По моим жилам течет кровь

      В ушах отдается импульс из самого центра моего тела. Жар охватывает мое существо, а страх опутывает конечности. Мне не хватает сил даже шелохнуться, а громкие крики бьют по ушам, добираясь болезненной волной до души. Я мечтал быть счастливым. Хотя бы одного друга, мне не нужно много. Просто хоть кого-то кто примет меня таким, с множеством ран и закрывшего от всего, кто будет касаться моих волос, в попытке унять неунимающиеся слезы, упрямо льющиеся по щекам. Все, чего я хотел было спокойствие. Почему же сейчас моя душа мечется в неумолимой агонии, закладывая уши и создавая дым в глазах. Я так старался приблизиться к тебе, надеялся, что ты сможешь понять меня, что ты увидишь, как может быть хрупко сердце молчаливых и сильных людей. Но, кажется, я ошибся, это сводит меня с ума.       Возможно, дело во мне. Я так сильно боюсь обжечься, каждое чужое слово касается моего сердца. Некоторые поливают его горячим молоком: так нежно и тепло, кончики губ неловко дергаются в смущении. Некоторые сдавливают его, нажимая пальцами на самые чувствительные точки, подобно осе, что оставила свое жало. Поэтому я научился прятать свою хрупкую оболочку за стальным взглядом серых глаз и сдвинутыми бровями. Это спасло меня от многих ран, но вечно находится за массивными прутьями собственной камеры, и в надежде на счастье я вытянул руку за пределы сдавливающего убежища. Тепло расслабило меня, я сделал шаг вперед, моя клетка с ласковым скрипом открылась, и тяжелый наконечник тонкой стрелы сразу же пронзил мою шею. Я не могу дышать!.. За что? Я лишь хотел побыть в тепле, я лишь хотел твоих нежных рук. Поднимаюсь с земли, поднимая в небо взгляд. Я не позволю себе быть слабым, я не дам им повода даже подумать о подобной подлости больше. Я поднимусь так высоко, что они смогут лишь молча наблюдать! Я пойду по своему пути, несмотря на преграды. Даже с пробитым горлом. Даже один…       Интересна ли тебе моя сущность? Я чувствую твой взгляд на себе. Будет нелегко, но давай начнем с самого начала. Добро пожаловать в мою историю!

***

      Спина отдает тягучей болью от голой стены, настолько мучительно белой, что я мечтаю о наступлении ночи. Мне давно не снятся сны, я давно сижу один в этом пустом помещении. Тяжелый стук подошвы отдается по длинному коридору наших палат. Дойдя до моей двери, шаги стихают. Звон тяжелой связки ключей, и ожидаемый щелчок замка двери. В комнату входит высокий мужчина в белом халате и с холодной сталью в глазах. Отец, человек, чей цвет радужки передался мне будто со всеми эмоциями. Интересно, если бы мама выжила после родов, я бы сидел в этой удручающей тишине под взглядом сурово сморщившимся мужчины? Я никогда не считал его чем-то близким, я совершенно далек от родственных уз. Доживу ли я до того момента жизни, когда люди заводят собственную семью или так и окончится моя жизнь в пустой белой комнате?       Удар по кандалам на ногах идеально черным лакированным ботинком, намекает, что я должен встать и следовать за ним. Выхожу из душной комнаты, в которой отсутствуют даже окна. Мужчина уже следует к другой двери, из которой почти выбегает мальчик, с криками отчаяния в голосе. На нем больничный халат и кандалы на руках и ногах. Здесь все так одеты, ведь мы здесь лишь мыши для опытов. Мальчик пытается вырваться их рук врача, но мне все равно. Мы в одной лодке, я не хочу его жалеть. Если я поддамся эмоциям, то скорее подорву свое психологическое состояние. Говорю, словно машина, но я здесь с рождения, можно сказать, я никогда не был человеком. Отец, потеряв жену, долго вторил, что я виновен в этом, он отказался от меня, углубившись в исследования, и, в конце концов, перешел черту, став экспериментировать на детях и собственном сыне. Не знаю, сколько лет другим, но я уверен, что самый старший в этом огромном человеческом зоопарке людей. На данный момент мне семнадцать, но худоба тела и длинные отросшие волосы, делают меня визуально младше.       