16:16

      Введите имя Вашего соулмейта в строку поиска. Дополнительно укажите, где находится имя (или где оно находилось). Мы поможем найти Вашу вторую половинку! При первом контакте с соулмейтом имя исчезнет, и Вы, возможно, не сможете больше воспользоваться функцией поиска.       Отпуск у литовца оказывается своеобразным: пару дней гостит у матери, помогает по дому — ей же и вроде как незаметно намекает, что пора бы уже сменить обстановку; ответом служит сказанное не всерьёз «только когда у тебя появится девушка». Шутку в этих словах Торис не замечает.       В Польшу он возвращается удивительно радостным, почти забывшим о наличии неприятной метки; в планах на будущее — счастливая жизнь с любящей женой и детьми; а оставшиеся почти две недели условной свободы литовец хочет провести так, чтобы желания отдыхать больше не возникало, но сказанное Эдуарду слово «оторваться» воспринимается как-то чересчур скептически. А на следующий день выясняется: ничему из запланированного не быть.       До Райвиса не дозвониться два дня: наверняка случилось что-то не очень хорошее; литовец уверенно собирается проведать своего знакомого, а отдых откладывает до следующего дня, твёрдо решив, что есть дела поважнее. С собой Торис тянет не очень противящегося сонного Эдуарда — так, просто прогуляться за компанию. Эстонец весь путь потирает красные от недосыпа глаза, с серьёзным видом поправляет очки и постоянно проверяет лежащий в кармане телефон. При всём при том, что Эдуард сам по себе человек не очень болтливый, о своём друге из Тампере и о планируемом отъезде в Скандинавию он может говорить часами, чем каждый раз до ужаса пугает достаточно впечатлительного Райвиса. Друзьями назвать их довольно-таки сложно, но то, что они близки, отрицать никому ещё не приходилось.       Тротуар немного влажный после прошедшего дождя, и людей на улицах немного. По выходным, в это время, обычно гуляют целыми семьями; Торис заинтересованно наблюдает за ними, за их лицами и отсутствием любых имён на самых видных местах. Ведь им нечего скрывать: они уже нашли свои родственные души — людей, которые, по преданию, разделят с ними целую жизнь.       Литовец бросает быстрый взгляд на напульсник на своей руке, скрывающий неугодное имя, лишающее любого выбора, и решается бросить вызов судьбе: на следующей неделе он, определённо, пригласит давно полюбившуюся ему девушку — сестру босса и коллегу по работе. Ничего же не может пойти не так.       До съёмной квартиры Райвиса пешком от силы минут сорок, а чем-то взволнованный Эдуард, отвлёкшись от телефона, начинает идти быстрее.       Дверь оказывается незаперта — Торис хмурится, заходя первым, и впадает в ступор сразу же, стоит ему сделать пару шагов: пустая бутылка из-под дешёвого алкоголя попадается под ноги. Рядом валяется ещё одна… и ещё одна. Сам Райвис лежит на диване, уже в отключке, свесив одну ногу, обмотанную окровавленным бинтом; Эдуард подрывается с места, кидая застывшему Торису громкое «я за обезболивающим». Паника накрывает мгновенно: руки трясутся настолько, что найденный в коробке с лекарствами чистый бинт несколько раз падает обратно и литовец долго не может отыскать то, чем можно продезинфицировать рану. Пропитанный кровью, старый бинт Торис снимает осторожно, стараясь держать себя в руках и не сделать Райвису больнее. Букв на щиколотке не разобрать: мешают кровавые трещины.       О боли от потери родственной души литовец помнит со слов матери: тебе словно вырывают сердце, и с этой раной ты существуешь всю оставшуюся жизнь; а сравнивать ему не с чем: у него имя целое и невредимое, покоится на запястье и не хочет никуда исчезать уже много лет. Чем сильнее связь, тем больнее потом — вот что с детства усвоил Торис. Трещины зарастают со временем, кровоточат долго, и уродливые шрамы сглаживаются всего на чуть-чуть за десятки лет. Матери потребовался год, чтобы боль стала каплю терпимее и чтобы вернулся здравый рассудок; Райвис же свою родственную душу, похоже, даже никогда не знал, не видел. А сейчас страдает буквально ни за что.

