второй шанс

Если у тебя появляется шанс — бери его! Если этот шанс меняет всю твою жизнь, позволь этому случиться.

©Омар Хайям

      Голова гудела, будто десять похмелий разом набросились на него, вчерашний день совсем испарился из подернутых дымкой воспоминаний. Он поморщился, поднимаясь с сырой земли где-то в лесу, пощупал лицо, удостоверяясь в наличии носа, взлохматил редкие волосы и тяжело вздохнул. Кажется, он вновь начинал походить на человека. Впрочем, такое не могло не радовать, только вот где же его верное оружие...       И память услужливо подкинула последние часы сознания, скручивающую конечности боль и отдирание кожи от тела. Вздрогнув и поморщившись от ненавистного поражения, он чуть прихрамывая направился в чащу леса, мысленно умоляя великого предка найти выход. Что-то подсказывало, что войну он таки проиграл. И это что-то, больше похожее на здравый смысл, которым при необходимости он не решался пользоваться, приказывало не делать поспешных решений, представая пред празднующим волшебным миром в своем новом обличье. Старый дурак думал, что его так просто убить. Он усмехнулся. Что, Альбус, выкусил? Перевернулся в своем пафосном гробу?       Доковыляв до окраины темного леса, он вышел на освещённую солнцем поляну, прямо на территорию полуразрушенного замка, где до тошноты счастливые преподаватели, орденцы и ученики улыбались друг другу и обнимались, поздравляя с победой. Он надеялся, что хоть кто-то из его верных прислужников выжил, пусть шансы казались ничтожно малы. Но вот выводят братьев Лестрейндж, Долохова, Роули и ещё нескольких Пожирателей, среди которых нет ни Малфоев, ни Беллатрикс. И если Люциуса он легко мог уличить в малодушии и желании спасти исключительно свою никчемную жизнь, то за Беллатрикс стоило побеспокоиться. Она была верна, она была безумна, она была опасна, что не могло пройти бесследно: её легко могли лишить жизни, та же Молли Уизли, защищающая собственных отпрысков от Пожирателей. А ведь когда-то они были дружны...       Отбросив ненужные мысли в сторону, он сосредоточился на своих дальнейших действиях. Помогать своим последователям бессмысленно — не хочет же и он загреметь в Азкабан или, чего хуже, умереть в третий раз. Потому, понадеявшись на Малфоевское предательство, он трангсрессировал с поля боя, подавив взбунтовавшуюся гордость. Быть может, кто-то сверху, даже тот же Салазар, решил дать ему второй шанс? Шанс начать все заново, кардинально изменив себя изнутри. Звучало чересчур по-маггловски, но оставаться в волшебном мире смысла не было — его знали даже на других континентах, легко могли вычислить и вернуть на Родину, где уже Визенгамот вынес бы вердиктом поцелуй дементора. Он поморщился, тут же представив картину триумфального поражения.       Как оказалось, Малфои и правда горазды на предательство ради сохранения собственной семьи. В какой-то момент он даже восхитился их решимостью, когда они как один выудили собственные палочки и наставили на потенциального врага. Он обыкновенно потянулся за своей, решая доказать собственное превосходство, но схватил лишь пустоту. Тут же вспомнилась финальная битва, и он тихо прошипел на парселтанге ругательство, а после со вздохом признал поражение и, в очередной раз за непродолжительное время, наступил на остатки собственной гордости. Ему требовалась помощь, а помощь могли дать только Малфои, что всегда были изворотливы и умны, правильно расставляя шансы на успех и победу, чтобы вовремя перейти на нужную сторону. И он был готов просить, даже стоя на коленях, вот только Люциус, проявив нешуточную, достойную Гриффиндора, храбрость, поставил ультиматум, согласно которому он их больше не потревожит. Нарцисса явно была довольна мужем, а ему пришлось согласиться.       И вот был готов паспорт, необходимые документы, закуплены нужные вещи и отданы деньги на первое время жизни в Соединённых Штатах, а после в руки к нему перекочевало то, что после он станет называть не иначе как наказанием за все совершенные грехи. Его дочь, Дельфини, которую ему родила Беллатрикс из желания порадовать наследником великого рода, но в конечном итоге разочаровавшаяся в собственной же затее. Вместо сына у неё появилась на свет дочь, о которой Беллатрикс благополучно забыла, решив и дальше не утруждать жизнь заботами об орущем маленьком человечке. Он бы тоже без промедления сбагрил ребенка первому встречному, но тяжёлые взгляды семейства Малфой уничтожили зародившуюся надежду.       Как жить с детьми, тем более такими маленькими, он не знал. Детей как таковых он вообще терпеть не мог, всю жизнь в приюте он желал этим плачущим младенцам мучительной смерти, а после пытался Авадой убить своего годовалого оппонента, но вот как неудачно сложились обстоятельства. И теперь он, в паспорте именующий себя Томом Марволо Реддлом, отправился на другой континент с малышкой на руках и багажом прошлых ошибок и последствий неверных решений. Это обещало стать как минимум интересным опытом, а как максимум — сущим адом. Пообещав себе в следующей жизни носить нимб над головой, Том Марволо Реддл, оставив в покое волшебную Британию и чистокровные семьи, отбросив в прошлое великолепный титул Темного Лорда, открыл дверь небольшой квартирки в Нью-Йорке, уложил двухмесячного ребенка спать, а сам за столом в небольшой кухонке принялся планировать жизнь, которая должна была появиться у него ещё сорок-пятьдесят лет тому назад.