Отрываюсь от раздумий, я уже сидя в медицинском кресле, задумчиво обвожу взглядом множество копошащихся над растворами медиков. Что они вколят мне на сей раз? Отец всегда приказывал им давать мне только те вещества, что точно не несут в себе летального исхода. И не ошибайтесь на этот счет, он просто желает продлить мои страдания до моего внутреннего уничтожения. Ах, если бы у меня было хоть что-то важное в этой жизни, то возможно, я бы цеплялся за нее, но неужели ты думаешь, что человек, живущий как лабораторная крыса, может иметь сожаления, что сломают его? Наблюдаю за любимым сотрудником сероглазого мужчины, которому всегда доверяют именно меня, мои руки закреплены ремнями в кресле. Слышу крик мальчишки, который все еще цепляется за свободу. Я никогда даже не думал о другой жизни, кроме этой, потому что даже если я выберусь наружу, меня там никто не ждет. У меня никого нет. Я безнадежно одинок в этой тюрьме белого цвета. Вспоминаю, как узнал о родстве с начальником нелегальной корпорации, это было просто нелепо, узнать о своем отце из уст перешептывающихся между собой врачей. Они говорили о схожести наших безжизненных стальных глаз. Ремни слабнут, и меня отпускают в свою комнату под присмотром охранника. Движения даются с трудом, но я все же оказываюсь в наскучившей мне белой комнате. Сажусь на пол, привычно опираясь на холодную стену, в глазах мутнеет, а сознание плывет волнами. Смотрю на свои руки, кожа на которых отдает голубым оттенком. Другие дети выглядят более… живо. Их кожа красивого теплого цвета, их лицо пылает эмоциями. Напрягаю мышцы по очереди, оценивая свое состояние. Кажется, они сломали сдерживающий перегруз мышц барьер, а мой рассудок воспринимает все будто замедленным. Шаги в коридоре, скулеж уже знакомого детского голоса и движения охранника, приносящего обед. Не буду есть сегодня. Чувствую, словно мой организм просто отвергнет продукты, попавшие в желудок. Если будет совсем плохо — поставят капельницу, поэтому не страшно. Даже если я сломаюсь, это ничего не изменит. Закрываю глаза, и жду часа, когда нас отведут в библиотеку. В основном дети там общаются, некоторые ищут способы сбежать, а некоторые, как и я, садятся и просто читают, что найдут. Внутри звенит колокольчик, твердящий, что скоро все изменится. Я даже не знаю, хочу ли я изменений. Мне просто все равно. Какая разница, где я прожгу свою жизнь. Просто в какой-то день я сломаюсь, как и любая другая машина.       Долгожданный противный на слух звон сообщает мне, что я могу, наконец, отправится в библиотеку. Первый шаг заставляет меня упасть пластом на твердый пол. Действие препарата. Черт, придется привыкать к новым возможностям тела. Слишком быстро, слишком сильно. Поднимаюсь, медленно переиначивая плавность движений. Хорошо, могу передвигаться с усилием. Когда они меняли стимулы моей мозговой активности, было сложнее привыкнуть. Теперь, это свойство даже помогает мне быстрее взять под контроль тело. Регулирую дыхание, успокаивая напряженную грудную клетку, что больно давит на сердце. Интересно, это похоже на моральную боль? Я до сих пор плохо понимаю понятия связанные с эмоциями людей, сколько бы ни читал. Жизнь в лаборатории совсем не похожа на рассказы детей, что попали сюда из мирной жизни по случаю обстоятельств.       