Чужими глазами

Говорят, душевные раны рубцуются — бездумная аналогия с повреждениями телесными, в жизни так не бывает. Такая рана может уменьшиться, затянуться частично, но это всегда открытая рана, пусть и не больше булавочного укола. След испытанного страдания скорей можно сравнить с потерей пальца или зрения в одном глазу. С увечьем сживаешься, о нем вспоминаешь, быть может, только раз в году, — но когда вдруг вспомнишь, помочь все равно нельзя.

       Все, что происходило после сообщения, проходило мимо Минки. Он спешил, будто вот-вот упустит что-то. Выбежав чуть ли не на дорогу, он поймал первое такси, а уже в машине словил на себе взгляд водителя, мол, чокнутый какой-то. Быстро назвал адрес и всю дорогу проверял свой телефон, но сам писать не стал. Все, чего ему хотелось сейчас — максимально защитить Ёсана, увидеть его, почувствовать. Он понимал, что что-то произошло. Что-то, что заставило его вспомнить.       Шаг, второй и третий — и стоять перед дверью, как это было при первом визите, не приходится. Минки звонит, стучится, быстро дожидается ответа. Внезапно он чувствует, как на нем повисают. Он и оглянуться не успевает, как его уже тянут в дом, даже не закрывая двери. Объятия — крепкие, настойчивые. Все, что существовало до этого момента — ничто. Неуверенно, будто дожидаясь одобрения со стороны, Сон приобнимает второго. Ёсан отлипает, смотрит прямо в глаза — своими, покрасневшими от слез, такими уставшими и пустыми. Он опускает голову и продолжает молчать, но Минки нужен его ответ, и ждать больше сил нет. — Прости, на самом деле, все это время мне было не очень хорошо, и я не хотел, чтобы ты видел это кислое лицо, — он попытался выдавить из себя улыбку, но тут же отвел взгляд в сторону. Кого ты пытаешься обмануть? — Расскажешь, что случилось? — Минки сделал шаг вперед. Слишком близко. Не только физически. Но, может, время пришло?

***

      Это произошло буквально на днях. Почти ничто в этот момент не могло испортить настроение. Ёсан, ментальное состояние которого начало приходить в порядок, уже не проводил все свое время дома, в кровати. Теперь, когда в его жизни появился Минки, появился и хоть какой-то смысл его существования. Они часто гуляли вместе, ели, играли в компьютерные игры, ходили к друзьям на вечеринки. Один бы Ёсан все это делать не смог. Только если Минки рядом. Ему с ним всегда было комфортно. Складывалось такое ощущение, будто вот он — соулмейт, которого ты ждал так долго. Вот он — человек, чья улыбка может спасти тысячи жизней. Но давайте вспомним про закон подлости. Только здесь этот закон сработал в несколько раз жестче.       Вечером улицы уже начали пустеть, дышать было свободнее. В пакете у Ёсана — его любимые снэки, в ушах играла ненавязчивая мелодия. До дома оставалось совсем немного — свернуть за угол и пройти еще пару зданий. Он сделал неуверенный шаг и вышел к главной дороге за домом. До дома оставалось совсем немного… Возможно, и тому, кого он видел перед собой. А если быть точнее — что.       Метрах в десяти от него стояла машина, возле нее — уже не живой человек, а просто труп, истекающий кровью. Он снял один наушник. Дальше все происходило будто в замедленной съемке. Перед глазами начали сменяться кадры. Кадры того самого дня и сегодняшнего. Все перемешивалось. В лице мертвеца, которого уже перекладывали на носилки, он видел ту же боль, перерастающую в умиротворение. Умиротворение, говорящее о том, что это — конец.       Рука ослабела, и пакет, что держал Ёсан, упал на асфальт. Шум скорой помощи и вой полицейских машин проходили будто мимо ушей. Он вернул второй наушник на место. Инстинктивно он начал нажимать на кнопку, прибавляющую громкость, совсем не замечая, что уже самый максимум. Стеклянные глаза — глаза, неспособные выдавить из себя ни слезинки. Такие уставшие. Хотелось закрыть их, забыть все, не видеть того, что произошло тогда и сейчас.