***

      До прихода Эдуарда литовец успевает привести всё в более-менее нормальное состояние: выкидывает приличное количество бутылок (пять) и просроченные продукты из холодильника, оттирает с пола засохшую кровь и, считая нужным сварить бульон, принимается за разделку курицы. Бормотание Райвиса слышится даже в кухне, больше похожей на маленькую коробку, в которой негде развернуться; Торис, устало вздыхая, понимает: состояние Райвиса для него важнее всяких отпусков.       Первые три дня Торис буквально живёт у своего знакомого, латыша по национальности, боясь оставить того одного. Отпуск — но литовец моет полы утром и вечером, проветривает и одну тесную и единственную комнатушку каждые три часа, успевает ходить за продуктами и готовить для двоих. Гору разбросанных по всей квартире польских и русских книг он собирает за минут пятнадцать, складывает их ещё быстрее — меньше, чем за десять. А ночует на полу — на найденном в шкафу старом одеяле заместо матраса и согнутой руке в роли удобной подушки. Звонки Эдуарда — постоянно с вопросами о состоянии Райвиса, в два или в три ночи, когда у литовца наконец появляется время для сна.       А повязка на лодыжке становится негодной очень скоро, и сменять её литовцу совсем не нравится: Райвис кричит при малейшем прикосновении, бинт прилипает к участкам, недостаточно хорошо обработанным специальной мазью; Райвис плачет, цепляется за Ториса, за его рубашку, тянет к себе, так, чтобы близко-близко, и несёт полнейший бред; литовец списывает всё на временную потерю рассудка в связи со смертью родственной души и сжимает протянутую ему руку, сплетает пальцы, шепчет что-то приободряющее, чтобы заглушить часть боли, отвлечь от неё на пару мгновений. Для удобства выполнения домашней работы Торис снимает напульсник.

***

      От отпуска остаётся всего-то неделя; Райвису легче не становится: он всё так же почти ничего не ест, ищет бутылку и зовёт Ториса во сне, что каждый раз смущает всё сильнее. Ходить — он толком не ходит: рана постепенно покрывается тонкой корочкой, легко рвущейся и позднее сильно кровоточившей от любого шевеления ногой; приходится покупать лекарства от простуды.       Эдуард заходит, когда появляется свободная минутка, заносит книги и конспекты и вообще помогает всем, чем может, и что позволяет его студенческая жизнь. Нагруженный книгами, он в один из тяжёлых дней бросает мимолётный взгляд на имя на запястье Ториса и позже, в час ночи, присылает сообщение со ссылкой на статью о человеке, жившем почти четыре века назад. На деле хочет перевести всё в шутку, но чувство юмора у литовца почти отсутствует, особенно когда сил нет вообще да и с Райвисом у него проблем хватает: нашлись запасы алкоголя на «чёрный день». Отнимать бутылки у кого-то для Ториса оказывается занятием новым, к которому словно требуется подробная инструкция для того, чтобы не допустить серьёзной ошибки, которая бы стоила чьей-то жизни. Не терпится спокойно посидеть на кухне дома в тишине, почитать интересную книгу и подумать над тем, как бы пригласить Наталью на ужин, а потом…       Как он заходит на сайт знакомств для «меченых», литовец не помнит. Не помнит и того, как ищет человека, имя которого находится у него на коже, проникает чернилами в кость; не помнит также, как обнаруживает его, вроде как того самого, но живущего на территории Америки. Мысли о Наталье заменяются желанием отыскать родственную душу, и от этого неожиданно перехватывает дыхание. Вспыхнувшей радостью хочется поделиться со всеми знакомыми: в первую очередь, позвонить матери, чтобы она улыбнулась и согласилась перебраться в Польшу, поближе к своему сыну и его судьбе… Но счастье быстро развеивается, когда литовец видит по фотографии: найденному человеку за пятьдесят, и, более того, на его шее имя женское, выделенное красным цветом — становится стыдно и неловко; последующие два часа Торис читает статьи со статистикой и описаниями исключительных случаев. Например, один из ста тысяч рождается уже с «мёртвой» меткой — именем, перечёркнутым огромное количество раз, без явных шрамов.       Объяснить подобное учёные никак не могут, даже версий никаких не имеют, просто констатируют факт: родственные души некоторых людей умирают ещё до их рождения. Изучить данное явление никому не по силам: чрезвычайно мало «подопытных»; кому повезло во всём этом, так это Эдуарду: метки у него, как он заявляет, нет, и будущее зависит только от него самого. Почему же Торис не оказался среди таких, как он? Его метка — проклятье: имя записано по-польски, буквы вырезаны качественными чернилами аккуратно, бережно, оплетая синие вены и считая количество ударов сердца в минуту; буквы неуязвимые — при царапинах надпись возникает снова, поверх, завораживает своим старинным видом. Запах крови и металла преследует бессонными ночами. Тянется шлейфом запах сражений и потерь. Отчего-то это всё кажется литовцу таким знакомым.

