Кеч

      В первый раз я увидел Криса в метро. Он сидел напротив меня, качая головой в такт музыке из наушников. Белая футболка, черная кожаная куртка, голубые джинсы и высокие ботинки на шнуровке: так одевается вся пафосная Москва, собственно говоря. В каждой мочке у него было по небольшому аккуратному и даже симпатичному тоннелю; во всяком случае, выглядело приличнее, чем у некоторых — диаметром в два сантиметра и больше. Кончики коротких каштановых волос смотрели четко вверх, поднятые гелем.       Но не это в нем удивило меня и остальных пассажиров. Между коленок у него была зажата длинная прозрачная ваза, почти доверху наполненная водой, а из вазы торчал одинокий бутон красной розы. Казалось настолько диким увидеть кого-то в метро, перевозящего цветок в вазе с водой, что старушка, сидящая рядом с Крисом, деликатно постучала его по плечу пальчиком. Он снял один наушник и кивнул ей, как будто спрашивая: «Чего?» — Милок, а что это у тебя за ваза? Почему с водой? — Понимаете, бабушка, жалко цветок. Ему ведь и в дороге пить хочется. А я заодно подружке сразу и вазу подарю. И Крис так ослепительно улыбнулся, что бабуля тоже просияла. — Оригинал ты, милок. Крис покивал и вернул в ухо наушник. Я улыбался, как идиот, наблюдая за этой сценой.       Вы спросите: почему такое странное прозвище у парня — «Крис»? А я отвечу, что это не прозвище, а его настоящее имя. И тут вы имеете полное право удивиться: откуда у московского парнишки это необычное иноязычное имя?       Мать Криса — урожденная француженка, вышедшая замуж за русского и получившая наше гражданство. Она настояла на том, чтобы сына назвали в честь деда, и так на свет появился Кристоф Евгеньевич Черемшин. В общем-то, начиная с имени и заканчивая вазой с водой между коленок в Крисе не было ровным счетом ничего обычного.       И когда я через два месяца снова увидел его на хате у моего лучшего друга Лёхи, где проходил квартирник Лёхиной группы «Упоротые», то не удивился. Там всегда собирались самые странные и неформальные личности, так почему бы и этому парню там не появиться?       Я до сих пор очень отчетливо помню тот день, потому что он стал самым запомнившимся в моей жизни, равно как и сам Кристоф — самым запомнившимся человеком. Мы собрались в субботу под вечер, было где-то пять. Группа лениво сыграла пару песен, и квартирник быстро превратился во всего лишь очередной повод потусить. Я и Натаха, верная Лёхина подруга жизни, пили пиво и обсуждали развитие альтернативы в России, когда в дверь в энный раз за вечер позвонили. Из прихожей донеслось что-то очень похожее на «Пееееееееечь!» и я отстраненно подумал: «Мда, парней уже плющит не по-детски». Но тут в комнату вошел тот самый пацан, что ехал с вазой из метро, и я сразу его вспомнил. — Знакомьтесь, народ, это Кеч, — представил парня Лёха. «Вот оно что: Кеч, а не «печь», — фыркнул я про себя и уставился на парня, не до конца веря в то, что, увиденный мной однажды в толпе, он сейчас опять передо мной. А он, будто отвечая на мой взгляд, подошел и сел на подлокотник облюбованного мной и Натахой дивана. Протянул мне широкую, как лопата, ладонь и представился сам: — Кристоф. — Еще одна кликуха? — криво ухмыльнулся я и пожал ладонь-лопату. — Это не кликуха, а мое реальное имя, — терпеливо ответил Кеч. — Да ты гонишь! — вырвалось у меня. Он загадочно улыбнулся, встал, вытащил из заднего кармана сильно потрепанный паспорт и открыл его перед моим носом. — Черемшин Кристоф Евгеньевич, — прочитал я. — Нихуя себе! Стоп… Кеч — это твои инициалы! Кристоф Евгеньевич Черемшин! — осенило меня. — Смотри ж ты, догадливый, — хмыкнул Кеч. — Веришь теперь? Я даже не ответил