Восемь лет спустя

      Утро он ненавидел как таковое, а утро понедельника было худшим из всего, что могло предложить существование. Утро понедельника, которое началось с запрыгнувшей на кровать самкой кане-корсо, начавшей лаять на всю трёхкомнатную квартиру, обещало головную боль на весь последующий рабочий день. Он вновь собирался устраиваться на офисную работу в очередное журнальное агенство в надежде, что ему сказочно повезет. На протяжении восьми лет жизни пока что не везло.       Выгнав псину, Том отправился принять утренний освежающий душ, чтобы после мчаться на собеседование. Если будет нужно, он попробует Имперус в надежде, что бдящие денно и нощно работники МАКУСА его не засекут. Именно из-за этого — из-за установившегося за годы темперамента Темного, поганившего его прежнюю жизнь нелепыми выкрутасами — приходилось менять не только место жительства, но и волшебную палочку с документами. Дельфи вроде не жаловалась. Впрочем, его дочь никогда не жаловалась. Именно сейчас она с детской серьёзностью нахмурив брови готовила утренний омлет, чтобы после пойти в новую школу. К дочери Том был... привязан, уже свыкся с её существованием в жизни, даже улыбался на некоторые выходки. Возможно, в заботе выражалась эта любовь? В привязанности, охране и улыбке? В тепле, что иногда разливалось внутри, в месте, где должно быть сердце? Всё чаще Том жалел, что так и не узнал об этом чувстве от единственного свято верящего в него человека — прежнего директора Хогвартса, Дамблдора. Люциус как-то пытался выразить, но чаще всего сталкивался с полными невысказанного скептицизма серыми глазами и умолкал, так и не закончив.       Кстати о Малфоях. Нарцисса, как ни старалась, окончательно забыть о племяннице не смогла, да и Драко привязался к ребенку, что позволяло Тому периодически возить Дельфи в Малфой-мэнор, когда становилось совсем туго. Дельфи чаще всего не задавала вопросов, приходя мысленно к каким-то выводам и вырастая замкнутым ребенком. Будь у Тома иные обстоятельства, он бы над этим обеспокоился, но молчаливость дочери, её вечная любовь запереться где-нибудь с книжкой или маггловскими изобретениями устраивали его, давая простор для эгоистичной натуры. Дельфи была умной, но ум этот ни в какое сравнение ни шел с отцовским, потому она ничего не говорила. Просто наслаждалась той толикой внимания, что он был способен уделить.       — Омлет готов! — звонкий голосок дочери прервал размышления, заставив раздражённо выдохнуть.       — Дельфини Реддл, — голос приобрел стальные нотки, когда Том показался в дверях кухни, и Дельфи стушевалась, мигом растеряв все хорошее настроение.       — Извини.       И, скоро доев скудный завтрак, мигом сбежала в свою комнату. Том устало вздохнул. Он не умел дарить людям счастье, он не знал, как воспитывать правильно, и где-то в глубине души осознавал, что теряет то драгоценное, что у него осталось от жизни. Когда-то он считал, что не умеет испытывать что-то кроме ненависти, теперь понимает, что не чувствует совершенно ничего. Он покосился на уже готовую дочь, коротко кивнул следовать за ним и отправился к автомобилю — одному из удобных маггловских средств передвижения.       Хорошо, оказалось, он умеет бояться, при чем страх приходит не зря, вполне обоснованно, ровно как и гнев на маленького человечка, что сейчас жалась к своей спасительнице, глядя на него испуганными глазищами. Том старается успокоиться, трясет головой и порывисто обнимает дочку как самое дорогое, что есть на этом свете. А женщина латиноамериканского происхождения, с волчьими чертами лица и желтоватым отсветом на дне карих глаз, только спокойно улыбается, никак не выражая осуждения или одобрения. Но Тому она всё равно не нравится, потому он вежливо выпроваживает её прочь, собираясь серьезно поговорить с собственным ребенком; и не по поводу того, что она едва не погибла из-за прогулки в лесу — он с сожалением признал, что только этого и хотел бы, — а об их новой знакомой. Глории, кажется.       — Оборотням нельзя доверять, — безапелляционно заявил, сложив руки перед грудью и глядя снизу вверх. Но Дельфи упрямо вздернула аккуратный носик и стрельнула взглядом серых глаз — зеркальным отражением его собственных.       — По твоим словам, отец, нельзя доверять никому.       — Так и есть, — кивает, будто это прописная истина. — Будешь видеть в людях плохое, они никогда не разочаруют.       — Жить было бы скучнее, — резонно замечает, уже чувствуя, что доросла до момента, когда может в легкую спорить с ним. Том стискивает зубы, отгоняя от себя мысль потянуться за палочкой и хорошенько дочь проклясть.       — Марш в свою комнату, сегодня остаёшься без ужина, — рявкает, а Дельфи испуганно ёжится и сбегает, по пути успевая выкрикнуть:       — Лучше бы я родилась у Малфоев!       И Том мысленно соглашается, добавляя, что лучше бы этого исчадия ада вообще не было. И как он жил все эти годы, как сумел справляться с её капризами? Ответ прост: капризов не было, а в такие моменты Дельфи плавно перекочевывала к тётушке Цисси, которая обладала удивительным даром успокаивать младенцев. Лучше бы она не рождалась. Так всем стало бы намного проще.       Не сказать, что Дельфи не была красавицей: длинные волнистые черные волосы, пронзительные серые глаза, маленький, чуть вздернутый нос, пухлые губы, а вкупе с прирожденным аристократическим высокомерием и осанкой, той одеждой, что регулярно высылалась Нарциссой, и вовсе цены бы ей не было. Не будь её фамилия настолько печально известна. Потому, когда Том с облегчением отправлял дочь в Ильверморни, она сменила фамилию на привычное Блэк. После уезда Дельфи в доме стало необычайно тихо, в какой-то мере уютно, а с верной псиной у ног совсем идеал холостяцкой жизни. Только вот оборотень заглядывает периодически, чей сын тоже отправился в Ильверморни в этом году. Не сказать, что Глория ему неинтересна, даже наоборот, она ему симпатична, с ней легко общаться, Том даже обнаружил у себя искренний смех, но каждый раз встающий перед взором Грейбэк не давал душе покоя, заставляя сторониться красивой женщины, чье внимание дорогого стоило. И всё же Том считал, что Глория — единственная, кому он без колебаний доверит жизнь своей дочери.       Они подолгу беседовали на кухне, переходя на спор и соревнуясь, но не пресекая невидимых границ. Глория считала, что он так и не оправился от смерти миссис Реддл, у Тома не хватало духу во всем признаться. Так они и жили, завязав дружеско-холодные отношения, которыми Том наслаждался сполна. И даже приезд дочери не смог омрачить появляющееся хорошее настроение от встреч с Глорией.       Он не заметил, как связал с этой женщиной свою жизнь, когда их отношения успели перейти на уровень, с которого не так-то просто сойти. Он просто плыл по течению, дрейфуя в лабиринте времени, воспитывая в строгости двух детей, которым хватало любви Глории сполна. Совместных детей, к великому облегчению Тома, у них так и не родилось, но его, в отличие от Глории, это особо не волновало. Он машинально говорил «я люблю тебя», холодно целовал в лоб обоих детей на ночь, читал им сказки и помогал по дому, устроился на постоянную работу в редакции и преданно ожидал детей из Ильверморни, втайне от жены умоляя всех известных ему богов о том, чтобы те не вернулись, сломав себе шею или упав с обрыва. Такого, увы, никогда не происходило, а когда Том опомнился, Дельфи стукнуло двадцать и она, с радостью и облегчением распрощавшись с отцом, уехала в Британскую академию авроров, а Скотт, его приемный сын, отправился покорять снежные горы. Глория умерла рано, сдавшись на милость драконьей оспе, на похоронах Том так и не смог пустить даже скупую слезу по той, которая была для него бесплатным приложением к новой жизни. Жизни, которую он с безразличием просуществовал. Дети его не навещали, сам он остался жить в Техасской деревеньке с псиной у ног, размышляя о том, чего так и не смог достичь.       Он мог бы все изменить, продолжай верить, что способен на чувства. Гнев, ярость, раздражение, садистские наклонности были поверхностны, заполняли черную дыру в месте, где должно было быть сердце. Он был привязан к дочери, жену воспринимал как данность, а приемного сына и вовсе порой не замечал. Безразличие и равнодушие — вот, что породила Меропа Гонт, в свое время охмурив зельями Томаса Реддла. Даже на мать он не злился, как не злился на непутёвого отца, сам став точь-в-точь таким же. И когда он случайно оказался в лесу под полной луной, он даже не подумал сбежать. Ведь его жизнь завершилась в тот самый момент, когда он вышел из утробы, убив этим собственную мать.