Часть 23
Кому: мамочке От кого: От Сабины «Тут страшно и делают уколы. Всегда. Наверняка у меня нашли ту жуткую болезнь. Мамочка, Алина говорит, что все это временно, она говорит, что я должна им сопротивляться». Кому: папе От кого: от Сабины «Мамочка не отвечает, наверное, она не получила мое письмо. Я хочу сказать, что они делают мне больно. Так не лечат. Алина считает, что я должна бороться, но как она не говорит. Папа, я все сделаю, только бы они не делали ей больно». Кому: родителям От кого: От Сабины «Даниил Маркович говорит, что я должна продолжать писать письма. Он считает, что когда-нибудь они обязательно до вас дойдут, и вы нас, наконец-то заберете. Я делаю все, что мне говорят. Они так много режут меня… и шьют. Они постоянно говорят, что я буду новым человеком, когда закончат все операции. Кажется, что время здесь остановилось. Мне сегодня исполнилось десять лет. Мам, я чувствую, что не выдержу больше. Может быть, женщина врач права — это мое предназначение? Кому: Алине От кого: от Сабины «Вернись».
— Здесь сотня, сотня писем… С ошибками, рисунками, фотографиями, кровавыми отпечатками. На одном из снимков Алина. Вот уж девушка не понимает, когда ее успели сфотографировать, но лучше бы родителям не видеть это фото. Сорочка едва доходит до колена, волосы острижены до плеч, а ее лицо эталон того, как должно выглядеть лицо вампира. Хрупкие плечики, опущенный взгляд… Алина вспоминает, в какой промежуток времени она выглядела так ужасно — скорее всего, ее четырнадцатилетние, когда они проводили опыты с голоданием. Она вспоминает, что капелька воды — это был подарок для ее тела и души. Алина передергивает плечами, скидывает с себя напряжение, и распаковывает последний конверт. «Вернись». Одно только слово заставляет Алину испугаться. Буквы пляшут по всему листочку, а край окрашен в бурый цвет. Сотни писем адресованы родителям и только одно ей, Алине. Она понимает, что Сабина написала это письмо незадолго до того, как они сбежали отсюда. Девочка старательно делала вид, что у нее все в порядке все это время, но сломалась. В самом конце она сломалась. «Меня режут и снова шьют». Алине бы закричать, но она прижимает ко рту ладонь, кусает ее до крови. Она вспоминает собственные операции, она вспоминает все. Мысли о том, что маленькую Сабину могли кромсать, до сих пор отзываются страхом и отвращением к Этери Тутберидзе. К Дане? Почему она может принять его? Только потому, что он относился к ней чуть теплее остальных? Девушка опускается на край кресла. — Все? Тебе хватило этого для терзаний твоей души? — Этери сидит напротив, но Алина едва ли обращает на нее внимание. — Не испачкай платье. Тебе через пять минут выходить в люди. — Что вы делали с Сабиной… Она же совсем ребенок! — Не начинай эту песню, девочка. Мы с тобой договорились: ты не лезешь ко мне с расспросами, а я делаю твою жизнь сносной. — Я не верю ни единому вашему слову. О том, что все во имя добра. Это же абсурд — терзать детей для достижения собственных целей. Вы не можете себе представить, что чувствует ребенок, когда его забирают у родителей. — Мне этого и не требуется. Я выполнила твое условие, показала тебе комнату Сабины. Теперь твоя очередь. Сабинина комната представляла собой небольшое помещение. Здесь было такое же зеркало, как и у Алины, выполняющее функцию слежения. Камеры, аудио приемники. Игрушки… Алина машинально схватилась за пояс, но там не оказалось зайца. Игрушки Сабины были точно не тронутыми, некоторые до сих пор в упаковках. Девушка представила сидящую за письменным столом сестренку, которая дни напролет строчит письма маме и папе. Она их пишет, не понимая, что никогда в жизни не получит ответа. — Нам уже пора, Алина. — Мне нужно кое-что написать. Алина пишет…Кому: Маме и папе <b>От Кого</b>: от Алины «Это письмо дойдет точно до вас. Сегодня, завтра, через год, я не знаю. Это и все остальные. Сложно представить, что вы испытываете. Боль? Разочарование? Вы нас помните? Это я разгромила вашу детскую комнату. Помните? Похоже, мои дни сочтены, потому что я больше не стану покорно смотреть на то, как мое тело используют для показа мод, наряжая и украшая, выводят точно цирковое животное. Я больше не стану мириться с тем, что мое тело режут, пичкают лекарством. Я не стану мириться с тем, что моя маленькая сестра вынуждена жить в бегах, как какой-то загнанный зверек. Я ненавижу вас. И люблю»
. — Написала? Мы можем идти? Этери нервно поглядывает на часы. Алина написала. Она прячет листочек в перчатку и натягивает ее. Она знает, что сегодня она не выйдет к народу, что не будет нахваливать Этери — великого ученного. Она улыбается. Сегодня вечером она играет роль роковой женщины с красивым именем Кармен. На ней прекрасное платье в красно-черном цвете. — Мы можем идти. Алина покорно улыбается, вспоминая строчки, которые зачитывал ей Даня, лежа в поле, полном травы и васильков.«К тому же я был рад узнать, что такое разбойник. С ними встречаешься не каждый день, и есть известная прелесть в соседстве человека опасного, в особенности, когда чувствуешь его кротким и прирученным».
Она дожидается, пока Этери распахнет дверь, пока они покинут зону камер. Вероятно, она обрекает себя на смерть. Даже Даню. Но стоит Этери завернуть за угол, и Алина достает из перчатки шприц. Он аккурат входит в ее шею, женщина успевает схватить Алину за волосы, но теперь девушке плевать на испорченную прическу или испачканное платье. Алина коленом бьет Этери в живот, сама падает, больно ударяясь спиной о пол. — Чертовка! — но это единственное, что может выкрикнуть Этери. Ее глаза закатываются, она падает, засыпает. Обезврежена на время. В ее кармане девушка обнаруживает ключи, понятия не имеет, отчего они, но со всех ног мчится туда, где по ее мнению находится выход. Но выход… он точно призрачная надежда на спасение, которая преследует девушку всю ее жизнь. Она понимает, что там, за пределами лабораторий есть люди, к которым бы она могла пойти. Но они отнеслись к ее сестре не менее ужасно. Но оставаться здесь… «
