Ad Dracones

Ирчи В этот день разгулялась лютая метель, которая не утихала до вечера – хлопья снега били в лицо, слепя глаза, лошадка еле переставляла ноги, так что я впервые с самого начала поездки не мог дождаться, когда же мы доберёмся до ближайшей деревни. Как бы ни замёрз я сам, куда больше я тревожился за Кемисэ – судя по ознобу, ползущему по спине, жаровня в возке потухла. Остановившись, я окликнул его – мол, как ты там? – и, не получив ответа, ещё сильнее встревожился. Однако я отлично понимал, если попытаюсь отогреть его сейчас, то едва ли преуспею, а нас, чего доброго, засыпет вместе с лошадью, так что лучше уж отложить это на потом. Солнце село, и всё вокруг погрузилось в серый сумрак, из которого по временам выплывали тёмные деревья. Больше всего я боялся сбиться с пути, так что то и дело оглядывался, понукая лошадь, и пытался угадать по смутной тьме, что там вдали. Наконец показался первый огонь, тусклый и еле различимый – искра в ночи – но я тотчас ощутил небывалую лёгкость в груди. По счастью, я помнил, где в этом селении помещается большая корчма, так что мне не надо было никого расспрашивать, чтобы найти её. Там я первым делом принялся колотить в ворота, пока не вышел недовольный слуга. – Кого там эрдёг принёс? – проворчал он. – Позаботься-ка о лошади, – утомлённо бросил я, – и поставь повозку под навес. – Что, большой господин, что сам не можешь? – буркнул слуга – я без слов сунул ему мелкую монетку, после чего он стал куда сговорчивее. Мы вместе завезли повозку во двор, и, пока он выпрягал лошадку, я залез внутрь. – Кесе, – тихо окликнул я. Не получив ответа, я нащупал на медвежьей шкуре свёрток и, обхватив руками, поднатужившись, поднял его вместе с одеялами. Слуга проводил меня удивлённым взглядом, но мне недосуг было что-либо ему объяснять. Внутри я сразу бросил подошедшему хозяину, которого хорошо помнил по предыдущим ночёвкам в его корчме: – Лучшую комнату. Плачу серебром. – У вас там больной? – опасливо бросил тот. Я лишь мотнул головой. – Подсобить? – предложил хозяин, впрочем, не спеша бросаться мне на помощь. Я вновь мотнул головой, уходя вместе с ним вбок, под лестницу. Там я наконец смог опустить Кемисэ на застеленную кровать, судорожно вздохнув: – Ох и тяжёл ты, Кесе – а ведь, казалось бы, тощий какой! С этими словами я сам лёг рядом, не в силах пошевелиться. Веки Кемисэ тотчас затрепетали, и он неуклюже привалился ко мне. – Так и знал, что ты только прикидываешься, – с усмешкой бросил я, закидывая руку ему на плечи. – А мне тебя таскай… Тут за дверью послышался шум, и я поспешил подняться, оставив Кемисэ отлёживаться. В комнату вошёл хозяин. Я сразу извлёк кошель, отдав ему динарий – ведь мой вид явно не вызывал у него доверия. – А ведь я тебя помню, – воззрился на меня мужчина, шевеля усами. – Ты не раз тут проезжал – и всякий раз ночевал на сене, миски похлёбки было с тебя достаточно. – На сей раз я сопровождаю важную персону, – заявил я. – Это кого же? – хозяин воззрился через моё плечо на закутанного в одеяла, будто в кокон, Кемисэ. – Неужто от этого серебро станет звончее? – ухмыльнулся я, сжимая пальцы хозяина вокруг монеты. Судя по его виду, я только распалил его любопытство, но он почёл за нужное не встревать не в своё дело, молча удалившись. После этого я велел, чтобы господину не мешали, и вернулся к Кемисэ. – Что ты делаешь? Холодно, – пожаловался он, когда я принялся выпутывать его из одеял, а затем – стаскивать одежду. – Дай мне согреться, – бросил он и, всё ещё не выйдя из полубессознательного состояния, попытался вновь запахнуть полы. – Дам, – пообещал я. – Только не мешай. Его движения всё ещё были вялыми и слабыми, так что мне удалось без особых препятствий освободить его от одежды, оставив только нижний халат, а после я и сам скинул верхнее платье – я знал, что это самый верный способ согреться – и набросил одеяло на нас обоих. Кемисэ издал слабый стон – но он показался мне скорее удовлетворённым, задеревеневшие от озноба мышцы быстро расслаблялись под моими руками. Я думал, что он