Покушение

Как часто вы задумываетесь о существовании козырей в ваших руках? О роялях в кустах и плана «Б»? В критические моменты вы просто забываете, что у вас ещё что-то припасено. Годами можете отрабатывать свои боевые навыки и ночью перед боем положить под подушку винтовку, и вспомнить о ней в самый последний момент, несмотря на то, что взять оружие для вас важнее, чем надеть штаны. Часто мы забываем сказать или упомянуть о чем-то очень важном, и после диалога жалеем об этом, но нас это не так сильно терзает, о несказанном знаем только мы, к тому же этот «не донос» не понёс за собой последствия. У всех у нас есть таланты: кто-то писатель, кто-то художник, у кого-то жизнь без математики пуста, а кто-то ценит искусство. Желая показать свои возможности, мы участвуем в конкурсах, активно конкурируем, упорно трудимся, и часто это приносит нам положительные результат. Хорошо, когда друзья знают о твоих способностях, но если ты о чем-то умолчишь, удивить их будет как нечего делать. Главное, быть уверенным, что они точно не знают о твоих скрытых возможностях. Иначе ничего не получится. Рейх тоже думал, что Совок не догадывается о его предпочтениях и хобби, которыми он периодически занимается. Союзу было известно о том, что Рейх любит вальсы, цитаты Шекспира, спать нагим, что он ест и даже где хранит что-то очень важное. Знал все пароли и ответы, знал о Рейхе больше, чем сам немец. Это и был талант СССР — знать о тебе всё и тщательно скрывать информацию. Скрывал он это так убедительно, что невольно начинаешь сомневаться не в нём, а в себе. Шантаж — это конечно же плохо, но согласитесь, когда одна редиска начинает наглеть, грех не воспользоваться имеющимся у вас компроматом и заткнуть этот корнеплод. Несмотря на то, что Союз знал о самых сокровенных тайнах Рейха, шантаж применялся им не часто. Только в самых необходимых случаях. Например: когда непослушная редиска что-то неприятное вякала в его адрес, Союз заканчивал их диалог фразой: «Ой, а ты с плюшевым медведем спишь, называя его моим именем. Я же ничего не говорю». После этого нацист ещё долго пребывал в режиме перезагрузки, анализируя полученную информацию. Слабо верилось, что среди его окружения есть крысы. Он проверял. Правда, куда он тела спрятал — не ясно. Начинали прорастать зерна теорий о том, что СССР обладает сверхспособностями. Других более вменяемых объяснений немец не находил, как бы не пытался. Несмотря на сильную любовь к русскому, Рейх решил от него избавиться. Тело можно будет забальзамировать и держать у себя. Это будет даже лучше. Они с Союзом навсегда будут вместе и ничто не сможет их разлучить. Немец будет вечно любоваться безразличным лицом своего возлюбленного и плавающими в емкости ошметками кожи. С трепетом нацист прижмётся щекой к холодному стеклу и будет лепетать что-то неразборчивое, целуя толстую преграду между ними. Да, это будет не то. Целовать живого Союза куда приятнее, но блин, и сложнее. Рейх как-нибудь потерпит. Всё же, это будет лучше, чем получить по морде обратной стороной калаша, который совок постоянно с собой носит и даже спит с ним. Воплотить в жизнь свои мечты Рейх решил сегодня. Натянув черный плащ, Рейх убрал орудия убийства в ножны и двинулся в путь. Пришлось сначала преодолеть расстояние от него до Союза на машине, а потом оставшиеся два километра пройти пешком. Спотыкаясь о камни и падая в грязь, немец отчаянно матерился и продолжал путь, несмотря на то, что обстановка мухосранска, в котором жил Союз, намекала ему, что его тут не ждут. Воспользоваться дорогой немец не стал, потому что её не было. Как в таких дебрях могла протекать жизнь — неизвестно. В концлагерях Германии кажется более комфортабельнее, чем в этом жилом комплексе. Теперь понятно, почему тут отменили сухой закон. В трезвую всё это воспринимать невозможно, а жить и подавно! Когда грязь и слякоть остались позади, немец наконец добрался до дома совка. К его счастью, окно было открыто нараспашку, видимо, русский проветривал комнату. Уже довольно поздно, потому коммунист должен был спать. Забравшись на подоконник, он спрыгнул на пол, оказавшись внутри. Оглянувшись, он не нашёл хозяина дома. На столе горела старая лампа, усыпанная бумагами и обёртками от ирисок. Подойдя к единственному источнику света, нацист прикоснулся к поверхности лампы, ощутив сильный жар. Горит давно, значит… — О, ну наконец-то, — сказал СССР, толкая локтём приоткрытую дверь. В руках у коммуниста