ничего от удивления. А вся наша компания в один голос завопила: «Да ты что?! Серьезно? Бывает такое? Дай посмотреть!» И паспорт Криса пошел по рукам. Оттого он и был такой потрепанный, понял я. А хозяин паспорта только посмеивался, поудобнее устраиваясь на подлокотнике. Я обернулся. — Антон, — коротко представился. — Рад знакомству, — кивнул Кеч и ловко выудил пачку сигарет из узкого переднего кармана джинсов. — Будешь? — Давай одну, — я взял сигарету и на мгновение задумался. — Я видел тебя раньше. В метро. С вазой, — неизвестно зачем выпалил я. — А-а-а… — неопределенно промычал Кеч, закуривая. — Ясно. И что? — Да ничего, — фыркнул я и отвернулся от него, досадуя на себя. Но мне на плечо опустилась широкая ладонь и повернула обратно. — Да помню я тебя. Сидел и лыбился от уха до уха, пока я с этой старушенцией объяснялся, — Кеч смотрел по-доброму, дымя обеими ноздрями. Помимо воли я расплылся в улыбке. — Ты какими судьбами здесь? — мне стало интересно, как он тут оказался. — Знакомая сказала, что есть новая прикольная, но малоизвестная группа, а она знает вокалиста, вот и познакомила с Лёхой. Я впервые у него. А ты? — А я его лучший друг. И мне приходится слушать всю ту хуету, что он поет, — хихикнул я в порыве откровения. — Тебе не нравится его музыка? — вытаращил глаза Кеч. — А я послушал одну студийную репетицию, вообще улёт! — На вкус и цвет… — я решил не спорить с новым знакомым. — …все фломастеры разные, — закончил он за меня. — А они еще сегодня петь будут? — Нет, ты опоздал. Теперь они будут только пить, — гоготнул я над собственной остротой. — Ясно. Ты остаешься? — Да, у меня просто вариантов нет. Иначе Лёха меня смертным боем… — фыркнул я. — Лучшие друзья не должны бросать лучших друзей в запое. — Угу. А где тут наливают? — деловито осведомился Кеч. Я подивился приспособляемости этого субъекта, но порылся в пакете у ног и достал банку Туборга. — Не-е, я такое не пью. А крепче у вас есть? — Вооо, наш человек! — рядом материализовался Лёха и обнял Кристофа за плечи. — Пошли на кухню, там есть портвейн! — Отлично! — Крис рывком поднялся и пошел за Лёхой. Я проводил портвейных выпивох глазами и повернулся к Натахе. — Что скажешь? — Ходячий секс, — усмехнулась девушка. — Излучает бешеную энергию и харизматичен донельзя. Интересно, занят?.. — Но-но, у тебя Лёха есть, — осадил я подругу. — А насчет остального согласен… Где таких делают, а, Наташ? Почему мы с тобой серые, а он такой, какой есть? — Иди в баню, Корнишон, — с чувством сказала Ната. — Я себя серой не считаю. А он… Он просто ярче, вот и все. Подружись с ним, если так завидки берут. — Без сопливых обойдемся, — фыркнул я. — Советы своему Лёхе будешь давать, женщина. — Ладно, не бузи, — примирительно сказала Наташка. — Пошли к ним.       Конечно же, мы напились. До поросячьего визга. То есть, до пьяных воплей песен «Упоротых» и аранжировки из кастрюль и ложек. Первой спать ушла Ната, а за ней постепенно потянулись все, кто еще мог идти сам. Уснувших у плиты и холодильника растащили Лёха и Артём, гитарист. Лёха ушел последним, заплетающимся языком пожелав спокойной ночи, а самыми стойкими, на удивление, оказались мы с Крисом. И он начал рассказывать о себе. А я слушал, слушал и не мог наслушаться. Почему-то казалось очень важным сидеть на этой кухне с этим парнем и внимать запутанную историю его жизни. А внять было, что… Он рассказывал самое личное и болезненное. Вот развезло-то беднягу. — …«Парле ву франсе?» — говорит мне эта старая кошелка. А вот нихуя я не парле, нихуя… Жаль, не знал только, как ей об этом по-французски сказать. Я так матери и заявил, что наотрез отказываюсь учить этот