так и уснёт, разморившись в тепле, как не раз бывало прежде, но вскоре Кемисэ обнял меня в ответ, и, казалось, обдавшей меня при этом волны жара хватило бы, чтобы растопить ледяную статую. Мне удалось побороть порыв, призывающий позабыть обо всём на свете, кроме этого отзывчивого тёплого тела, и вместо этого я осторожно высвободил руки, принявшись перебирать его волосы. – Ты что делаешь? – поморщился Кемисэ – видимо, я случайно дёрнул. – Раз ты всё равно не спишь, садись, я тебя расчешу – а то ты растрепался, пока я тебя таскал. Я давно заметил, что, пусть он всякий раз довольно странно реагирует, когда я принимаюсь возиться с его волосами – так, что можно подумать, будто он против – при этом твердынец будто нарочно перестал причёсываться и заплетаться сам, хоть его рука уже позволяла ему это. Кемисэ не заставил просить дважды – только что он лежал, расслабившись в истоме, и вот уже сидит на коленях, подобравшись, будто на каком-то торжестве. Меня всегда завораживала его стремительная гибкость, так что я и на сей раз невольно залюбовался этой непринуждённой грацией. К тому же, полоска кожи под сдвинувшимся воротом невольно притягивала внимание, но я усилием воли оторвал от неё взгляд, пристроившись за его спиной, чтобы заплести волосы. Я уже научился плести точно такие косички, какие делал себе он сам, с идеально ровной лентой поперёк пробора, но на сей раз мне для разнообразия захотелось заплести одну косу, как в первый раз, переплетая пряди лентой таким образом, что они походили на ровный спелый колос. Кемисэ, казалось, только рад был давать мне такую возможность предаваться детским воспоминаниям, да и убранные таким образом волосы долго не растреплются и не будут мешать. – Будь сейчас весна, вплёл бы тебе цветок в волосы, – заметил я. – А то тебе не хватает ярких красок. – Ирис, например? – столь же шутливо отозвался он, после чего ненадолго повисла тишина. – Дару разболтал, да? – суховато заметил я наконец. – А ты против? – Кемисэ развернулся так стремительно, что чуть не разрушил плоды моих усилий – не говоря о том, что я при этом довольно сильно дёрнул его за волосы – но он и не поморщился, уставясь мне прямо в лицо – от столь пристального взгляда мне до сих пор становилось не по себе, так что щёки защекотал румянец. – Да нет, просто моё имя… – Я пожал плечами, не зная, что и добавить. – Видишь ли, у склави ирис – вроде как, мужской цветок, а тут его всерьёз не воспринимают, так что я никому его не называю – а то ещё засмеют… Вновь отвернувшись, Кемисэ откинул голову, чтобы мне было удобнее заплетать его – подобная покорность тоже вызывала невольную дрожь. – Мне не раз доводилось собирать листья, семена и корневища ириса – это известное целебное средство… – поведал он. – Ну а твоё имя что значит? – спросил я, отчасти для того, чтобы отвлечь от своего. – Западный ветер, – ответил он отчего-то погрустневшим голосом. – Западный ветер несёт перемены – так мне говорили в детстве, – с улыбкой отозвался я. – И у нас говорят так же, – бросил Кемисэ столь же печальным голосом. Повисла пауза, которую я не решался нарушить, не зная, стоит ли спрашивать его о причинах подобной грусти, а затем он ответил на незаданный вопрос: – Имя – это всё, что осталось мне от отца. Он дал мне его перед смертью. Не зная, что сказать на это, я перехватил его поперёк груди, силясь передать хотя бы капельку своего тепла. Положив руки поверх моих, Кемисэ попросил: – Расскажи о своей семье… – Мы живём в горах, как и ты, – начал я. – Но не в пещерах, а на бескрайних заросших травой просторах, в лесах, полях и ущельях. Никакая беда туда не доходит… – одно воспоминание заставило голос дрогнуть, и я тихо прибавил: – …почти. У меня шесть старших братьев, представляешь? – бодрее продолжил я. – И всего одна младшая сестра. – Не представляю, – с улыбкой в голосе покачал головой Кемисэ. – Наверно, расти с ними было очень весело? – По большей части да, – согласился я со смехом. – Хоть порой они задавали мне жару. Мы вместе рыбачили, ходили по грибы, по ягоды, на охоту… А