был поднос с чайником и двумя чашками. Хозяином Союз был хорошим, потому не поскупился положить на поднос и угощения для себя и гостя. Поставив набор для чаепития на тумбу, русский повернулся, достав из кармана сигарету, и закурив, продолжил. — Я уж думал, ты не приедешь. На полчаса опаздываешь, думал, случилось чего, дорогу может напутал. Знал я, что ты как человек дверью пользоваться не станешь, вон окно открыл. Как не выгляну, тебя всё нет и нет. Потом припомнил, что дождь вчера пошёл, дороги смыло, вокруг одна непроходимость. Вон ты одёжку-то свою всю замарал. И ковры мои. Но ничего, отмоем. Бери стул, садись. Сейчас принесу тебе что-нибудь переодеть. Немец не удивился, он охренел. Рейх пришёл убить его, а тот, явно зная об этом, ведёт себя так, словно к нему не убийца, а званый гость пришёл. Странный этот русский, очень странный. — Я…не хотеть. Danke. — шипя, поблагодарил немец, сжав пальцы. — Я наверное лучше уйти. — Ну ладно тебе! Такой путь ради меня преодолел, и всё напрасно, что ли? Останься, чай попьем, поговорим. — Мне не о чём с тобой sprechen, совок. Позволь мне уйти и мы забудем об этом. — Вечно тебя уговаривать приходится, редиска. — фыркнул СССР, подойдя к немцу, стянув с него накидку. Бросив прочь черную шинель, русский остановился. Взгляд пал на облаченное в темное одеяние тело. Этот пиджак чертовки хорошо сидел на худощавой фигуре его друга. Вся форма нациста выглядела вульгарно и возбуждающе. Если Рейх станцует для него приватный танец, коммунист выпадет в осадок. — Эй! Hands off! — возмутился немец, видя, как Союз лезет ему под верх одежды, поглаживая оголённое тело. Гордость не позволит немцу признаться, что тот не хочет, чтобы русский останавливался. Наоборот, он хочет больше ласки и нежности, чтобы коммунист не забывал целовать его и облюбовать всего. Если СССР заводила форма немца, то логично предположить, что это действует и в обратную сторону. Так оно и было: Рейх пускал слюни на совка в военной одежде. Эта тяжелая шинель, скрывавшая всё тело, и вроде бы, выглядевшая ничем не примечательно, на самом деле манила. Манила снять её к чертям. Вкусы у всех разные, и если многие были согласны с совком насчёт одежды Рейха, то с предпочтениями нациста можно было поспорить. Ну честно, что такого сексуального может быть в тёплой одежде, с виду напоминающей мешок картошки? Так ещё и с этой шапкой. Ужас. Но вы не Рейх, вам не понять. — Bitte, прекрати. Принеси мне одежды, я сам переоденусь. — шикнул немец, оттолкнув Союза. — Какой ты недотрога! Разуйся иди. И нож выложи. Хранить его в таком доступном месте себе дороже, редиска. — сказал Союз, идя за одеждой для нациста. — Hör auf damit меня так называть! — Редиска? — Ja! Я не корнеплод! На это заявление Союз не ответил. Пока его друг отошёл, немец решил осмотреть комнату детальнее. Почему шкаф с одеждой стоит в коридоре, а не в комнате? Не спрашивайте, он же в доме русского. Благо, что комнаты находятся внутри, а не на улице. А-то стрёмно будет на улице нужду справлять. Сев на кровать, Рейх расшнуровал ботинки и стянул их со ступней. Да, много грязи он натащил в дом, Союз наверняка заставит убраться. Желание убивать пропало само собой, стоило только коммунисту коснуться его тела. Может, завтра утром, но не сегодня. — Вот тебе одежда. А вот веник и совок. Убери за собой, пожалуйста. А как закончишь, можем попить чай. — сказал СССР, протянув Рейху орудие труда. Нехотя нацист принялся за уборку, пока хозяин дома отнёс его обувь в коридор, предварительно очистив от налипшей грязи. Немец, согнувшись в три погибели, пытался управлять веником двумя руками, но смотрелось это так, будто нацист его сломать хочет. Закатив глаза, коммунист прошёл к своему столу, ища среди мусора коробку с кассетами. Среди большого множества, он выбрал ту, на которой маркером было написано «для Редиски». Композиция «Белый шиповник» из рок-оперы «Юнона и Авось», которая очень нравилась немцу. Будет очень романтично пригласить его на танец. К тому же, для этого у русского есть пустой зал. — Оставь. Потом уберешь. Пойдем лучше потанцуем. Я знаю, тебе нравятся классические песни и вальс. Для тебя я даже научился его танцевать. — предложил Союз, подняв нациста за локоть. От такого предложения грех было отказываться, ведь этого предложение Рейх ждёт от Союза всю жизнь. Причём, немец никогда не скрывал, что ему очень хотелось бы станцевать под песню из любимой рок-оперы, и даже намекал совку на это.