***

— Эдуард фон Бок, — парень в очках важно протягивает ладонь в знак знакомства и благодарности за оказанную помощь, смотрит на наручные часы так, словно куда-то очень сильно опаздывает или, может, только делает вид, что это так. Рубашка его выглажена идеально, брюки — тоже, но портит всё неудачно выбранная оправа очков. Торис смущённо улыбается, представляется и из вежливости спрашивает, откуда его новый знакомый, и наблюдает за тем, как в витринах магазинов появляются движимые отражения людей и огней. — Тарту, Эстония, но скоро я буду жить в одной из стран Скандинавии, — заявляет Эдуард и поправляет съехавшие на нос очки.       Отпуск отпуском-то не назовёшь: дел других хватает. Знакомая просит милого Ториса чисто по-дружески помочь с ремонтом в её новой квартире, а имени своего «друга» она даже не помнит, за процессом не следит: всё время проводит дома у своего парня. Ночью литовец развозит по домам своих пьяных приятелей, раздевает их и укладывает спать как детей малых, оставляя таблетки наутро на самом видном месте. Ставшего уже родным, хромающего Райвиса Торис навещает дважды в сутки, помогает с уборкой и готовкой и постоянно расспрашивает о самочувствии, отмахивается от вечных извинений и, в общем, заботится о других больше, чем о себе. Спать некогда, а видок ни к чёрту: огромные синяки под глазами, засаленные волосы, расцарапанная щека и мешком висящая мятая одежда — хоть детей пугай!       Эдуард по телефону сообщает: нашёл квартиру в целях заметной экономии и для присмотра за Райвисом; литовец наконец выдыхает спокойно. На одну проблему меньше, из свободных — только два с половиной дня перед выходом на работу и много незаконченных дел. Узнать о состоянии Райвиса, для начала. Мобильник Торис забывает дома.       Возвращаясь, неосознанно идёт через парк, в сторону новой квартиры Эдуарда. От усталости кружится голова и подкашиваются ноги, несутся люди. Литовец присаживается на лавочку, так, на пару минут всего-то, отдышаться; внимание притягивает мимо идущий парень, — парень со светлым каре и ухоженными ногтями, сумкой наперевес и светло-розовой, застёгнутой на все пуговицы рубашкой. Его взгляд направлен точно вперёд, гордо поднят подбородок, а губы изгибаются в еле заметной улыбке. Торис косится на свои обгрызенные ногти — следствие безостановочного напряжения; парень с каре скоро скрывается из виду, а литовец не замечает, как отключается.