потом вместе пасли коз… Я долго был в семье любимцем, потому что был младшим, а потом родилась сестрёнка. – Тебе было обидно? – на моё удивлённое молчание Кемисэ пояснил: – Что она заняла твоё место? – Да что ты, – отозвался я, – мы же все так её ждали! Матушка говорила, что это я благословил её на рождение дочки… – Благословил? – удивлённо переспросил Кемисэ. – В шутку, конечно. Матушка сказывала, что перед моим рождением ей явился сон, в котором она гуляет по полю ирисов – вот она и подумала, что родится девочка. Говорили, что моя бабка, её мать, нередко видела вещие сны, так что, пожалуй, и матери передалась часть её таланта, только вот тут вышла осечка – родился я. Пожалуй, все были не очень-то этому рады, но от этого любили меня не меньше. Ну а потом, поскольку я был младшим, когда родилась сестрёнка, Вираг [1], она была у меня чем-то вроде куколки – визгливой, капризной и не дающей ни минуты покоя, но ведь при желании я всегда мог сбежать от неё в лес или на реку – правда, когда она подросла, то стала повсюду таскаться за мной, аки репей… – Ты был счастлив? – глухим голосом спросил меня Кемисэ, когда я замолчал. Я кивнул – поскольку я обнимал его, он должен был почувствовать это движение. – Почему же ты ушёл? – вновь задал он тот же вопрос, на который я уже отвечал, но на сей раз мне почему-то не хотелось отделываться отговорками, как в прошлый раз. – Иногда случается такое… – растерянно бросил я, – после чего ты не можешь остаться. Говоря это, я сам не знал, что за чёрт дёрнул меня за язык – вдруг он примется допытываться о том, что я только что брякнул, и что же я отвечу – опять придётся врать? Но вместо этого Кемисэ крепче стиснул мои руки: – Да, я знаю, – и по тому, как он это сказал, я понял, что и у него есть та самая тёмная тайна, о которой не решишься поведать и самому близкому человеку – даже не потому, что не доверяешь ему, боишься, что он тебя таким не примет, а потому что, будучи раскрытой, она набросит тень и на самое солнечное чувство. Я медленно потянул вниз его ворот, обнажая основание шеи и нижнюю часть спины – до сероватого шрама, уже успевшего покрыться той самой странной сероватой кожицей, чем-то похожей на чешую, и принялся целовать, невольно морщась от волос, щекочущих лицо. Да, у нас обоих есть то, что мы никогда не откроем друг другу, но разве это главное? Мне хотелось сказать ему: «Ты можешь доверять мне, я сохраню твою тайну», но вместо этого я прошептал: – Не стоит печалиться о прошлом и будущем – так упустишь все радости нынешнего дня. – Ты прав, – только и отозвался он, но в его голосе мне послышалась печаль. *** Утром мне стоило немалого труда выпутаться из одеяла и сонных объятий, которые мигом стали цепкими, как только я попытался встать. – Куда ты? Ещё так рано… – пробормотал Кемисэ. – Уже солнце встало, – прошептал ему я. – А то как кто-нибудь войдёт? Тогда он с недовольным стоном всё-таки разомкнул руки и сам принялся вылезать из одеяла с таким видом, будто сдирает собственную кожу. – А ты полежи, – велел ему я. – Я принесу поесть, а ты пока можешь ещё поспать, если хочешь. – Без тебя не хочу, – бросил в ответ Кемисэ и обхватил меня за талию, вновь упав на постель. – Так не честно! – рассмеялся я. – Прежде тебе это прекрасно удавалось, а теперь, видите ли, не хочешь! – Разве я для того нашёл тебя, чтобы спать в одиночестве? – в тон мне ответил он. – Ну, это был отнюдь не ты, – я шутливо поворошил его волосы. – Если бы я тогда не поцеловал тебя, ты бы и вовсе ни на что не решился. При этом Кемисэ смущённо потупился, и я воспользовался этим, чтобы наконец встать и одеться. Он также принялся завязывать свои халаты, заявив: – Я с тобой! – Я хотел сперва на конюшню зайти, посмотреть, как там наша лошадь, – принялся уверять его я, надеясь, что он всё же передумает и останется – по правде, мне до сих пор было не по себе, когда Кемисэ появлялся на людях – я словно сам ощущал направленные на него взгляды, невольно прислушиваясь к любому шепотку, любому приглушённому разговору – я будто сопровождал