***

      После вечеринки никто не хотел расходиться по домам. Ребята договорились погулять прежде, чем все разъедутся. Особого повода собраться им никогда не требовалось, но в этот раз они отмечали свое поступление в университет. Лишь один из друзей оставил идею с высшим образованием, но не сказать, что он особо расстроился. Друзья постарше уже пристроили его на рабочее местечко. — Ёсан, а куда ты поступаешь? — спросил один из друзей. — В колледж китайского языка в Ханкуке. — Бросает меня, — в шутку сказал еще один парень. И только Ёсан понимал, что «шутка» эта лишь для других. Джосу, — так звали уже бывшего одноклассника, — сегодня напился больше всех. Он был агрессивнее, чем обычно, и эта фраза — не исключение. Она была брошена даже не с сарказмом, скорее — со злостью. Кан посмотрел исподлобья. Он не хотел, чтобы эта тема поднималась при всех. Во-первых, никто не знал, что Ёсан и Джосу встречались, во-вторых, самому Ёсану все еще было неудобно перед Джосу. Он понимал, что ему дарят любовь, что им одержим человек, к которому он не испытывает ничего, кроме сильной дружеской привязанности. Расстались они давненько, по инициативе Ёсана, только вот были в общей компании по сей день. Избегать друг друга не получилось бы никак. Именно поэтому не получалось стороной обходить все эти двусмысленные разговоры, все эти взгляды. Глаза, полные любви вместе с разочарованием и одновременно со злостью, вводили Кана в противоречивое состояние. Он проклинал себя за то, что он такой слабый, что он не может распрощаться с человеком раз и навсегда, но одновременно с этим ругал себя за то, что уже сделал достаточно больно второму. Достаточно, чтобы сделать еще больнее.       Но изо дня в день дерьма становилось лишь больше. «Если я тебе не парень, значит, вообще никто, и у тебя тоже быть никого не должно» — принцип Джосу. Он давил на своего «друга», манипулировал им, заикался и о самоубийстве, и о том, что самому Ёсану спокойной жизни не видать. А тот устал. Правда устал от всего. Но обессиленно стоял на месте. — И чего молчишь? — Джосу снова надавил на Ёсана. — Снова будешь игнорировать меня, а? — Придурок, успокойся, — Ёсан схватил его за руку. — Ну, да. Это теперь я для тебя придурок. А раньше что? — все друзья вдруг искоса посмотрели сначала на одного, потом — на второго. Кан покрутил головой, мол, забейте. А Джосу продолжал. — Ничего не хочешь сказать? — и снова чертово давление. Ёсан уже пожалел, что не остался сегодня дома. И снова молчание. Ему не хотелось сейчас устраивать разборки. — Так тоже игнорировать будешь? — Джосу потушил сигарету о тыльную сторону своей ладони. Один из ребят подорвался и дал ему под затылок. Тот лишь отмахнулся. — В пизду вас, я домой, — парень отмахнулся и стремительно направился к светофору. Остальные ребята отвернулись и начали обсуждать непонятное поведение друга, изредка презрительно посматривая в сторону Ёсана, который все это время наблюдал за уходящим. Когда тот отошел уже на приличное расстояние и подошел к переходу, Кан отвернулся и присоединился к друзьям. Следующее, что он помнит — звук чего-то тяжелого, сигналы машин. Дальше — пустота, невесомость. Крики одноклассников, просто прохожих людей, съедались по пути к мозгу Ёсана.