блядский язык, ее родной язык. Я вот лучше испанский выучу. Вот так-то, амиго. — Не амиго, — возразил я, пригубив пиво. — Мы знакомы всего полдня. — Как это не амиго? — удивился Кеч, вылавливая последнюю сигарету из пачки. — Ты собутыльник, а это значит — друг. — Логика у тебя не логичная, — покачал я головой. — В пизду ее, эту логику, — махнул рукой Кеч. — Не до нее, я уже слишком пьян. А прикинь, как меня в школе дразнили? — Как? — лениво поддержал я беседу. — «Кристиночкой», блядь! А все из-за того, что Крис. Какое дурацкое имя! И как отец согласился назвать меня по-французски?.. Это в России-то! Садисты они, а не родители. — Да брось. Зато ты отличаешься от общей серой массы, — я поморщился, вспомнив свой разговор с Наташей на эту тему. — Знаешь, как много я бы отдал, чтобы стать частью этой серой массы? — горячо зашептал Крис, придвигаясь ко мне. От его дыхания у меня зашевелились волоски на локте. — А получается так, что я отличаюсь все больше, и больше, и больше… И вообще, я пидорас, веришь мне? Я пидорас! — и он пьяно заржал. — Ты не пидорас, а упитый в хлам мудак, — фыркнул я. — Не веришь? — прошипел Кеч, и его глаза как-то нехорошо заблестели. — Дай руку! И прежде, чем я успел хоть что-то сказать, он схватил мою руку, высунул маленький острый язык с пирсингом и провел по моей ладони от кончиков пальцев до запястья. Когда мокрый мягкий язык медленно прошелся по моей коже, попадая шариком пирсинга в каждую впадинку на ладони, я ощутил что-то похожее на вспышку возбуждения, но вовремя одумался, напомнив себе, что передо мной парень, невменяемый от алкоголя. Оторвавшись от моей руки, Кеч довольно улыбнулся. — Солееееный… — протянул он, бездумно перебирая мои пальцы. Я вырвал руку. Всё выпитое за вечер пиво притупило ощущения, так что я был только слегка поражен его выходкой. И поскольку я все еще контролировал себя и мог более-менее здраво рассуждать, то решил, что нам хватит пить. — Тебе уже пора спать. Пойдем. Кеч беспрекословно поднялся. Я пропустил его перед собой на выходе из кухни и тычком в спину направил в большую комнату. На диване спали Лёха с Натахой, а свободное место оставалось только на полу. Не особо церемонясь, я сдернул с парочки плед и постелил его на пол. — Ложись, — сказал Крису, и он тут же свернулся калачиком на пледе, положив одну руку под голову. Я уже хотел уйти, когда мое предплечье сжала его широкая ладонь, и он прошептал: — Спасибо тебе. Что выслушал. Мне расхотелось уходить. — Спи уже. Я опустился на плед и лег лицом к Кечу. Он в последний раз посмотрел на меня долгим взглядом, закрыл глаза и почти сразу мирно засопел. Я подумал, что это был, пожалуй, самый странный день в моей жизни, и тоже позволил сну забрать мое сознание. Проснулся я от боли. Ледяные пальцы выкрутили мне соски. — Какого ху… — вскинулся было я, но тут надо мной навис Кеч с опухшей рожей. — Тшш, все еще спят, — прошептал он и быстро поднялся. — Пошли на кухню, — тихо проговорил он и ушел. А я поежился от холода, думая о том, что точно помню, как ложился в футболке… Наскоро умывшись и задумчиво почесывая щетину, я вошел на кухню. Там уже хозяйничал Кеч. Он жарил яичницу и варил в турке кофе, насвистывая мотив Лёхиной песни. — Ты и готовить умеешь, — слабо удивился я, садясь за стол. Несмотря на то, что пил я вчера только пиво, голова была тяжелой. А Кеч хлебал портвейн, и вон, бегает, как ни в чем не бывало. Только вот физиономия подкачала. — Есть немного. Будешь? — спросил он, облизывая масляные пальцы. — Угу. Хотя сначала бы пива… Кеч жестом фокусника выудил из-за спины банку и вручил мне. — Ого. Спасибо. Ты тут освоиться успел, я вижу. — Я уже давно не