Freedom

— Будет только хуже. Знаю, — сказала еловая лапа, под порывом ветра пригнувшись и мазнув одного из людей по плечу. Знаю, — ответил и сам ветер, не по-летнему холодный. Знаем, — облака и звезды видели подобное не раз и не два и, должно быть, уже привыкли. Глупо верить, что там, за ними, кто-то есть, а надеяться на благие силы ещё глупее. Как и на справедливость, и на удачу, и на многое ещё. — Вот не понимаю я тебя, Дорлас, — второй человек сидел, прислонясь спиной к неохватному стволу, и перебирал стрелы в колчане — по большей части наощупь, потому что было уже темно, а под еловым шатром и вовсе хоть глаз коли. — Это паскудство тянется уже без малого два года, а ты до сих пор надеешься, что дело может повернуться к лучшему? Хуже будет, конечно, только вот в чем штука: я не привык спокойно смотреть, как казнят моего же сородича. Может, и соратника — кто знает, по виду он если не из княжеских дружинников, то уж точно такой же лесной. — Казнили бы одного, — Дорлас расположился чуть поодаль, полулежа на хорошем шерстяном плаще: раненая нога до сих пор плохо сгибалась и частенько его беспокоила, особенно ближе к вечеру. — А теперь деревню на нож поднимут. Десяток дворов, бабы, дети, старики и пара увечных. Посчитай сам, ты грамоте получше меня обучен. — Посчитаю, посчитаю. Только и ты мне помоги. Десяток дворов, говоришь. Места тут глухие, волчьи, торных трактов поблизости нет… — Не то чтобы глухие. Редколесье. Из-за ствола ели послышался невнятный звук — не то приглушённый стон, не то вздох. Отложив колчан, человек извернулся змеиным каким-то движением и посмотрел туда. — Не очнулся? — Нет, — протянув руку, человек поправил там что-то, скрытое в темноте, и вернулся на прежнее место. — Ему так даже лучше. С него живого чуть шкуру не спустили, боль-то безумная, а у меня, как назло, с собой ничего на этот случай нет… Ладно. Давай дальше считать. Редколесье редколесьем, но оно тут на несколько лиг вокруг. Тихо, спокойно… Безопасно. Вот эта орочья банда тут и… приютилась. Полтора десятка их было, верно? — Побольше, — Дорлас попробовал сесть, но тотчас тихо зашипел и опустился обратно. — Побольше, — покладисто согласился его собеседник. Отложил колчан, протянулся, завернулся в плащ и стал совсем незаметным в темноте. — Здесь-то они осмелели. Ближайший отряд стоит в Каменном Ключе… — после недолгого молчания он заговорил опять, — да, в Каменном Ключе. Там их столько же. До Ключа и обратно дорога неблизкая, уложиться можно чуть меньше, чем в день. Если сразу же выйти… — Кому выйти? — Поспорить готов, что хоть один орк да выжил, — говорящий пожал плечом. — Признаюсь, я-то тогда за этим особенно не следил, хотя и надо было. Выживший наверняка понесет весть своим, ведь нападающих было немного и они уже ушли… Понесет весть в Каменный Ключ. — А что, если не в Ключ? — Больше вроде некуда. И я всем Белайн буду молиться, — глаза беоринга зло сверкнули, отразив единственный отблеск звездного света, пробившийся к нему, — чтоб именно туда и чтобы он нигде не задерживался и никуда не сворачивал. Мне нужно, чтобы они успели вернуться всем отрядом до завтрашней ночи. Наверху снова зашелестел иголками и листьями ветер. Наверное, разорвал тучи и показал ненадолго крупные звезды — какими им ещё быть накануне уруи? И ведь не их вина, что теперь люди чаще глядели не на небо, а в землю — так безопаснее — или на землю, пытаясь отыскать следы, выгадать себе и другим ещё осколок жизни. — Ты что задумал?! — резко прервал молчание Дорлас. — Жить надоело? Они-то успеют, не сомневайся, к ночи и доберутся — не днём же им нападать! Только их пятнадцать, а нас — трое, из которых бойцов от силы