Захожу в свое любимое место в этом здании, отгородившем меня от всего мира. Ощущаю на себе чужие взгляды, что заставляет меня обернуться на копошащихся и не решающихся подойти ко мне детей. Ко мне подходит какая-то девушка и протягивает телефон. Интересно, как они смогли протащить его в это место? Нажимаю на кнопку, и экран загорается, на нем появляется сообщение в полицию, в котором описывается наше местоположение и некоторые люди из охраны. Я поднимаю равнодушный взгляд, и изображаю непонимание на своем лице. Они нажимают на отправку, на что прибор выдает им сообщение о отсутствие сети. Понимание приходит ко мне, и я согласно киваю на их авантюру. Это ничего не стоит для меня. Привычно сажусь на свое место, беря в руки недочитанную книгу, продолжая чувствовать на себе тревожные взгляды. Так ведь называется это чувство? В висках привычно пульсирует от активного анализа действий ребят и сопоставление их с описанием чувств из книги. Нет, это не первая попытка сбежать, но многие дети, пытавшиеся выбраться, или были пойманы охраной, или их сердце переставало биться от долгово напряжения.       Охранник врывается в безопасное место неожиданно, отчего все шарахаются в сторону. Откладываю книгу и спокойно подхожу к мужчине, я прекрасно знаю, что произойдет следующие секунды. Меня ведут длинными белыми коридорами к черной двери, что так сильно контрастирует со светлым безумием. Когда я захожу, за мной плотно закрывают дверь, после чего человек со стальными глазами ударяет меня в живот, выбивая воздух из легких. Я уже привык, он всегда срывает свои неудачи на мне. Ведь я его главная ошибка. Я падаю на пол от желания поскорее закончить это. Он наступает на меня каблуком своих черных туфель, продолжая изливать ярость в удары. Опустошив эмоции, он отправляется в лабораторию, чтобы продолжить исследования. Достаю телефон, зажатый под плечом. Все, как и ожидалось: здесь есть связь. И все же интересно, как охранники упустили телефон. Они так тщательно проверяют каждую новую жертву или сотрудника. Проверяю телефон на пару догадок: так и думал, знакомый мне любимчик отца, кому же еще могли позволить такое серьезное нарушение. Почему же я так давно здесь, если что-то подобное могли провернуть давно? И почему же никто не отдал мне телефон раньше? Наверное, потому что я сын своего отца. Не многие дети пойдут против своих родных. Отправить ли мне это сообщение? Это будет наиглупейшая оплошность этого человека. Смотрю на отросший локон белых волос. У отца черные волосы, быть может, у моей матери были белые? Мама… Что же означает родительская любовь? Долго смотрю на сообщение. Мои чувства не похожи на описания привязанности. Легкое касание к нагревшемуся прибору. Отправка успешна. Выключаю телефон, откидывая его куда-то за диван. Закрываю глаза, засыпая от физической усталости перенапряженного от непривычки тела.

***

      Просыпаюсь в своей комнате под звуки выстрелов и истошных криков. Так быстро прибыли? Поворачиваю руку, осматривая вены. Пара новых проколов, значит, я провел несколько дней в отключке. Замок отлетает под действием одного из мужчин в форме. Равнодушно гляжу на дуло огнестрельного оружия. Человек, увидев очередную жертву опытов, опускает оружие, и тут же убегает на крики других незнакомых голосов. Я пробыл здесь семнадцать лет, поразительно, что отца накрыли только сейчас. Все шло так спокойно, что он потерял бдительность. Сумасшедший дурак, бывший некогда гением. Иногда умные люди совершают такие глупые оплошности под действием эмоций. Кожа привычно отливает голубым, а шумы со стороны не дают расслабиться и уснуть. Остается только сидеть и ждать, что будет. Наблюдаю, как бегут к выходу многие знакомые врачи с кейсами, но их настигает пуля, от которых они падают на пол безжизненными телами. Им не могут дать уйти с опасными исследованиями. После наступает долгожданная тишина: сдавшихся выводят с закрепленными за спиной руками.       