пелена

Тонкая полоска дыма струится к потолку, как только он привычным движением кисти выпускает сигарету из тонких розовых губ. Серый туман оседает ближе к полу, не растворяясь. Открыть окно вне его сил. Воздух наполняется горечью с привкусом вишни, пока еще терпимо, хотя уже близко к отвращению. Луи хрипло выдыхает, тут же усмехается своему состоянию. Довел же себя таки. Голова отклоняется назад, опираясь на милейшие обои в цветочек, а кадык дергается от сипловатого смеха. Глаза закрыты, одинокая слеза оставляет страдательный след на щеке, а ее хозяин притворяется, что не заметил. Рука изящно застыла с никотиновой палочкой в ней — слегка опущенной и предательски догорающей. Смех так и не стихая переходит в адский, противно раздирающий горло кашель. Легкие сдавливает ужасно сильно. Ему не страшно. Он ждет. Смог становится все гуще. Запах все отвратительней. Кашель все болезненней. Он так устал бороться. С трудом успокоил першашее горло глотком до жути крепкого кофе, он приводит в относительный порядок, но встать все еще вне сил. О том чтобы сказать что-либо, можно даже не заикаться — горло по-прежнему чертовски саднит, но он все же достает телефон. От взгляда на последнее сообщение хочется вновь затянутся. Его никто и не останавливает. Лу тянется к потрепанной пачке, валяющейся неподалеку от него самого на полу и достает последнюю сигарету. Это убьет его. Ему не страшно.

*** 'Прости, Луи, я не смог.' 'Я не справился.' 'Прости меня' ***

Сигарета падает на пол, успевший стлеть конец рассыпается по полу темным прахом. Кулак резко ударяет по месту, куда мгновеньями ранее опустилась злодейка с фильтром, не поднимаясь назад, а только сильнее вдавливаясь в пол в изнеможении. Голова вновь опущена на стену, кадык вновь дергается. Теперь от обссиленных рыданий. Кроме них не остается ничего. Лишь тихие всхлипывания и проседающий дым. Стены давят. Взгляд устало проходит по белому, уходящему в тошнотворный серый, потолку. Разум обволакивает такого же цвета одеяло, а веки в мгновение оказываются невыносимо тяжелыми. Клише. Глаза открываются от стука, тот слышится будто чрез толщу воды — он глухой и кажется глупой иллюзией. Стены давят, чуть ли не сильнее собственных легких. Трель телефона неожиданно громкая и пугающая. Единственное желание — больше никогда не слышать эти безбожные звуки, и рука, к счастью, быстро нашаривает аппарат, отвечая на звонок. Низкий и осипший (от слез) голос Стайлса не делает Луи более счастливым, а лишь режет уши сильнее, когда он прикладывает трубку к уху, дабы все же услышать истеричный шепот парня: —Лу, где ты? Хотя нет, я знаю, что ты дома. Открой мне…—звучит с той стороны ослабленная рыданиями речь. Стоит прекратить врать и признать, что он рад его звонку. Лу переполняют эмоции. Ему хочется сказать, как ему нравится смотреть в его глаза, похожие на лестные тропинки, так долго, как только может; как любит его прелестные темные кудри, напоминающие темные стволы деревьев; как сильно он привязался к его длинным рукам, укрывающим его в холодные дни; к его прекрасным татуировкам — особенно к чертовой бабочке и птицам; как он невероятно обожает его доброту и невинность; как он любит гарри; как он нужен и дорог; как лу хочет сейчас оказаться рядом с ним и обнять, успокоить, сказать, что все наладится. Как много он хочет ему сказать. Как мало он может на самом деле. —Откуда? — больше похоже на лай, чем на сказанное человеком. — Дым, Лу. Лу-Лу-Лу, открой, прошу. Твой го…ты…просто, пожалуйста, милый… Мы все исправим, я смогу, правда, — он много спотыкается, но старается звучать уверенно, вызывая горькую усмешку старшего. —Не могу, Х-Х-кхэ, — кашель возвращается с новой силой и сдерживать его не кажется возможным. — Х-Хаз. — Попытайся, Лу, ради меня. прошу… Бесполезная попытка встать естественно заранее обречена на провал. Беспомощность ощущается так явно, принося с собой странное моральное блаженство, за которое Лу даже пытается себя обвинить мол, 'твой милый Хаз сейчас чуть не убивается, а собственный извращённый мозг считает, что сейчас самое время посчитать себя немного счастливым', но быстро бросает эту затею. Голова в дурмане и мыслить от этого легче не становится. —Прости, мил-кхе-ый, — ребра вновь стягиваются с новой силой. тело будто пытается самооуничтожиться, оставив после себя пустоту. Кануть в небытие. Буквально честь для Луи. Пальцы, да и сама рука, расслабляются и мобильник выскальзывает на пол, тут же пачкаясь о разбросанный пепел. Персиковые уста трогает легкая ухмылка, а глаза затуманивает темная дымка. Тьма поглощает ослабленный разум и все звуки с осязанием за одно. Ох, вонь. Этот выворачивающе блевотный смрад чувствуется даже в таком состоянии и является единственным существующим для него ориентиром сейчас. Он (его мозг в частности) превратился в кашицу, способную воспринимать лишь запах и с полным отсутствием ощущения всего прочего, включая время. Он не слышит шелест дождя за окном. Не слышит тиканье часов. Тонких писков телефона. Стук. Крики. Рыдания. Всхлипывания. Безуспешные попытки выломать дверь и одна успешная — последней впрочем хватает. Бряканье быстрых шагов. Мощно упавшее рядом тело. Гудки в телефонной трубке. Отчаянные выкрики. Тишину. Он чувствует касание губ. Легкие поцелуи к запястьям, устам и пальцам. Слышит ободряющий шепот: 'Все в порядке, Лу'; 'Скорая уже в пути, дорогой'; 'Потерпи, милый, осталось немного'; 'Я рядом, любовь моя'. Темная пелена ещё не отпускает. Он почти успел.