***

      Холод пробирается под одежду, голоса со всех сторон заставляют хныкать и мотать головой, лишь бы никто не попытался разбудить. Кто-то очень настойчиво пинает по ноге так, что, похоже, синяк останется. Торис, еще не разлепивший веки, отмахивается, рукой закрывая глаза от призрачных солнечных лучей, но сон не желает вновь накрывать, и нужно вернуться в реальность. Литовец потягивается. Парень со светлыми волосами рассматривает его слишком бессовестно, подвинувшись едва ли не вплотную; взгляд зелёных глаз скользит по приятным чертам лица, отмечая усталость в дёрганых движениях и неряшливом виде. Торис подчёркивает для себя: улыбка наглого парнишки стала более явной, уверенной; светлые и, уж точно, мягкие волосы собраны в аккуратный хвост, с шеи свисает проводок белых наушников. Красное худи и серые спортивные штаны, руки спрятаны в карманах; начинает темнеть. Парень интересуется: — Ты в порядке?       Литовец не знает, куда себя деть: до чёртиков близко, глаза в глаза, не разорвать зрительный контакт самому — он просто не умеет этого делать. — В порядке, вроде бы, — Торис сжимает ткань на груди своего собеседника, чтобы тот позволил без проблем подняться; парень поднимает обе руки, делая пару шагов назад — сдаётся, наклонив голову, и только наблюдает. — Не подскажете, который час? — спрашивает и параллельно шарит по карманам в поиске мелочи на проезд. Ничего. — Шестой, — парень выдерживает недолгую паузу, не отрывая от литовца своего взора: — Потерял что-то?       Отвечать и, тем более, беспокоить кого-то у Ториса нет желания, но и молчать грубо: — Да так… мелочь спёрли, а карту дома оставил, и… — не успевает он закончить, как у носа оказываются пять злотых, взять которые неловко, но от подобного жеста тепло на душе как-то; парень с каре улыбается, машет рукой и удаляется в противоположную от уходящего Ториса сторону.       Придя домой, первое, что делает литовец — скидывает с себя всю одежду, оставляя её в коридоре, и стоит под душем без малого час. Потом сразу, не проверяя телефон на наличие пропущенных, заваливается спать, укрываясь одеялом с головой, а о Наталье и не вспоминает. Утром, в семь, чувствует себя необъяснимо бодро и воодушевлённо, с энтузиазмом подходит к выполнению работы по дому. Готовит себе нормальный завтрак, делает генеральную, разбирает старые книги, откладывая для Райвиса лучшие, и, наконец, приводит себя в более-менее приличный вид.       Хлопот в связи с переездом достаточно — Эдуард просит помочь перенести вещи в новую квартиру: Райвис сам не справляется; семнадцать пропущенных от как бы друзей остаются проигнорированными.       В пять, после дождя, топать по парку вдвойне приятно: воздух свежий-свежий, капельки воды блестят в лучах солнца и при любом дуновении ветра опадают на землю и на несчастных, оказавших не в то время, не в том месте. Семей много: выходной день. Гулять вообще полезно — Торис уже усвоил, ага. Среди мерещится знакомое красное пятно — тот самый парень с каре, запыхавшийся, видимо, от продолжительного бега. Скрючившись у лавки, он пытается отдышаться, по сторонам не смотрит, хотя для прохожих представляется интересным объектом для изучения; литовец ускоряется. Парень стягивает с себя худи и завязывает его у себя на поясе. Выпрямляется и разворачивается, чтобы выбрать музыку на плеере. Торис замирает: на запястье его нового знакомого красуется будто потерявшая былую яркость серая метка, такая, что имени не прочитать, не разобрать, словно кровавые трещины давно перекрыты новой, хорошей кожей, без видимых шрамов и, даже более того, без каких-либо изъянов. Сердце отбивает бешеный ритм от осознания того, что вот, напротив стоит живой феномен. Один из ста тысяч — с ума сойти. Парень с каре реагирует на внимательный взгляд, направленный на него, и, заметив своего «должника», бесстыже откровенно подмигивает, пробегая мимо.       Смотря ему вслед, Торис вспоминает о монетке в кармане, которую следовало отдать несколько секунд назад.

***

      Райвису поднять огромную коробку с тяжёлыми книгами не под силу: сразу его тянет к земле, нога болит, и коробка закрывает его почти наполовину. Райвис маленький и хрупкий, хотя ниже всего на сантиметров пятнадцать, да и вырастет он ещё немного. Засыпает он сразу, как заканчивают работу, на тех же книгах — русской классике; одеялом его накрывают моментально. Помощника своего Эдуард зовёт в другую комнату, плотно прикрыв дверь. Мнётся, не решаясь просить. Вид у него изнеможённый. — Торис, не мог бы ты… занять мне немного денег? Я отдам, когда…       Литовец грустно улыбается, прерывая: — Сколько? — и решает для себя, что с этого момента будет каждый вечер навещать своих бедных почти братьев и помогать им всем тем, чем способен помочь.       Гулять полезно. Ну, ещё и долг вернуть же надо.