королевича, которому важно остаться неузнанным, а то его тут же заберут у меня. Сам же Кемисэ, напротив, и в ус не дул – куда делась его прежняя робость, когда он смотрел на любого незнакомого человека, будто на вставшего на задние лапы медведя? Вертя головой, он то и дело спрашивал меня то об этом, то о том, и охотно ел из нашей общей миски, только нахваливая еду. – Сейчас привыкнешь, чем потом в Цитадели питаться будешь? – пошутил я и, видя, что Кемисэ мигом помрачнел, поспешил добавить, легонько пихнув его в бок: – А может, поваром меня возьмёшь? Я ж ведь не только это, я много чего ещё умею… – А ты правда хочешь? – поднял он на меня удивлённый взгляд, но тут ко мне подошёл хозяин корчмы. – Так господин ваш – иноземец? – кивнул он в сторону твердынца. – Уж я-то много людей со всего света повидал, обычно могу слёту сказать, кто откуда, а с ним только диву даюсь. Разве что точно могу сказать, что с севера – иначе откуда такая белая кожа? Меня так задело, что он говорит о Кемисэ, будто того здесь нет, что я чуть было не брякнул: «А вам какое дело?», но, сдержавшись, ответил: – Нет, господин – из Эрдея, с Карпатских гор. – А, ну туда много странного люда забредает, – рассудил хозяин, меряя твердынца озадаченным взглядом. – Они там жили ещё до того, как наши предки пришли, – не слишком-то дружелюбно буркнул я в ответ. – Кто ж спорит, – вскинул брови хозяин и отошёл, явно задетый моей резкостью – однако гостю, который платит серебром, перечить не приходится. – Ты слишком быстро говоришь, – тотчас пожаловался Кемисэ. – Ничего не разобрать. – Да ничего такого, что стоило бы слушать, – отозвался я, всё ещё не отойдя. – Тебе не нравится появляться со мной на людях? – тихо спросил Кемисэ, заглядывая мне в лицо. Я не сразу сумел ответить на этот вопрос – скажешь: да, мол, не нравится – так обидится, ведь я сам бы обиделся; скажешь: тебе показалось, почует, что говорю неправду. – Не хочу, чтобы на тебя смотрел кто-то другой – и что, я неправ? – наконец беспомощно бросил я, понимая, что тем самым ничуть не помогаю делу – однако на лице Кемисэ расцвела мимолётная улыбка, которую он тут же скрыл, вновь приняв серьёзный вид. – Я тоже не хочу, чтобы ты уходил куда-то без меня, – добавил он, – но я-то с этим ничего не могу поделать. – Ну на меня-то в отличие от тебя никто второй раз и не взглянет, – удовлетворённо отозвался я, вновь принимаясь за еду. – Это ты у нас диковина. – А в Цитадели диковиной был бы ты, – словно между прочим бросил Кемисэ, не поднимая глаз. – Как медведь на цепи? – рассмеялся я. Кемисэ на это лишь пожал плечами, а я шёпотом добавил: – Лучшей цепи, чем ты, быть не может. *** Метель за ночь утихла, но мы не спешили трогаться в путь: дорогу завалило снегом, и я хотел подождать, пока его хоть немного утопчут, чтобы можно было ехать, не опасаясь, что колесо угодит в выбоину. Обычно я коротал время в общем зале, травя байки и слушая других – там нет-нет да и перепадёт кружка пива с тёплой лепёшкой, да и куда как уютнее сидеть у печки впритирку с весёлой компанией, когда за стеной лютует зима. Но сейчас я куда охотнее отправился бы обратно в нашу комнатку, где мог бы занять время какой-нибудь немудрёной работой да ленивой беседой с Кемисэ – однако тот, вернувшись, тут же принялся натягивать тёплую одежду. – Куда это ты собрался? – бросил ему я, уже расположившись на кровати. Однако он лишь мотнул головой: – Выйду во двор. Сам я после еды предпочёл бы подремать, коли делать всё равно особо нечего, но не мог же я отпустить его одного? – Эх, Кесе, – кряхтел я, одеваясь, – то тебя из постели не вытащишь, а то навострился не пойми куда и, что главное, зачем… Прежде всего твердынец обошёл двор, отыскав уголок поукромнее, у забора за конюшней, а затем вытащил из ножен меч, который в холодном зимнем свете сверкал подобно тонкой корке льда на поверхности озера. Взяв клинок в правую руку, Кемисэ принялся орудовать им. Мне, как человеку, видавшему его подлинное мастерство, в движениях виделась очевидная скованность, но другой, пожалуй, решил, что