клэйтон, не веря, тянется к впалой щеке Отри, и тот ластится, прикрыв глаза — как же ему было страшно и одиноко. За запястье холодной рукой перехватывает, убирая. — Это правда ты? — спрашивает Альберт, даже не зная, какой ответ хочет получить. — Я не знаю, Клэй, — тихо повторяет тот. — Мне кажется, что-то изменилось. Я, например, не умер. Не превратился… Почему-то… — Что я сказал, когда мы трахались в том чёртвом доме? — Что ты… ненавидишь меня за то, что приходится волноваться?.. — неуверенно говорит Брет. — Это ты, — заключает Клэйтон и, не удержавшись, крепко прижимает друга к себе. Крепко-крепко. Чтоб прочувствовать каждую выпираю косточку, ведь Отри такой тощий; украдкой пытается уловить сердцебиение. — Живой. Блять, живой! Хочется расплакаться от счастья. А, Брет уже — цепляется за куртку Альберта, комкая, и протяжно так всхлипывает, уткнувшись в плечо. — Ну-ну, — тот по дрожащей спине гладит, — не надо в меня сморкаться. Клэйтон понимает, что стоять так посреди улицы нельзя, надо спрятаться хотя бы в здание, поэтому, не отлипая от Брета, тащит его за ближайший забор, чтобы в губы требовательным поцелуем впиться. Он его не любит совсем, однако дорожит как ювелир бриллиантом. — Скотт, — Отри отстраняется, и в глазах столько пустой печали, что аж жутко становится — где та самая искра, которую все любили? Он любил. — Я по-прежнему ничего не чувствую. Вот совсем. — Он, поколебавшись, расстёгивает штаны и спускает до колен, показывая недавнюю рану. Там только синюшное пятно, ни намёка на повреждения, однако чёрные венки, тянущиеся вглубь плоти, похожи на сепсис. — И я почему-то уверен, что это нормально, что так и должно быть. А что если… я — не я? А, Скотт? Тому сказать нечего. А Брет продолжает соль на раны сыпать. — Я ж не знаю, как теперь жить дальше. У меня будто что-то отключилось — много чего вообще. Я очень голоден, как те твари. Кажется, я понял, почему они на живых нападают… Это страх, Клэй, голод всего лишь предлог. Что-то пробуждает животный страх, причём у каждого свой. Я думал, что с ума сойду, ведь больше всего я боялся остаться в одиночестве… А может, уже сошёл, кто знает… Но страх толкает и зависть — они смотрят на людей помня, какими сами были, и это нечто внутри… оно как будто живое… Разумное. Вот оно просто отключает человеческие изобретения, как мораль, какие-то рамки… Клэй, эти существа просто не понимают, что творят; нападают, хотя им кажется, что просто своё вернуть пытаются, потому что у них отобрали чувства. Как будто… как будто запрограммировали. Клэйтон слушает заикающегося друга, как тот с какой-то внутренней паникой в глазах рассказывает, как ему страшно, что это, скорее всего, не он и что ему, Клэйтону, лучше уйти. Он слушает весь этот параноидальный бред с какой-то растущей внутренней уверенностью, что с этого момента всё должно наладиться; будто все осколки разом собрались в мозаику; тесно прижимает Отри к забору, да так, что тот даже рыпаться перестал, и властно зализывает, всем своим видом показывая — доказывая — что бояться нечего. Он тут хозяин. Плевать, что это не так. И Брет тает. Отвечает с той самой отдачей, с которой на концертах выступал; живо и с благодарностью, доверием. — Я всё равно ничего не чувствую, — говорит он, но улыбается. — Зато я не забуду, как это. Спасибо. Альберт же себя вновь человеком ощущает — тем самым, который всё решает, который знает, чего хочет; который уверенно и рассудительно к своей цели идёт, и цель его теперь — не дать Брету упасть и не скатиться самому. Довольно прозаично, но немаловажно. Напарник ощутимо расслабляется, видимо, тоже понимая этот настрой, отчего виновато глаза опускает. — Это я виноват, — говорит. — Я действительно тебя подвёл. — Я говорил тебе заткнуться? Кажется, Брет счастлив. — Надо Асе рассказать, — заикается об этом Брет, а Клэйтон чуть тушёнкой не поперхнулся — Асе? О той ли Асе они говорят? — Из фургона того, — уточняет розововолосый. — А ты с ней тоже знаком? — И с остальными, — тупо отвечает тот, хотя, вообще-то, не собирался об этом рассказывать. — А… как? Как вы познакомились? Когда? — Скотт выдыхает, собрав расшатанные нервы в кулак. — Что она рассказывала и кто такая? — Она на все мои вопросы ответила, а ещё… — Отри запнулся, нахмурившись. — Ещё она, походу, знает, как антивирус получить. Или как он работает, не уверен… Но… мне кажется, это она с командой меня вытащили… Я ведь… почти выстрелил тогда… Клэйтон требовательно молча смотрит на друга, и тот сглатывает, отводя глаза. — Я всё равно не доверяю ни ей, ни кому-то, кроме тебя, так что ничего о нас она не могла узнать. Да, впрочем, не сильно-то и спрашивала. Сказала, что узнала. А потом посветила какой-то штукой с фургона с фразой, что жалко такой ценный экземпляр терять, после чего они уехали. А, да, предупредила, что будет плохо, и я действительно ничего не помню ближайшие часа два после этого. — Электромагнитый импульс, — осенило Клэйтона. И тут же он снова скис — и что ему это даёт? Это совершенно не объясняет природу поведения вируса. — У меня есть несколько версий, — после паузы говорит Брет. — Но все их можно объединить в одну глобальную, и Асины слова только укрепили мои догадки. Мне кажется, она непосредственно работала с вирусом, потому