Через час ко мне входит пожилой мужчина, шокировано осматривая мое состояние. Не каждый день встретишь подобное мне, многие дети, впервые завидев меня в библиотеке, плакали от испуга. Голубоватая бледная кожа, белые волосы, худощавое невысокое тело и стальной равнодушный взгляд великолепно сливались с белой обстановкой всего здания. Мужчина присел рядом, нежно улыбнувшись. В сердце отдалась необычная пульсация, и я с ощутимым жаром на лице опускаю голову вниз. Это стыд? В голове проносится множество терминов из книг. Нет, это похоже на… смущение? Мне впервые кто-то улыбается, так… чисто. Кажется, обычно люди называют это искренним? Мои движения становятся инстинктивными, что пугает меня до судорожной дрожи. Мужчина похлопывает меня по спине, бормоча, что все будет хорошо. Позже я слышу чужие голоса, зовущие докторов, пришедших проверить нас. Нас разобрали на две группы, но я не до конца понимаю, почему они решили оставить часть детей: ревущие и плачущие, они вырываются, пытаясь пробиться к нашей группе. У многих из них я замечаю пустые глаза, словно жизнь покинула их. У других присутствуют гниющие раны, и даже новые конечности, по телу пробегает какой-то неожиданный холод. Рядом раздается голос знакомого мужчины: — Не всех можно спасти, как бы сильно мы не желали, — чужие чувства были глубже обычных понятий грусти и печали. Это было что-то глубже, что-то, что сдавливает мое сердце и бьет тело ознобом. Слова не могли передать всего штурма эмоций, что присутствуют в людях. Но мои эмоции скрыты привычным каменным выражением: отец всегда бил меня сильнее, восторгаясь моей болью или же раздражаясь моей радостью. Любые эмоции приводили к более опасным травмам. Однажды он сломал мне руку, восстановление длилось невыносимо болезненно под действием новых и новых препаратов, вводимых в мои вены. Будто мое сердце качает растворы, вместо привычной человеку красной жидкости.       Чужая рука отрывает меня от раздумий, на меня смотрят множество людей, шепча о моем леденящем спокойствии и болезненной внешности. Все вокруг плачут, трясутся, истерически смеются, напряженно затихают и лишь я комфортно поглядываю на все, плавно поворачивая голову. Бездушный. Внутри сжимается нежное чувство грусти, я мало понимаю, как я должен на это реагировать, но их голоса источают страхом и осуждением, что заставляет меня напрячься. — Как тебя зовут? — нежная улыбка моего доктора успокаивает небольшое смятение внутри. Некоторое время я сижу молча, привычно ожидая , когда мое имя сообщат. В лаборатории исследования всегда записывали в личные дела и чужие имена летали по комнате, без моего вмешательства, что я и забыл, что должен подать голос. Открываю рот, но из горла не доносится и звука: я никогда не говорил до этого. Слушал, читал, жестами соглашался, отрицал или показывал болезненное место. Вздыхаю, вспоминаю, как работают голосовые связки. — Фрай, — голос, полный безграничного спокойствия, отдается вибрацией в горле. Так необычно, мне нравится это мягкое ощущение, отдающееся из легких. — Меня зовут Фредерик. Приятно познакомиться, Фрай, — мужчина протягивает руку. Я уже видел похожий жест. Я должен взять ее и потрясти, так ведь будет правильно? Он замечает небольшую задержку в моих мыслях, но дожидается, когда я пожму ему руку. Долгое время я просто сижу, рассматривая людей и прислушиваясь к звукам голосов.