***

Белый шиповник, дикий шиповник, краше садовых роз… Руки русского легли на хрупкую талию, толкая взад-вперёд, делая плавные шаги, ведя своего партнёра за собой. Вальс был слышен на весь этаж СССРовского особняка, блокируя любой посторонний звук. Белый шиповник, страсти виновник, разум отнять готов… Рейх так и оставался в своей запачканной форме, забыв переодеться. Сердце заныло, желая быть к Союзу ближе, а тот наоборот, держал дистанцию, разжигая тем самым ещё большую страсть. Их схоронили в разных могилах, там, где старинный вал… Немец нелепо подпевал, чувствуя, как слова песни застревают в горле, а на глазах без причин собираются слёзы. Дышать становится тяжело, он слишком счастлив. Как тебя звали, юноша милый, только шиповник знал Песня подходила к концу. Нацист не хотел, чтобы этот прекрасный момент так быстро закончился. Когда кассета замолчала, их вальс остановился. Рейх расстроено посмотрел на русского, видя его довольную ухмылку. Невольно СССР сравнил их с Евгением и Татьяной, если бы те танцевали вальс в какой-нибудь сцене. — Мы можем повторить? Bitte… — сказал немец, прижавшись к груди возлюбленного, слыша, как бьётся родное сердце. Сильные руки прижали его ближе, поглаживая по спине. — Сколько угодно, любовь моя, — улыбнулся коммунист, целуя висок прижавшегося к нему. — Wahr? Голубо-зелёные глаза с ржавчиной на роговице казались Союзу самыми красивыми, что он когда-либо видел. Среди тысячи необычных расцветок, он выберет именно его. На самом деле, цвет ему не важен. Он видит, чем наполнены эти глаза, они не пусты, в них что-то есть. Это самое важное. Кассета снова заиграла. Музыка наполнила собою дом. Двое влюбленных вновь сошлись в танце. Эх, будь Рейх девушкой…он бы надел красивое платье 18-го века, положил бархатную ручку на плечо любимому, и размахивая пышной юбкой, пустился бы в пляс с коммунистом. Конечно, ему ничего не мешает и так надеть платье, но выглядеть это будет больше странно, чем красиво. Фигура немца вполне подходит на ношение платья. У него была красивая талия, даже корсет надевать не придётся. Но в трезвом уме или нет, примерять он его не станет. Белый шиповник, дикий шиповник, краше садовых роз, белую ветку юный любовник графской жене принёс. Душа наполнилась теплом, внутри словно пылал огонь. Жар его распространялся по всему телу, согревая. Белый шиповник, страсти виновник, разум отнять готов, разве не знаешь, графский садовник против чужих цветов Погружаясь в мечтания, немец пропустил кусок песни, успевая при этом танцевать. Что ты наделал, милый разбойник? Выстрел раздался вдруг… Красный от крови красный шиповник, выпал из мёртвых рук… Здесь нациста всегда пробивает на слёзы. Он никогда никому не сопереживал, никогда никогда никого не жалел, но… Белый шиповник, вечный шиповник, в память любви цветёт. Вот и закончился их второй заход. Рейх уже подустал, потому решил, что танцев на сегодня хватит. Русский согласился с его мнением, отведя обратно в комнату, оставив проигрыватель с кассетой так и стоять в зале и ожидать своего часа. — Переодевайся пока. Я разолью нам чай. Он уже наверняка остыл. — немец кивнул, снова усевшись на кровать. Парадная форма оказалась в корзине грязного белья, несмотря на то, что Рейх только сегодня надел всё чистое. — Ты, кажется, убить меня