***

      Снова через парк, с купленным тортиком в честь новоселья, шагать, смотря по сторонам. Торис не спешит. На часах шесть, воскресенье — идеальное время для того, чтобы навестить кого-то; маленькие дети необычайно спокойны, лишь требуют прогулку дольше и мороженое повкуснее, а литовец уверен: парень с каре бегает здесь каждый вечер, потому-то вернуть спасительные пять злотых, наверняка, не составит труда; совесть грызёт безостановочно.       Владелец красной толстовки и вправду появляется, дышит громко, тяжело, вновь согнувшись; маленькая девочка в милом розовом костюме, со съехавшей набок диадемой, тянет его за штанину. Торис предполагает: «дочь?..», но на деле теряется в догадках. Нет, наверное, это просто случайность.        «Ты принцесса?» — девочка улыбается и указывает на розовую блестящую бабочку-заколку, надёжно удерживающую светлые волосы. Парень с каре сначала не понимает, потом хихикает и кивает, готовится к следующему вопросу этой милой особы. «У тебя есть принц?» — заколка мгновенно оказывается в руках девочки, её родители, улыбаясь, предупреждают, что пора домой, а парень с каре отрицательно качает головой и провожает свою маленькую подругу взглядом. В один момент выражение его лица меняется, становится расстроенным или даже испуганным, от этого пускается по телу дрожь; парень возится с наушниками, а на должника обращает внимание, только когда его окликают.       Литовец подбегает, беспокоясь о состоянии крема на купленном торте, и из кармана достаёт несколько монеток.       «Я должен тебе кое-что отдать…» — улыбка смущает, уже родной светловолосый парень подбирается вплотную, заглядывает в глаза, а деньги игнорирует: — Я, типа, Феликс. — А я Торис… типа, — он смущённо потирает затылок, нервно смеётся и протягивает руку в знак знакомства. Феликс бросает напоследок «ещё увидимся». Называет Ториса как-то, на букву «м», кажется, что остаётся лишь гадать. А Райвис и Эдуард, наверное, уже заждались.

