Право на надежду

— Ацуши. Этот голос вызывает неподдельный трепет и страх. Дыхание не подчиняется контролю, его невозможно выровнять, как и сердцебиение, — они бешеные, никак не унять, никак не успокоится. Резко оборачиваясь, я вижу его. Это страшно, он пугает, — я почти знаю, зачем здесь Чуя-сан, но глупо, наивно даю место надежде: он просто поздороваться, узнать как день, как работа или не готов ли я сдаться без боя Мафии, «гоняться за тобой — утомительная штука!». Но Чуя-сан серьёзен, его намерения видны ясно и чётко: это будет решающий разговор. Либо я получу по заслугам, буду наказан за нелепую провинность, которую не желал совершать, и буду отдан во власть Портовой Мафии, несмотря ни на какие усилия, либо всё может обойтись. Я могу объясниться в своём поступке, оправдаться, попросить прощения и помощи, — в таких случаях предпочтительнее для начала мирные разговоры между переговорщиками организации. Чуя-сан — хороший дипломат, хороший сотрудник. Он не станет делать ничего из ряда вон выходящее. Но, право, злость берёт за его странные повадки. Я не понимаю, совершенно не понимаю, что он за человек, и это выбивает меня из колеи. Я привык жить в сомнениях, и мне бы хотелось, чтобы нашёлся кто-то, в ком бы я не сомневался. Но Чуя-сан сплошь сомнение и непонимание. Это личное. Не профессиональное. Меня так злит его поведение. Я знаю, что напортачил по работе, но Чуя-сан тоже поступил непонятно, очень непонятно, и под прицелом его выжидающих глаз я чувствую себя полнейшим идиотом, который не может понять элементарных вещей. Да, я влюблён в него. Влюблён сильно. Чуя-сан вызывает столько эмоций, таких неповторимых и невероятных, что мне впору задохнуться от них и умереть от разбившегося сердца, — от очень-очень частого стука. Это одновременнно и так приятно, я чувствую себя живым, чем-то большим, чем простой человек или даже эспер, почти счастливым, когда вижу его, когда могу случайно дотронутся, поговорить с ним. Но в то же время ощущаю глубокое несчастье и недостаток, одиночество и тоску, — это как применение психотропных веществ, я думаю: ты насыщаешься насильно вколотым гормоном счастья, а потом страдаешь от его недостатка. Это так больно, и мучительно, и неповторимо, что я разрываюсь уже от себя самого и своих чувств, которые вызывает Чуя-сан. Я имею право на надежду. И это так неприятно осознавать, что она фальшива: надежда не имеет место быть. Я чувствую себя смертельно голодным псом, которому дают кусочек мяса, дают проглотить, а потом из самой глотки за верёвочку выдёргивают единственную пищу. Таким образом поступал Чуя-сан, и я так сильно забываюсь в своих эмоциях, что перестаю бояться наказания или расправы: я злюсь и ругаюсь, так, как часто это делает он сам, выясняя с Дазай-саном отношения и вопросы доверия. Я обязан понять, что это! Чуя-сан тоже злится, бьёт меня спиной и затылком об стену, начиная свою расправу, и рокочет низким голосом, иногда срывающимся на высокий несдержанный. Я подставил и его тоже. Понимаю только в тот момент, когда горячая струйка крови стекает по моему виску и ниже. Я подлец, и это уже никак не исправить. Я сделал это дело, и мне так жаль, что из этого вышло. Что вышло из моей трусости, неосведомлённости, неуверенности, из сомнений. Я ничтожен, и не знаю, смею ли просить у Чуи-сана за это прощения, рассчитывать на это. Пусть лучше он меня накажет. Расправится как надо, а я, наверное, выживу. Ничего страшного. Его глаза прекрасны. Абсолютная ясная синева без примесей, чистота и красота. Я так захвачен яркостью его эмоций, выразительностью и неподдельными чувствами, что отражаются в его взглядах. Почти болен, потому смирение кажется мне таким привлекательным, — я опустил руки и жду своей Судьбы. Хотелось бы прошептать пару слов: «Вы прекрасны», «Откройте Ваши руки», «Прекратите так делать», «Чего Вы добиваетесь?», «Я не понимаю Вас», «Я люблю Вас». Но смиренно молчу. Вслушиваюсь в рассерженные речи, строгие, проносящиеся раскатистым громом, и цепляюсь за нечто непостижимое. «Твою гибель было бы невозможно перенести, я бы потерял то единственное, что хотел бы сохранить как можно дольше, а ты...» После этого он замолкает, а я в неверии и полнейшем оцепении смотрю на него большими, размером с блюдце, глазами, внимая, осознавая. Чуя-сан вздрагивает в испуге, он сболтнул нечто лишнее, и глядит в ответ ничего не понимающим, растерянным и не менее ошеломлённым взглядом: сказал что-то, что не нужно было говорить мне. Это ли?.. Чуя-сан, злитесь ли Вы более за то, что я рискнул ради общей цели, даже провалив всё то, что можно и нельзя? Вы менее переживали за организации, менее за себя и более за меня, верно? И, кажется, Вы тоже влюблены. Я не могу поверить в это. И в то же время преждевременно разгорается в душе неукротимое всепоглащающее счастье. Даже если нет подтверждения словами, ненормально бледный до всего этого оттенок лица, а теперь тронутые румянцем щёки, растерянные глаза и переменно звучащие неясные сбитые звуки его речи всё сделали без него для меня одного. Я понял и не мог ошибится. — Я тоже люблю тебя, Ацуши.