***

— Фрай, могу я с тобой поговорить? — я сижу в больничной палате, что мне выделили, пока меня куда-нибудь не пристроят. Многих детей уже отправили домой, выведя из них опасные для жизни вещества, а некоторых отдавали в приюты. Видимо такую бездушную жуткую машину, как я не хотят подпускать к детям, к тому же легко найти оправдание в моем грядущем совершеннолетие. — Да, — за последние дни, мне чудится, что Фредерик способен увидеть эмоции там, где их не видят другие. Это создавало необъяснимое чувство уюта, мне словно не нужно использовать мимику и интонации для показания эмоций. Как определили врачи, мой мозг под действием препаратов перестал выдавать нужные сигналы телу. — Я бы хотел усыновить тебя, — доктор произносит неожиданную фразу, тщательно подбирая слова, от которых все внутри замирает болезненной хваткой. На лице по-прежнему выражение холодной маски. За дверью осуждающие вздыхают медсестры, которые пару минут назад громко отговаривали мужчину от его решения. Кому нужен столь уродливый, не показывающий эмоции ребенок. Только мучения. Стало невыносимо темно внутри моего сердца, и я с горечью поворачиваюсь к окну. — Как пожелаете, — мужчина, улыбаясь, кивает мне. От Фредерика тяжело скрыть истинные эмоции. Что же выдает меня? Спрошу, когда он заберет меня из этого места, полного людей, чье присутствие причиняет мне боль. Почему я вообще реагирую на них? Раньше все было не так. Действительно, сейчас совершенно другая обстановка, поэтому я и реагирую иначе. Осознаю, что уже рассчитываю на мужчину. Это привязанность? Эмоции такие сложные. Как люди могут относиться и определять их так легко. Устало вздыхаю, оглядывая яркий мир за окном. И в лаборатории, и в больнице слишком много белого, поэтому мне нравиться куда-то ездить на машине или гулять: так как мы результат опытов, все хотят рассмотреть нас ближе, но попытки реабилитировать нас в обществе ставят выше других целей.       По привычке перевожу взгляд на руки, множество ран уже зажили, но мой организм часто отказывается от еды. Поэтому я практически не расстаюсь с капельницей. Воспоминания вызывает у меня ностальгический озноб: тот мир был таким бесцветным, таким холодным. Фредерик, я не думал, что так быстро привязываюсь к людям. Так просто сблизился с человеком, который просто был добр ко мне. Кусаю губу, в попытке унять непрошеные чувства. Просто позвольте мне дышать без боли в грудной клетке. Моральная боль сильнее любой физической. Это невыносимее всего, что я испытывал до этого. Или, может быть, я просто привык, что мое тело часто получает лишь физические раны? Все так запутано.       Чуть позже ко мне подходит медсестра, с бледным лицом, протягивает мне мои немногочисленные вещи. Большинство из них моего отца, который по услышанным мною разговорам, проглотил яд, не желая подчиняться. Наверное, он был по настоящему психически болен. Равнодушно скольжу взглядом по коробке. Это значит, Фредерик меня забирает? Для этого же нужны множество бумаг. О чем я, он наверняка знал мой ответ и уже все подготовил. Мужчина знает меня даже слишком хорошо, это заставляет меня лишь сильнее поразиться ему. Закрываю глаза, чтобы остановить на секунду поток мыслей: я просто хочу жить и чувствовать. Незнакомое мне раннее ощущение бьется о грудную клетку, разносясь по всему телу через капилляры. Жизнь меняется неожиданно быстро. Многолетнее однообразие сменяется за считанные дни, а жизнь показывает множество цветов, не ограничиваясь черно-белой краской. Мне необычно хорошо.

***

— Заходи, не стесняйся, — я вхожу в дом, полный невероятно теплых цветов. В моей душе расцветает цветок, что долго был загнан в холодную белую клетку. Я рассматриваю множество вещей, что вижу впервые. Фредерик удивленно качает головой, когда я поднимаю изящную статуэтку. Внутри меня бьется восхищение с плавной и нежной работе, тот, кто ее сделал, должно быть прекрасный человек. На секунду затормаживаюсь. А вдруг прогнившие насквозь души тоже способны творить нечто изумительное? Мой мозг принялся анализировать множество факторов, которые могут повлиять на искусство. — Фрай, тебя что-то тревожит? — я поднимаю глаза на обеспокоенный голос. Я все еще не привык разговаривать с людьми. — Мог сделать злой человек? — размыто, криво строя речь я показываю ему легкую золотую статуэтку. Чувствую себя ребенком, который впервые пытается узнать о хорошем и плохом. — Фрай, ты знаешь, почему люди злятся? — я не пытаюсь ответить, заинтересованно наклоняя голову, — Есть люди, что сильно устали от обстоятельств жизни, им очень тяжело, и они не знают, что делать с этой тяжестью. Они злятся, потому что растеряны, — я слушаю с неподдельной заинтересованностью, — Есть люди, которые не понимают чего-то и злятся на это. Они не знаю, как иначе на это реагировать, — я чувствую, что это относиться ко взглядам, что часто бросают на меня, — А есть люди, которых слишком сильно ранили, и они пытаются защитить себя, — взгляд чужих карих глаз наполняется грустью. Я понимаю, он имеет в виду мои раны. А может все же свои? Почему это должно иметь значение? А где-то в душе меня начинает что-то терзать, но я закрываю на это глаза.       