сплю, вот и покопался на кухне. «Футболку ты с меня снял?» — вертелось у меня на языке, но я не стал спрашивать. Кеч не испытывал никакой неловкости за разговор накануне и последующее за ним недоразумение. Я мысленно пожал плечами: мало ли, с кем не бывает, напился и стал делать херню. Хотя, дыма без огня не бывает… Что он там говорил про пидорасов?.. — Оп-ля! — Кеч самодовольно улыбнулся, когда глазунья со сковородки изящно соскользнула в тарелку. — Налетай, — он протянул мне вилку. Дважды мне повторять не пришлось. Полчаса спустя на запах кофе подтянулись все. А я мелкими глотками пил потрясающе сваренный напиток и думал, что очень здорово завтракать большой компанией: весело и уютно. И так задумался, что чуть не пропустил вопрос Кристофа. — Так что я вчера пьяный творил? — улыбаясь, спросил он, явно не ожидая подвоха. Я прикинул, очень ли по-идиотски будет озвучить правду, поразмыслил секундочку и выдал на-гора: — Признавался, что ты пидорас, и лизал мне руки. Повисло тягостное молчание. Побледневший Кеч приоткрыл рот и тут же захлопнул его. Вспомнил, любитель портвейна? — Я… — начал он, но я сжалился над ним. — Шучу, — ухмыльнулся я. Все засмеялись, хваля мою шутку, но по пораженному лицу Кеча было видно: он понял, что я не шучу. Когда мы собирались в прихожей, натягивая обувь, он обжег мое ухо своим дыханием, прошептав: — Почему ты так сказал? — Как? — Что пошутил. — Мне кажется, тебе ни к чему неприятности, — сказал я, выпрямившись и сдувая челку со лба. — А с чего ты взял, что меня ждут неприятности? — вдруг огрызнулся Кеч. Я приблизил губы к его уху, вдыхая еле слышимый запах сладкого одеколона, и прошептал: — А с того, что у нас в компании мало толерантных к…ты понял. — И ты один из них? — Кеч повернул голову так, что мазнул губами по моей щеке, как будто поцеловал. — Как видишь, — я отпрянул от него и взялся за свою куртку, висящую на вешалке. — Почему мне кажется, что ты не просто так толерантный? — Кеч наклонил голову и выжидающе посмотрел на меня. — Когда кажется, крестись, — посоветовал я, отодвинул его плечом, проходя обратно в квартиру, и проорал: — Всем пока! — Пока, Тох! — отозвался откуда-то из кухни Лёха. Я повернулся к Крису. — Пока? — полувопросительно сказал, понимая, что подсознательно чего-то жду от него. — Увидимся в следующий раз? — вопросом на вопрос ответил он. — Угу, — и я вышел из квартиры, сожалея о чем-то, чего не понимал. Кеч догнал меня на втором этаже. — Стой! — выдохнул он. — Ты завтра занят? — Что ты хочешь? — поинтересовался я скорее для проформы, чем ради интереса. — В клубешник можно какой-нибудь завалиться, можно просто пошляться. — Вариант «пошляться» мне больше нравится, — я улыбнулся. — Если не будешь задавать вопросов о моей толерантности. — Замётано, — ответил улыбкой Кеч. — Я тебя найду через Лёху в контакте, ты ведь есть там? — Да. Тогда счастливо, насчет завтра договоримся. — Ага. Пока! Я вышел из Лёхиного подъезда, улыбаясь совсем как тогда в метро… С того момента мы подружились с Крисом, если это можно так назвать. На самом деле это была чуть ли не одержимость. Мы днями и ночами пропадали вместе в разных местах, частенько ночуя друг у друга, так что наши родители уже спрашивали, вместе ли мы придем ночевать на этот раз. Повторения ночных событий с той вечеринки у Лёхи не было; то ли Кристоф действительно тогда напился и сделал глупость, то ли уважал меня и держал себя в руках. Я редко вспоминал ту ночь, но, когда вспоминал, а особенно ощущение мокрого теплого языка на своей коже, по телу бродили мурашки, а яйца напоминали о необходимости разрядки. Несмотря на то, что Крис — парень, сделал он это тогда невероятно