***

— Райвис! — Ч-что я сделал? — Ты разбил любимую кружку Ториса! — Но… я не хотел… — Райвис!!! — Н-не кричи на меня…       Торис стоит в дверном проёме. Темно. На кухне, судя по всему, ругаются новоиспечённые сожители; полы пыльные — обуви гость не снимает. Торт держит крепко-крепко, стучит в уже как пару минут закрытую дверь — шум прекращается, подбегает Эдуард, и на его лице сияет натянутая улыбка. Позади Райвис неловко собирает, ойкая и шипя, крупные синие осколки. Он неудачно бьётся головой о стол, цепляется отросшими волосами — с трудом сдерживает слёзы. — Райви-и-и-и-ис!       Литовец собирает оставшиеся от кружки части и зарабатывает себе небольшую, но достаточно болезненную царапину. Каплю крови, замеченную латышом, оставляет без внимания. Улыбается мягко, по-доброму: — Всё хорошо, — и подаёт руку, помогая подняться; Эдуард ставит чайник.       У Райвиса по неизвестной ему самому причине всё валится из рук, и извиняться приходится много-много раз, в первую очередь, перед сильно уставшим эстонцем. Карту Северной Европы он, латыш, честно, трогать не хотел. Вышло само как-то: ручка потекла, чернила разлились — прямо на карту, случайно попавшую под руку. Благо, Эдуард только глянул и — махнул рукой, достав новый кусок бумаги с выделенными красным городами для будущего путешествия. Повесил на стену в своей комнате и сел за учёбу, перенеся на ночь разговоры со своим не имеющим метки финским другом.       Чай горячий — Торис отвлекается на разглядывание своих друзей: вот у Райвиса, поедающего большой кусок торта, из рук выскальзывает ложка, бьётся об пол с характерным звуком. Эдуард кидает недовольный взор на разрушителя спокойствия и вместо любых замечаний делает глоток чая. Что обжёг язык, виду не подаёт. Райвис пытается достать ложку не вставая; литовец подрывается с места и успевает спасти бедного парнишку от, казалось бы, неизбежного падения. Руками держится за хрупкие плечи (кто поверит, что ему уже двадцать?) и чересчур любяще убирает светлую прядку за ухо. «Пострадавший» своими красными щеками больше напоминает зрелый помидор, а Эдуард кашляет в кулак, притворившись, что совсем ничего не видел. Да, определённо, ничего не было.       Эстонец отвлекается на непрочитанное сообщение от Тимо Вяйнямёйнена, Райвис подтягивает носок — чёрный, чтобы кровь была не так заметна. Торис окидывает взором свой напульсник на левом запястье: кожа на месте метки горит, боли нет — лёгкое покалывание словно после онемения. — Может, ты родился не в то время? — Эдуард выдаёт мысль резкую, но интересную, у литовца недостаточно терпения — напульсник он снимает. Неудивительно: кожа красная, буквы ярче — насыщенного чёрного. При касание подушечками пальцев возникает странная реакция. Как на ожог холодом. К этому добавляется повышенная чувствительность.       Райвис смотрит в свою тарелку, опустив голову неестественно низко, из-за чего его глаз не видно; пора возвращаться домой.       Ночь выдаётся тяжёлая: метка всё ноет, да так, что хочется руку оторвать. Литовец ворочается, хнычет, прикусывает от нестерпимой боли уголок одеяла, давит руку подушкой. Включает свет и рассчитывает увидеть на коже многочисленные трещины для того, чтобы наконец успокоиться, поняв истинную причину. Но нет ни единого следа.       Торису нужны доказательства. Поисковик единого ответа не выдаёт, все симптомы размытые, как и чёрные буквы на запястье. Среди возможных причин: встреча с родственной душой, простуда и даже обычное переедание; лунный свет достигает пола, попадает на босые ноги. Шаг за шагом отмеривается количество секунд; Эдуард ещё не ложился. Он интересуется состоянием, не требуя подробностей, не допытывается, только лишь предлагает ненадолго отвлечься, почитав что-то или выпив чая.       От соблазна налить кипятка себе на кожу Торис избавляется с трудом и, в конце концов, туго заматывает руку какой-то тканью, и позже, через минут десять, снимает и укладывается спать через силу. Открывает окно. Проклятое имя проникает внутрь литовца, врезается, заставляя обессиленно хрипеть и стонать. Перед тем, как уснуть, Торис успевает подумать: «Если Вселенная когда-то ошибалась, то это её самая главная ошибка».