Мягким движением рука касается моего плеча, зовя меня за собой. Я захожу в комнату персикового оттенка, моя сущность согревается, находясь в комфортном помещении. Фредерик велит мне располагаться и идти обедать через полчаса, оставляя меня наедине с моими мыслями. Уютно. Я чувствую себя живым. Такое странное приятное ощущение. Словно я только проснулся от длительного сна, голова все еще отдает глухой болью, а тело передвигается с трудом. Осматриваю комнату, ходя большое зеркало на стене. Я выгляжу еще более холодным на фоне помещения. Начинаю напоминать себе фигуру изо льда, в которую вдохнули жизнь. В коробке лежит немного одежды, что купил мне Фредерик на первое время и множество различных книг и часов, доставшихся от отца. Не хочу больше вспоминать о нем, но Фредерик много смеялся, что у них будет собственная библиотека, что уцелела в лаборатории. Мужчина также добавил, что многие книги расхватали его пациенты и коллеги, но их все еще огромное количество.       Я быстро выучил расположение комнат, следуя по направлению к кухне. Оттуда идет приятный запах, от которого начинает урчать в животе. Запах как из столовых ученых. У нашей еды не было вкуса. Фредерик приветливо улыбается, замечая меня в дверях. На столе стоит большая тарелка с румяной курицей и несколькими печеными картошками вокруг. Мужчина хлопает рукой рядом, приглашая меня сесть. На мгновение я замираю, но сажусь рядом. Фредерик отрезает мне небольшой кусочек, который я кладу на язык. Приятное тепло от еды и специй, ласково проходит по моим рецепторам, и неосознанно я дрожу от неприятного чувства неправильности прошлого. — Что такое семья? — вопрос срывает с губ неожиданно для меня. Как будто это произнес вовсе не я, а кто-то другой. — Сейчас ты — моя семья, а я — твоя, — нежный голос успокаивал, буря приятных эмоций пробегает по моему телу, заставляя меня впервые улыбнуться, — Фрай, — поднимаю взгляд на мужчину, — Мне бы хотелось, чтобы ты смог жить, как обычный подросток твоих лет, — плечи Фредерика напрягаются. Сейчас он надеется, что я смогу понять его, — Твой тест на IQ в больнице показал отличные результаты, поэтому я подумал, может, ты попробуешь сдать экзамены и поступить в институт, как твои ровесники? Найти хороших друзей, которые поддержат тебя, новые увлечения, интересы. — Я, — делаю неуверенную паузу, слегка сбиваясь, — хочу попробовать, — лицо мужчины засияло. Если Фредерик думает, что так будет лучше, значит, так будет лучше. Сейчас он единственный, что у меня есть. Раньше у меня не было ничего, поэтому, думаю, я могу сказать, что я счастлив. Мужчина обсуждает со мной различные вещи, часто рассказывая о своих днях, проведенных в школе и институте. Он предложил позаниматься подготовкой вместе с ним и добавил, что нет ничего страшного, если я вдруг не сдам, ведь он всегда может что-нибудь придумать. Также мужчина поделился переживаниями, что меня могут сторониться, по уже понятной причине. Так мы разговаривали долго, и я словно погружался глубже в этот мир, будто нашел опору, пока неумолимо падал вниз.       И теперь я готовлюсь к предстоящим экзаменам, все немного проще, чем я ожидал. Новая информация легко запоминается мною. В глубинах сознания я понимал, что это действие лекарств отца, но всеми силами пытаюсь отгородиться от него. По утрам я бегаю вместе с Фредериком, он всегда поражается моей выносливости и скорости. Но это вновь знакомые мне модернизации. Готовить, мне приходится учиться самому, так как работа врача очень загружена, и он часто не успевает мне приготовить. Он часто извиняется за это, но я не вижу в этом никакой проблемы. Так же от скуки, уже освоив дом и запомнив местонахождение всех вещей, я стал часто убираться и стирать. Моей одежды стало немного больше, потому что Фредерику не нравилось, что я хожу в одном и том же уже долгое время. Я узнаю больше об этом мире, поражаясь его нестабильности. В последнее время, ко мне часто приходит осознание того, как сильно я не похож на других людей.