сексуально, недаром Наташка обозвала его «ходячим сексом». У нас обоих никого не было в плане личной жизни, но мы об этом не разговаривали. Как-то так получалось, что у нас находилось много тем и без этого. В моей компании все с одобрением отнеслись к нашей с Кечем дружбе: он быстро завоевал всеобщее расположение. Были, конечно, пошлые шутки на тему того, как много времени мы проводим вместе, но ребята быстро заткнулись и отстали от нас. Казалось, ничто не предвещало беды. Это была самая захватывающая дружба в моей жизни, да и вообще, всё шло идеально. Учеба, Лёхина группа, Кеч… Но под Новый Год случилось то, что заставило меня полностью выбить последнего из своей жизни. Кеч сорвался. Мы, как обычно, сидели на Лёхиной кухне и пили вдвоем, когда все уже разошлись. Кеч задумчиво вертел в руках бутылку с дешевым виски и молчал. Я цедил пиво из большой кружки и тоже не хотел нарушать тишину. — Так почему ты толерантный? — спросил он, наконец. — Мы же договаривались, — спокойно ответил я. — Ты два месяца не интересовался, почему теперь рот открыл? — Узнал тебя получше. — И что? — я пока не видел логики в его рассуждениях. — Влюбился, — отрывисто ответил Кристоф, поднялся и, обойдя стол, встал между моих расставленных ног. Я отставил кружку. — Забудь, — посоветовал я и откинулся на спинку стула, чтобы не смотреть на него так выраженно снизу вверх. Но он вдруг буквально лег на меня и съехал по моему телу вниз, оказавшись на коленях у меня между ног. Пока я придумывал, как лучше отшить его: сразу дать в морду или поговорить, он обхватил меня руками за пояс и прижался грудью к моему паху. — Почему? — спросил он, устраивая подбородок у меня на животе. Мне пришла в голову мысль, что сидеть так на самом деле очень приятно, но я не поддался этому ощущению. — Ты начинаешь приставать ко мне только тогда, когда пьян? — в свою очередь поинтересовался я самым холодным тоном, на который был способен. А предательский орган, которому, вообще-то, полагается быть детородным, а не заменителем мозга, тем временем быстро дал понять, что он совсем не против такого поворота событий. — Нет, только когда ты пьян. Надеюсь, что у тебя планку сорвет, — зло ответил Кеч. Злоба в голосе не вязалась с милым выражением лица и уютно устроенным подбородком. — Не дождешься, — я понял, что делать что-то нужно срочно, иначе планку, как выразился Кеч, действительно сорвет. А такой роскоши я себе позволить не мог. Я со всех сил толкнул Кеча, так что он ударился спиной о соседний стул и уставился на меня с обидой и недоумением. — Выбирай: или дружба, или ничего, — жестко сказал я, наклоняясь к нему. А он в ответ подтянулся, схватил меня за ворот и грубо, с силой поцеловал в губы. В таком отчаянном жесте, что я пару секунд не реагировал, только наслаждался вкусом поцелуя. Но потом снова оттолкнул его, вытер рот и прошипел: — Значит, ничего. Кеч, ради бога, если у тебя осталась хоть капля совести и гордости, ты никогда здесь больше не появишься и оставишь меня в покое. Он думал недолго. — Ты уверен? — спросил с нажимом и затаенной тоской в голосе. Я кивнул, не в силах говорить. Возникло чувство, что меня предали. — Точно? — спросил он еще раз. — Да! — Ну хорошо. Обещаю «оставить тебя в покое», как ты сказал. Пока. Кеч одним изящным движением поднялся с пола и быстро вышел из кухни. Долгую минуту спустя хлопнула входная дверь. А я обхватил голову руками и выматерился. Потом схватил бутылку, из которой он пил, и вышвырнул ее в открытое окно. Раздался звук удара и бьющегося стекла, и тут же завопила сигнализация. Я, как последний мудак, умудрился попасть в машину… Крис сдержал свое обещание: на хате у