твердынец управляется с мечом очень даже ловко. Впрочем, недостаточно восстановившаяся рука быстро утомилась, опустившись под тяжестью оружия – я успел заметить промелькнувшую на лице Кемисэ досаду – впрочем, он тотчас переложил меч в другую руку, и его лезвие принялось выписывать блестящие кренделя с такой скоростью и сноровкой, что сложно было понять, где заканчиваются движения сильного гибкого тела и начинается меч. Я так засмотрелся, что заметил появление других зрителей лишь по приглушённым голосам – за забором стояли две женщины, понизив голос до шёпота, видимо, боясь прервать этот затейливый зимний танец, в сравнении с которым сказания о танцующих в вихрях снега сэйпассонь [2] казались бледными и невыразительными. Как это ни глупо, я обрадовался тому, что они появились именно сейчас, когда меч запорхал в левой руке – и в глубине души пообещал себе, что однажды правая рука Кемисэ вновь станет столь же ловкой и быстрой. Потом появились люди и за моей спиной – их я заметил сразу, поглаживая усы, хозяин стоял рядом с двумя постояльцами и работником – видимо, тот его и подозвал, чтобы не пропустил необычайное зрелище. – К королевскому двору, что ли, едет этот чудесник? – спросил хозяин, когда Кемисэ остановился и убрал меч в ножны, невозмутимо, будто вовсе не замечал глазеющих на него людей. – К королевскому, – весело отозвался я, на сей раз нимало не раздосадованный неуместным вопросом – ведь любой двор, куда прибывал Кемисэ, сей же миг становился королевским. Несмотря на его обычную плавность движений, я заметил, что он замёрз, по тому, как Кемисэ прятал пальцы в рукава в тщетных поисках задержавшихся там крох тепла и втягивал голову в ворот. Мне стоило немалого труда удержаться от того, чтобы прямо там обнять его, согревая своим теплом – всё же мы изрядно избаловались за последнее время. Когда мы наконец вернулись в нашу комнату, я наконец смог обнять Кемисэ: – Ты холодный, будто снеговик! Вот зачем было столько времени выделываться перед всем честным народом? – Не здесь же мне это делать – тут толком и не размахнуться, ещё, чего доброго, разнесу что-нибудь, – принялся оправдываться он. Я вместо ответа расцеловал его в обе щеки. – А ты знаешь, Дару говорил мне, – прошептал я ему в ухо, будто боясь, что талтош может услышать, – что ты наверняка потеряешь руку. – Кемисэ от неожиданности отпрянул, но я притянул его обратно. – А я сказал ему тогда – ничего подобного, не потеряет! И кто прав оказался, а? – Спасибо, что был рядом, когда мне было тяжелее всего, – отозвался Кемисэ. – Я и сейчас рядом, – усмехнулся я. Чувствуя, что его тело начинает отогреваться, я усадил его на кровать и опустился рядом на колени. Стащив с него сапоги, я задрал подол своей рубахи и приложил его босую ступню прямо к животу – кожу будто обожгло холодом. – Ты что делаешь? – удивлённо отозвался Кемисэ, пытаясь отдёрнуть ногу. – Это же жутко неприятно! – В следующий раз подумаешь, как ноги превращать в ледышки! – пожурил его я, удерживая ступню на месте. – Неужто не боишься отморозить пальцы? Взяв вторую ступню, я подул на неё, обхватив ладонями, и приложил к животу рядом с первой. Поначалу я и впрямь невольно морщился от стылого прикосновения к самой нежной части тела, но, представляя себе, что, должно быть, чувствует он – будто погружаешь ноги в горячую воду, мягкая кожа под замёрзшими пальцами так и пышет жаром – я и сам будто отогревался. Когда я поставил его босые ноги на пол, Кемисэ воодушевлённо отозвался: – Теперь, когда я согрелся, можно продолжить упражнения! – Ну уж нет, – со смехом отозвался я, хоть в глубине души думал, что был бы вовсе не прочь повторять это до бесконечности – любоваться танцем меча и отогревать его замёрзшего владельца. – Хватит уже на сегодня, а то полдеревни на тебя поглазеть соберётся. – С этими словами я начал было подниматься с пола, но Кемисэ дёрнул меня за ворот, притянув к себе. – Что ты там говорил про свои умения помимо готовки? – с непривычно игривой улыбкой бросил он. – Может, продемонстрируешь их прямо сейчас?