хотел, — напомнил Союз, протянув нацисту чашку чая. — Wollte, — согласился Рейх, приняв чашку. Отпив немного, он поставил её обратно на блюдце, и расположив посуду на бедре, потянулся за лежащим угощением. — Вот салфетки. Не обляпайся. А-то придётся тебе голым спать, — сказал СССР, поставив на поднос упаковку сухих салфеток. — Я так всегда делаю. — сказал нацист, откусывая эклер и запивая его чаем. — Пачкаешься? — Голый сплю. Русский засмеялся, чуть не пролив на себя чай. Да, он это знал, но всё равно это было забавно. Рейх ел как ребёнок, быстро и жадно, словно боялся, что у него отберут лакомство. Может, он был голоден. Ещё бы, столько добирался до него. Несмотря на то, что коммунист просил его быть аккуратнее, немец вымазался в шоколаде. Малое дитя, не иначе. Выдохнув, Союз протянул другу салфетку. Тот, закатив глаза, принял протянутую вещь, вытирая рот. Сладости у совка вкусные были, потому съедались быстро. Поставив на поднос чашку с недопитым чаем, СССР взял ириску, распаковывая её. Но съесть её ему было не суждено, потому что редиска нагло забрал конфету, положив в рот. — Возмутительно, товарищ! Как вы после этого в глаза мне смотреть будете? — Молся, — сказал корнеплод, разжёвывая угощение. Совок усмехнулся, подвинувшись ближе к редиске. Притянув к себе голову нациста, он примкнул к его сладким губам. Кружка в руках немца мешала им с русским быть максимально близко, потому Рейх тотчас избавился от нее, поставив на стоящую рядом тумбочку. Обхватив шею СССР, редиска потянул его на себя, отвечая на поцелуй. Юркий язык стал забирать свою ириску обратно, но это оказалось на удивление не просто. Схватив за ноги лежащего внизу, коммунист уложил их на своем торсе, а те в свою очередь обвили его, прижимая к себе сильнее. Борьба за конфету закончилась, когда немец проглотил конфету. Война закончилась, а страсть не утихла. Уж больно сильно победитель сжимал бока русского. Поняв намек, Союз отцепил любимого от себя, поспешно стягивая с того одежду. — И себя заодно. — сказал Рейх, погрузив в рот указательный палец, расставляя в стороны бедра. Скоро габариты русского войдут в него, окунув в экстаз только от этого. Нацист будет умолять делать это жёстче, быстрее, не жалея его. Потом, конечно, нутро будет невыносимо ныть, и садиться на пятую точку будет проблематично, но это потом. — Похоже, спать сегодня придётся голыми нам обоим. — сказал совок, притянув к себе редиску, погружаясь в него. Крик удовольствия разорвал тишину, сопровождаясь тяжелыми вздохами и хлюпаньем. Союз хотел входить как можно глубже, каждый раз натягивая на себя упругое колечко, но из-за сильного возбуждения это плохо получалось. — А…а у тебя wahr…калаш под подушкой?.. — спросил немец, глотая образовавшиеся во рту слюни. — Да, мало ли ты надумаешь заглянуть. Не пойду же я тебя с пустыми руками встречать. — ответил СССР, покрывая шею любимого поцелуями. — А…откуда ты знал, что я приду?.. — Интуиция, редиска. Интуиция. Больше вопросов корнеплод не задавал, почти молча наслаждаясь близостью возлюбленного. Жемчужная жидкость наполнила его, завершив сие процесс. Русский бы с радостью, как с танцем, пошёл бы на второй заход, но тушка под ним уж слишком устал и просился спать. Ну, значит утром. Да, утром. Сразу после секса Рейх его обязательно убьёт. Наверное…