полтора. Хочешь сдохнуть по-глупому, разбегись и башкой в ёлку ударься, не убьешься — так хоть поумнеешь!.. Он почти кричал, хоть и шепотом, и ответом на этот крик стал новый стон, донесшийся из глубины елового шатра. Следом за ним раздался смазанный шорох, снова стон… Даже не отмахнувшись от Дорласа, человек мигом очутился там — в полной темноте, в которой он, как оказалось, видел не хуже кошки. — Не ори, — предупредил так же спокойно и чуть насмешливо. — Волков распугаешь. Раненый, ничком лежащий на подстеленном плаще, с видимым трудом повернул голову; длинные темные волосы мазнули по лицу, не то скрывая, не то подчеркивая следы побоев. — Как-ких… волков? — Да кто ж их знает. Какие остались. Хриплый выдох, должно быть, означал смешок. Чудо, что и на то хватило: ждать веселья от человека, у которого вся спина располосована плетьми почти до кости, не приходилось. — Пей, — с немалой сноровкой приподняв раненого, беоринг поднес к его губам потертую кожаную флягу. — За что тебя? — За лук… — Так ты здешний? — Нет, — раненый на миг замолчал и скрипнул зубами, сдерживая очередной не то стон, не то крик. Когда его бережно опустили обратно, попытался улыбнуться в ответ, но не вышло: на левой половине лица вся кожа была почти стесана. — Пришёл луну назад… Приполз. Меня подстрелили, отлежаться надо было. Потом эта погань заявилась… — с трудом переведя дыхание, он продолжил, — я к тому времени уже ходил, собирался снова в леса, но не успел. Да и не бросать же было… А потом они у меня лук нашли и колчан. Смекнули, что стрелы не охотничьи, да и лук такой не на четвероногих зверей… Дальше вы и сами видели. Вас же вроде двое было… — Нас и сейчас двое, — хмыкнул его собеседник. — Повезло тебе: снова отлеживаться придётся. Только уже не здесь и не в лесу. Знаешь, как своих найти? — Каких ещё своих?.. — Ты же не один. И в деревню вряд ли сам пришёл, подстрелили тебя крепко, я следы видел. С такими ранами и ползать-то трудно. Ты знаешь, где теперь твой отряд? На сей раз раненый не говорил ничего долго. Гораздо дольше. — А хоть бы и знаю, — ответил он наконец. — С чего ты решил, что я скажу тебе? — Не веришь. — Я своей тени и той не верю. — Твоё право, — человек пожал плечами и отвернулся туда, где остались лежать его вещи. — Пока все равно останешься здесь, тащить тебя опасно, да и некуда. Если знаешь какую деревеньку поблизости и не боишься, скажи: из меня лекарь скверный, сиделка тоже не лучше. Но пока придётся только ждать и терпеть: боль снять нечем. Раненый не ответил. — Доволен? — тихо спросил Дорлас, когда спутник его вернулся на прежнее место и снова протянулся к своему колчану. — Чего ради ты голову подставлял? Даже благодарности не дождался. Стоило оно того? — Белайн поблагодарят. — Дурак ты, Уртэль. Умный, а все равно дурак. И пропадешь ни за что. — За что, — чуть хрипловато возразил Уртэль. — За свободу и за эту землю. — Дорого же твоя свобода стоит. — Не моя. Людей. — Людей… — Дорлас приподнялся на локте — лучше видеть лицо беоринга. — А что людям нужно, эта самая свобода — или спокойная жизнь? Свободными-то чаще умирать приходится. Вот ты с твоим луком приходишь из леса и говоришь: теперь Морготовых надзирателей над вами нет, теперь вы свободны. Только следом за тобой приходят новые надзиратели, а ты уже где-то далеко, защитить этих освобожденных некому. У тебя все просто, Уртэль: вот с одной стороны добро, эльфы, князь с дружиной и твои стрелы, с другой стороны — воины с Севера, рабство, смерть. И ну биться до последнего вздоха. У тебя все просто, вам в зáмках про Тьму и Свет много рассказывали, и что середины между ними нет — тоже. А жизнь посложнее будет. Уртэль не