***

— Все могло быть иначе, — опустив голову, твердил старший, — А сейчас я просто не могу забыть все это. Мне больно, и я ничего не могу с этим поделать. Перестаю об этом думать — вроде, получается, но потом что-то все равно напоминает об этом. Забыть просто невозможно.       Минки молчал. Молчал и слушал внимательно, наблюдая за тем, как рушится чертова стена в их с Ёсаном отношениях. Но вместе с ней — рушится и сам Кан. Медленно и мучительно, он сам доводил себя до такого состояния. Жалея обо всем, что было связано с этим человеком, он твердил себе, что во всем виноват только он сам. Не появись он в его жизни, может, не появись он просто — этого бы не случилось. Друзья отвернулись от него, после того, как выяснилась правда об их с Джосу отношениях, хотя, казалось бы — общая потеря, одно горе на всех, и пережить его вместе будет легче. Несмотря на все проблемы, Ёсан все еще был с ним ближе всех и, вероятно, эта потеря ударила по нему сильнее, чем по всем остальным. Только вот никто не понимал. Никто не хотел понимать. — Но через некоторое время, — Ёсан решил продолжить свой монолог. Он и сам не заметил, как его маленькая ладонь оказалась в чужой руке, — через некоторое время я понял, что встретил другого человека. Не похожего на Джосу. Он не пытается подстроить меня под себя, он никогда не давит, понимаешь? — он посмотрел на Минки, будто ожидая ответа на риторический вопрос, — Я слишком быстро доверился ему. И, знаешь, совсем не жалею. С ним я пришел в себя, начал отстраняться от всего этого дерьма. Живым себя почувствовал, хотя мог бы уже…       Сон все прекрасно понимал. Этот взгляд ни с чем спутать было нельзя. Он вспомнил слова Юнхо, но быстро выкинул это из головы. Сейчас состояние хёна волновало его куда больше, чем вся эта история с чувствами. Он кивнул, не в состоянии ответить что-либо, откладывая свою речь на «финал», а тот продолжил. — Но разве я заслужил такой хорошей жизни после того, что произошло? — горькая улыбка на лице будто бы требовала: «Остановите это все, пожалуйста. Я так больше не могу». — Пару дней назад я… увидел аварию. Точнее, ее исход. Все перемешалось тогда, честно, уже не помню, как до дома добрался и почему я вообще сейчас сижу перед тобой, — он всхлипнул. Сон чувствовал себя потерянно, поэтому придвинулся чуть ближе и уложил чужую голову себе на плечо, и тихая речь доносилась уже куда-то туда. — Сегодня ровно год. Все это снова перед глазами, только теперь еще чаще. Все меняется внезапно с одного дня на другой, и я уже не знаю, где мне скрыться от этого. Поэтому я позвал тебя, — он старался не плакать, и правда — у него почти получалось. Лишь на последних словах ему не удалось скрыть скатывающуюся по чужой футболке слезу. — Прости, наверное, это эгоистично. Я игнорировал тебя, и позвал лишь сейчас, когда ты мне стал нужен. — Не говори так, хён, — Минки возмущали неуместные слова о его бесполезности и эгоизме. Честно? Хотелось сжать настолько крепко, чтобы отпало всякое желание так сравнивать себя с землей. — Но что, если это… — Послушай меня, — Сон уверенно взял своего хёна за щеки, глаза его раскрылись от неожиданности. Ресницы были влажными от слез, а губы будто в нервном тике дергались. — Ты не виноват в том, что так все случилось, что все это происходит вокруг тебя. Это — не проклятье, не наказание, а всего лишь глупое стечение обстоятельств. Не самых лучших, но это факт. Прекрати думать об этом, слышишь? Тебе становится больно лишь тогда, когда ты вспоминаешь об этом. Если так, я просто не дам тебе вспоминать, понятно? — он не просто говорил, не просто настаивал и спрашивал, а утверждал. — Я не дам тебе вспомнить, Ёсан, я просто не позволю. Больше никакого саморазрушения. Не смей закапывать себя в эту яму, мне больно наблюдать за тем, как ты убиваешься. Не причиняй боль человеку, который мне дорог, — Минки опустил голову, но все еще держал в руках лицо Ёсана. Тот на глубоком выдохе опустил чужие руки, взяв их в свои, и лбом уткнулся в лоб напротив. — Я знал, что ты придешь, — горячий шепот обжигал чужое лицо. — Я сам не хочу думать об этом, поэтому написал тебе. Просто хочу убедиться, что даже такое дерьмовое прошлое, как у меня, не отпугнет тебя. Мне не нужна жалость, правда. Мне достаточно того, что ты сейчас рядом, Минки, — с каждым словом — все ближе. Дыхание сбивалось. И непонятно от волнения ли, от безысходности, или от того, что и эмоциональное, и физическое расстояние между ними стало меньше в этот вечер. — Я правда не дам тебе вспомнить об этом, — ладонью Сон провел по влажным от слез дорожкам и медленно опустился к губам. Аккуратно взяв за подбородок Ёсана, он притянул его ближе. Еще никогда секунда не казалась настолько длинной. В этом поцелуе все: и боль, и спасение; и печаль утраты, и радость раскрывшихся чувств. Будто сорвать цветок, но тут же испытать нахлынувшую от его безжизненности тоску. Он все так же красив, но полон страданий.       Ёсан — не слабый нытик, что жалеет себя при каждой возможности. Он чуть не умер, но остался здесь снова, потому что так решила жизнь. Остался, чтобы доказать, что он — не пиньята, наполненная лишь болью, разочарованием и плохими воспоминаниями. Остался, чтобы показать, в первую очередь — себе, что он способен пройти через все это и найти свое счастье. Он — сильный. И Минки это прекрасно знает. Он хочет помочь ему не из жалости, а из-за того, что сам Ёсан очень важен для него.       Тихо и спокойно — впервые за 3 чертовых дня Ёсан смог уснуть. Теплые объятия будто блоком служили, что не подпускает весь этот негатив к старшему. В голове Минки промелькнула ненавязчивая идея. Идея поделиться и своим прошлым-настоящим.