что слишком уж много знает. О брате мы знаем, что он биохимик и хотел попасть в набор учёных, но даже если тот рассказал всё сестре по своим причинам, та всё равно слишком много знает. А что мы о ней узнали? — Как ты сказал: прозрачный — слишком сложный цвет, — соглашается Альберт, потому что и вправду — Ася отвечала на все вопросы открыто, много; сразу стало понятен её характер, но ничего конкретного из её прошлого он так и не услышал. Когда умеет ответить так, чтобы ничего не отвечать. Как это умеет Брет. — Она говорила, что не хочет со мной дело иметь, но хочет помочь, и чтоб, если что — к ним шёл, — подтверждает параллель тот, продолжая. — Но меня больше другое волнует — карта, что я тебе оставил… Она от руки дорисована. Клэйтон кивает, мол, да, она старая, ещё восьмидесятых годов где-то — немудрено. — Нет, ты не понял. Метеостанция на скалах — я там был. Стройка датирована семьдесят девятым годом. Она должна была быть нанесена на карту, хрен с ним с городком. Станция — серьёзный объект. Но её там нет. Повисло напряжённое молчание. Конечно, — думает Скотт, — сейчас не время себя мысленно по лбу бить за то, что раскис, а не занимался делом… Поэтому отставляет консерву к костру поближе, чтоб подогрелась, сосредотачивая внимание на тех обрывках информации, что имеет, анализируя. А что они имеют? Подозрительный город-призрак, несуществующую по карте станцию, умный вирус и Брета, как живое доказательство, что не всё так плохо? И как это поможет вообще? Слишком большие пробелы между этими частями мозаики. — Постой, — вдруг осеняет Клэйтона. — Говоришь, она на пригорке? То есть, радиус действия захватывает и посёлок в том числе? — Действия чего? — не понял Брет, но друга уже понесло. — Электромагнитные волны. Та штука на крыше — маленький маломощный сканер, типа того. Мне говорили, что ходячие его боятся. Такая же хрень есть и на станции, только в разы мощней, а в связи с расположением поодаль, пучок энергии здорово рассеивается, но остаётся достаточно мощным, чтобы отпугивать непрошенных гостей. — А как ты объяснишь имитацию обитания там? Тут Альберт только отмахнулся, хотя вопрос остаётся открытым. — Нет, Клэй, — тянет Отри, и почему-то коварно улыбается, будто что-то знает. — Это значит, что создатели карты — а это целая организация, типография или ещё что — намеренно не нанесли станцию на бумагу. Значит, либо не знали, что делает объект секретным, либо им сказали этого не делать, что, впрочем, значит тоже самое — карта ведь с претензией на точную военную. Как думаешь — можем ли мы оказаться в эпицентре чертовщины, откуда распространилась зараза? Сомнений нет — Брет прав. Если так, то не неудивительно, что такая — удивительное совпадение — удачно собравшаяся компания из биохимика, геолога и, скорее всего, кибернетика направилась именно туда. Ведь, если подумать, неплохое прикрытие — когда хочешь что-то надёжно спрятать, то положи на самое видное место, ведь так? — несколько учёных, которые работали вместе; несколько военных, якобы отколовшихся от основной группы по каким-либо причинам, и решившим помогать выжившим; непосредственно выжившие, собранные по окрестностям не насильно, а более чем под логичным предлогом — как прикрытие. Если так, что тогда всё сходится, и неизвестно, зачем на самом деле собраны те люди. Скотт ругает себя за то, что поддался депрессии — даже будучи заражённым, его друг умудрился придти к таким не очень утешительным, но полезным выводам, пока сам Скотт заново учился общаться с людьми. Возникает, однако, проблема другого рода — а что им даёт это знание о секретности базы? Да, вероятно они топтались по крыше лабораторий, и что? Они совершенно не знают, что с этим делать, и тут дорогу всё же надо уступить той же группе из фургона. Что им дают бесполезные для них лично знания, когда весь мир погряз в хаосе? Они в ловушке. — Я тут наскальной живописью занимался, пока с ума сходил, — со смешком говорит Брет, а сам ластится к напарнику, прижимается боком, притеревшись колючей щекой. — Всё вспоминал твоё вечное уверенное спокойствие и мне легче становилось. Как танк всегда прёшь. Клэйтон только бровь выгибает на вдруг не в тему игривое настроение Отри. А тот носом утыкается между плечом и шеей. — Что ты?.. — Скотт договорить не успевает, как чужие ловкие руки уже к молнии на штанах добрались. — Стой! Он буквально отрывает от себя Брета, и сердце гулкий удар пропускает — тот замер с открытым ртом, а по подбородку слюна обильно капает. И ткань на плече Клэйтона намокла. Взгляд у Брета голодный, горящий. Пугающий. Вот только Альберт почему-то не сильно боится теперь — это не подделка, это его Брет, его друг, напарник… любовник? Наверное. Поэтому несильно по щеке бьёт, чтоб в себе просто пришёл; вроде это помогает. Он просто стекает в руках Клэйтона, сжавшись в комок у него на коленях. — Я тебя не боюсь, — будто прочитав чужие мысли, уверяет тот. — И ты себя не бойся. — Но… Отри пытается возразить, но напарывается на тяжёлый взгляд, и смолкает, прервав свою созревшую тираду. Сломаться спустя столько времени? Это глупо. Поэтому, собравшись с мыслями, он выдавливает из себя улыбку, смотрит другу в глаза и озорно чмокает в щёку — если ничего не поделаешь, значит, волноваться бессмысленно, да?