***

      Роковой день. Я, сдав все экзамены на высшую оценку, поступаю на бюджет в известный вуз. Фредерик очень горд, и похвастается всех знакомым и коллегам. Последние к слову уже начали привыкать ко мне. Меня больше других заинтересовала работа программиста, система может создать и сделать больше, чем думаешь. Поднимаюсь по лестнице незнакомого здания, сильно переживая, что живот скрутила пелена тревоги, но старая привычка сокрытия эмоций преобладала во мне. Я прохожу в аудиторию, которая указана на моем приглашении. На меня поглядывают десяток пар глаз, у каждого из которых множество эмоций, что моя голова начинает кружиться, но я не теряю самообладания.       На доске висит распределения мест. Без усилий нахожу свое имя и отмечаю про себя, что Фредерик все же решил дать мне свою фамилию. Он долго сомневался в этом вопросе. Подхожу к указанному месту, у моего соседа черные как смоль волосы и широкие плечи и загорелая кожа, пожалуй, мы будет сильно контрастировать друг с другом. Пара янтарных глаз, поднятых парнем, заставляют меня окунуться в огонь. Мое тело горит, а руки прижимаются к телу, стараясь унять дрожь. Настолько теплый яркий цвет буквально пленяет меня, но я, сохраняя равнодушие, сажусь рядом. — Здравствуй, я Кельвин, можно просто Кэл, — парень протянул руку, но его зажатая поза и прикрытые глаза, выдавали в нем напущенное дружелюбие. Я прекрасно понимаю, что отпугиваю людей, поэтому не могу его винить. Пока я пребываю в задумчивости, парень уже неправильно понимает меня и убирает руку, стыдливо отворачиваясь. — Фрай, — все же запоздало отвечаю, замечая, что парень кивает мне. Неприятные чувства охватывают меня. Внутри пульсирует горячее сердце, нагревая мое тело. Фредерик говорил, что когда я краснею, мое лицо становиться чисто белым. Он часто интересовался моей кожей, ведь цвет придает кровь, но моя кровь столь же красная, что и у всех. Почему же я имею столько болезненный оттенок? Под напором заинтересованных и напряженных взглядов, мне хочется стать обычным. Хочется зажаться в угол, запереться внутри дома и никогда не выходить из него. Нет. Я должен быть сильным. Чтобы жить счастливо, нужно заплатить своими стараниями. А это требует усилий, поэтому я буду держаться.       Янтарные глаза решаются взглянуть на меня. Я вижу в них любопытство. Этот взгляд намного мягче других, это успокаивает меня. В кармане вибрирует телефон, доставшийся опять же от отца. Я не стану выкидывать дорогие вещи, просто потому что мой отец был не самым хорошим человеком. Все же без него, я бы был другим человеком. Я такой лишь потому что у меня был такой отец. В сообщении говорится, что я должен зайти к директору, выяснить пару формальностей. Они знают о моей проблеме, но все же приняли меня. Тогда о чем они хотят поговорить? Задумчиво смотрю в экран. Не важно. Просто сделаю, что требуется.       Внимательно рассматривающий меня взгляд заставляет меня чувствовать себя неловко, но мне думается, что он считает, что мне все равно и без зазрения совести разглядывает меня. Внутри меня будто множество гусениц пытаются выбраться из моего живота, неприятно щекоча стенки. Такие нежеланные ощущения, но почему-то я не хочу от них избавляться. Что со мной? Нужно будет спросить об этом Фредерика.