отвечал. Не говорил ни слова, только продолжал перебирать стрелы: три десятка, ни одна мимо цели не пройдёт. Три десятка чужих смертей. — В Серех вы что сделали — добро или зло? И кому? Эльфийского короля я ни разу не видел, а что с моей родной землёй стало, видел не раз. Защищать её некому: тех воинов, кого пламя не сожрало, князь положил в этих проклятых болотах. Чего ради такая верность, а?.. Серое гусиное перо смялось под гладившими его пальцами и тотчас выпрямилось. — Дорлас, — Уртэль говорил тихо и — почти впервые за все время — без тени веселья в голосе, злобного или не очень. — Я в Серех даже не думал — знал, что сдохну. Ещё немного пройду, упаду и сдохну, и другие тоже сдохнут, но чуть дальше, потому что дорога-то паршивая, а я собой хоть одну дырку в гати закрою. И каждый про себя знал то же самое, но мы все равно шли — сказать, почему?.. Потому что без этого были бы хуже последнего поганого орка. Если хочешь, чтоб в тебе хоть что-то человеческое, живое осталось… Нельзя знать, что можешь прийти на помощь, и не помочь. Давши слово, держись. Хоть зубами, а держись, и не смей ни полшага назад сделать. Наши князья клялись королю эльфов, а мы — князьям, только и без этого… Нельзя никого вот так вот бросать на погибель просто потому, что испугался за свою шкуру. Ей все равно целой не быть, раз уж мы живем на этой земле, посмели за нее сражаться и не отречься от старой верности. Мы уже выбрали. Давно. Или за нас выбрали, но наши же прадеды. Ты вот говорил — я сейчас одного человека спас, но от этого будет только хуже, потому что неизвестно скольких до смерти казнят. Ты был прав. Только вот стемнеет хотя бы немного, и я пойду туда, защищать этих людей, которых сам же подставил. Не вернусь — значит, судьба такая. Нельзя делать меньше, чем должен, а пока у меня вот этот лук есть, я то, что должен, делать могу. Все просто. На самом деле все проще простого, а вот поверить в это как раз сложно. И страшно. Потому что когда поверишь — не отвертишься. А свобода… Кто тебе сказал, что она — то же самое, что спокойствие, и что драться за нее не придётся?.. Зачем свобода, за которую не готов умереть? Молча покачав головой, Дорлас набросил край плаща себе на плечи. Видно было — эти слова не убедили его ни на гран. — Если я не вернусь, — так же спокойно добавил Уртэль, — раненого доволоки до ближайшей свободной деревни, не бросай. *** Орки действительно подошли к вечеру. Было их не полтора десятка, а девятеро и ещё проводник: рассудили, наверное, что на усмирение небольшой деревни должно хватить и этого. Орки знали, что их ждут, но ждут слепо, беспомощно, думая не о том, как бы забрать с собой одну, а если повезёт, то и две вражеских жизни, а о том, что скоро все это закончится — и какая уже разница, чем… Крайнюю халупу подожгли не из злости — скорее ради устрашения. Но ещё до того, как огонь взбежал к вытрепанной крыше, как раздались по деревне испуганные женские и детские крики, в клубах дыма мелькнула высокая тёмная фигура и тотчас пропала. Ещё до того, как первый язычок пламени весело расцвёл на соломе, раздался звонкий щелчок, потом шелест, глухой удар и тихий хрип, и за ним — снова и снова… Когда на границе чёрной ночи и рыжего пожара показался наконец человек с луком, длинной хищной стрелой на тетиве и ещё двумя, зажатыми в левом кулаке, кто-то выстрелил в ответ и промахнулся. Сухо вспыхнуло древко; человек рассмеялся, страшно, хрипло, почти не-человечески. Но страшнее этого смеха, страшнее широких наконечников срезней и чёрного от копоти лица были глаза — холодные. Расчетливые. Торжествующие. Кто-то, не выдержав, коротко вскрикнул и упал на колени, закрыв голову руками.