***

      Рабочая неделя выдаётся не то чтобы какой-то очень трудной, нет — нагружённой, может быть, но не более того; боль в руке испаряется через утро, чёткими буквы становятся примерно в то же время. Босс задерживает допоздна под различными предлогами — Торис подчиняется беспрекословно. А как иначе-то?       Натальи не видно: возможно, уволилась или заболела, или брат сберечь её захотел от чего-то. Или от кого-то.       В один из дней литовец не может собраться, отвлекается на всякие мелочи, срывается, в конце концов, и неожиданно обнаруживает себя за поиском информации, совсем не необходимой для работы. Распечатывает, пока никто не видит, и ощущает себя эгоистом, когда просит у босса доделать всё дома, чтобы «никого не задерживать». В документы складывает и интересные ему листы, которые, впрочем, известны ему очень и очень хорошо, но по-настоящему внимание привлекают только две строчки.       По привычке Торис идёт через парк, перед этим сознательно проехав свою остановку; он впадает в оцепенение, когда соображает, что держит путь совсем не туда. Прохожие странно косятся — волнение мешает дышать. Литовец ослабляет галстук, а в качестве оправдания заминки применяет простое «вдруг потерял важные документы». Всё на месте — незачем беспокоиться, чёртова бумажка тоже никуда не пропала, а жаль. Торис зачитывается и упускает момент, когда за его спиной возникает человек, встаёт на носочки и заглядывает через плечо. — Что читаем? — горячее дыхание щекочет шею; голос знакомый.        Распечатанное пропадает из рук. — Феликс, отдай! — Наглый парень жестом показывает не приближаться, выглядит нарочно задумчивым. Он потирает подбородок, пробегая взглядом по строчкам; волосы удерживаются в хвосте розовой резинкой. — Историю любишь? — Феликс хихикает, быстро меняется в лице, продолжая чтение. — Я знаю этого чувака: слышал о нём, типа. У него штуковина эта, — тычет пальцем на остатки своей метки, — она была, короче, ну, где-то тут. Как у меня, — он улыбается, прикрыв веки, и натягивает толстовку. — Откуда ты это знаешь? Я искал, но ничего подобного не нашёл. А там, вроде бы, не сказано этого, — Торис ощущает дрожь в коленях, а небольшой огонёк согревает сердце.       Феликс снова просматривает листы в своих руках: — А, тогда тотально не въезжаю откуда, — с торжественным видом он вручает хозяину взятое для ознакомления. Машет, одновременно с этим подмигивает и отправляется в сторону остановки. Литовец смотрит вслед несколько секунд и спешит за ним: — Мне с тобой по пути, Феликс! Подожди! — Тогда догони, если хочешь идти рядом, Торис!       Мурашки по телу от произнесённого имени, и литовец поддаётся.

***

      Возвратившись в квартиру, Торис, погружённый в свои мысли, скидывает обувь и кое-как добирается до кровати с бурчащим от голода животом. Остается в одной полурасстёгнутой рубашке, остальные вещи, не складывая, скидывает в угол. Документы благополучно забыты в коридоре, а злосчастная бумажка оказывается прямо перед носом. К восьми она уже изучена досконально, до дыр. Карандашом отмечены важные события — даты; дату смерти литовец выписывает отдельно  — на лежащем на столе в кухне листе в клетку. Четырёхзначное число разделяет на две части: первую часть записывает как часы, вторую — как количество минут. Впившимся взором смотрит сквозь бумажку, через мгновение — сквозь отмеченное на руке имя. Понимание, что это ложь, закрадывается в сознание, поселяется в уголках разума. Разве может подобное случаться? Могут ли родственные души быть отделены друг от друга временем? А встретятся ли они когда-нибудь?       Торис делает себе кофе без сахара и старается переварить полученную им информацию. В том, что метка у его «соулмейта» была, сомнений нет. Даже упоминается о том, что, предположительно, имя было мужское, и потому-то хватало причин скрывать его от посторонних глаз, но, правда, сведений о том, где именно находилась метка, не имеется. После смерти она пропадает через три часа. Времени достаточно, чтобы сохранить всё в секрете.       Ноющее чувство поселяется в груди. Торис звонит матери, спрашивает, как ей живётся, интересуется тем же у Эдуарда, уехавшего на родину, у Райвиса, вышедшего наконец на работу. Навестить последнего планирует на днях, обещание закончить работу с документами оставляет до глубокой ночи.

***

— Торис, Вы пришли раньше, чем я Вас ждал, — Райвис дверь прикрывает локтем: руки мыльные, мокрые. Рукава подвёрнуты, штанины тоже. На щиколотке трещины скрывает порядком грязный тканый пластырь; ноги босые. — Не обращайся ко мне на «Вы»: шесть лет не такая большая разница в возрасте, — пальцами литовец достаёт из очаровательных кудряшек застрявшую бумажку, раздевается. — Я помогу тебе. — Осталось немного. — Что нужно делать? — Вы можете… Ты можешь… можешь… — он смотрит по сторонам, останавливаясь на книгах, которые принёс Торис, — отнести книги… куда-нибудь?..       Литовец выполняет, а Райвис поднимает упавшую на пол тряпку и торопится справиться с уборкой. Действительно, остаётся совсем немного.       Когда Райвис чего-то не понимает, то он изъясняется на русском. Иногда даже матерится, а потом долго краснеет. Но… это успокаивает, что ли? Вот так легко высказаться, что если вдруг, то любой поймёт. Русский язык эмоционален, это, пожалуй, Райвису в нём и нравится. Да и русская поэзия сама по себе отличается от любой другой. А польский с самого начала даётся как-то с трудом, хотя вроде ничего сложного-то и нет — учи да практикуйся. К тому же учишься в Польше. И живёшь. Но неловко произносить что-то в присутствии свободно говорящего на польском Ториса и Эдуарда, который способен совершить невозможное для своей цели и даже выучить хоть сто языков, если потребуется.       Чтение — такой выход предложил литовец, и до сих пор сам приносит книги, которые, по его мнению, нравятся Райвису. А книг столько, что, право, уже некуда девать. Но сказать об этом ему не хватает смелости, или, может, причина кроется в чём-то другом. —  Вы замечательный, Торис! Вы мне нравитесь, — Райвис отряхивает снег со своей одежды, дышит на замёрзшие от растаявшей воды пальцы — красные; до глаз опускает шапку, волосы мокрые. — Ты, — исправляет литовец, пускает, улыбаясь, облако белого пара, поправляет шарф и прячет руки в карманы; случайная прогулка беззаботна.

***

      В автобусе Феликс подсаживается так, словно вокруг свободных мест нет, смотрит вперёд, на дорогу, закидывая ногу на ногу. Торис наблюдает за сменяющимися городскими пейзажами за окном, оборачивается: на парне синяя футболка с ярким принтом — «мёртвая» метка не скрыта, а выставлена на всеобщее обозрение, как предмет гордости; люди странно косятся, перешёптываются, некоторые указывают пальцем — Феликсу хоть бы хны. Более того, несмотря на незавидное положение, на его лице сияет блаженная улыбка, и хорошее настроение, кажется, никто не способен испортить. Литовец боится осуждения — сейчас ему совестно. Напульсник держится на запястье крайне не комфортно. Выкинуть бы его. Да, определённо.       Феликс неумело посвистывает, вытянув губы трубочкой — дурачится, требуя внимания Ториса. Потягивается — литовец не понимает намёков; свет солнца падает на светлые джинсы. — Давно не видел тебя, — показушно зевает, — типа, восемь дней. — Работа не позволяет. — Угу. — Раздаётся крик маленького ребёнка, перекрывающий звук движения колёс по дороге. Не достаёт свежего воздуха, а Торис молчит, отвлёкшись на свои мысли. — А когда работа позволит? — А?.. — он, наверное, даже не слушает. — Когда я увижу тебя снова? — хмурит брови, наматывая на палец шнурок от повязанного на поясе худи.       Последний вопрос звучит почти под ухом, и литовец ошарашенно поворачивает голову; щеки ощутимо горят. — Зачем?.. — Ну, просто так.       Мгновенно небо становится серым — собирается дождь; в пути провести необходимо ещё много минут. Позади сидящий полный мужчина громко кашляет, хрипит, качаясь из стороны в сторону, спрятать лицо в коленях не может: живот мешает. А Феликс молчит недолго: — А зачем ты его носишь? — он кивает на напульсник, — травма? — Торис отрицательно качает головой. — Скрываешь что-то?       Феликс с ехидной ухмылкой проводит указательным пальцем по коже литовца, хватается за своё запястье слишком резко. Шипит. Выглядит совсем не так, словно он проверяет пульс. Окружающие это замечают. Буквы прорезаются на запястье, перестраиваются, оставляя красные следы. Торис видит имя и тяжко вздыхает, чувствуя толчок в бок: — Какая у тебя фамилия? — Феликс Лукашевич похож на раненого: улыбается сквозь боль. Ладонь убирает: гордиться больше нечем так же, как и нечего больше скрывать. Вселенная удосужилась наконец исправить свою ошибку. Слишком поздно, возможно. — Лоринайтис, — сказанное не имеет больше ценности: всё было понятно с самого начала.       На остановке — вместе, не роняют ни звука. Звенит вода, телефон литовца вибрирует. Они хлюпают по тёплым лужам.       Под проливным дождём они, быстро взглянув друг на друга, расходятся в противоположные стороны. Как и должно было произойти четыре сотни лет назад.