Лёхи он больше не появлялся. Не общался со мной, удалил из аси, из контакта. Какое-то время я даже был ему благодарен. Но потом в жизни начался сущий ад. Лёха отдалялся все больше, у него были группа и Наташка. Все остальные друзья как-то быстро слились, у всех нашлись свои дела, а на меня времени не находилось. Да еще диплом навис над башкой, как Дамоклов меч. Пришлось углубиться в учебу. Но через месяц пришлось также признаться себе, что я немыслимо скучаю по дружбе с Кристофом. По его дурацким выходкам и идиотским идеям, по его ухмылкам и подколам. По всему, что с ним связано. Я часами мог разглядывать те немногие фотки, где нас запечатлели вместе, и удивляться, насколько гармонично мы смотримся вдвоем. Дошло до того, что Натаха, увидев меня однажды, сказала: — Тош, да на тебе лица нет. Бледный, синяки под глазами, тощий весь. Ты болен или… Ты влюбился? — и она ехидно улыбнулась. — Иди в баню, — отговорился я, не желая признаваться себе в таком ужасе: кажется, я действительно начал думать о Кристофе большую часть своего времени и…влюбляться. В марте я не выдержал, нашел на потоке девушку с именем Кристина, поухаживал неделю, и мы стали встречаться. Она звала меня «мартовским котом», а я ее — Крис. Но называть ее так было совсем не то, что звать Крисом Кристофа. Заменитель. Она была всего лишь заменителем того, в ком я отчаянно нуждался. Однако мы с Кристиной провстречались три месяца, пока она однажды не обняла меня, будто прощаясь, и не сказала: — Антош, нам надо расстаться. — Почему? — эти слова отозвались пустотой у меня в душе. И она туда же? Бросает меня. — Каждый раз, когда мы вместе, я чувствую, что мысленно ты в другом месте. С другим человеком даже. Меня это не устраивает. И мой тебе совет: разберись уже в своих чувствах и озвучь их той, о ком думаешь. — Легче сказать, чем сделать, — хмыкнул я, но, тем не менее, поблагодарил однокурсницу и свою уже бывшую девушку. Тогда я действительно попытался найти Кристофа, но он сделал все, чтобы этого не произошло: поменял мобильный номер, удалил профиль контакта, аси, не общался с нашими общими знакомыми. Единственное, что я пока не осмеливался сделать, так это прийти к нему домой. Но после защиты диплома, когда на душе стало совсем скверно, я отважился и поехал к Черемшиным. Дверь мне открыла мама Кристофа. — Оу, Антон! Здравствуй. Давно не виделись, — казалось, она даже обрадовалась мне. У меня свело челюсть от стыда. Ведь я недавно просто послал ее сына без причины, а он не хотел для меня ничего плохого. — Здравствуйте. А Кристоф дома? — Нет, он здесь больше не живет. Снял квартиру где-то, а адрес нам не говорит. Заявляет, что…как он это сказал?.. Мы не должны покушаться на его свободу, вот! Представляешь, какой самостоятельный вырос ребенок? — усмехнулась мать Криса. Тут из глубины квартиры донесся голос Евгения Александровича, отца Криса: — Жюли, дорогая, кто там? — Это Антон Корнишов, мальчик, с которым дружил наш сын, помнишь? С этого момента я уже не слушал, сдавленно попрощался и позорно сбежал. В голове бились слова: «с которым дружил наш сын». Дружил. Что делал? Глагол в прошедшем времени… После той беседы я окончательно затосковал. Дни проходили удивительно похожими один на другой, в жизни не было больше ничего яркого. С кислым видом я получил диплом, отказался идти на выпускную пьянку с однокурсниками и поехал бесцельно кататься в метро, из последних сил на что-то надеясь. Так прошла неделя. В каждом пареньке с тоннелями в ушах и волосами, намазанными гелем, я видел Кристофа. Даже окликал пару раз «Крис!», но на меня оборачивались чужие непонимающие глаза. И вот, наконец, чудо случилось. Я даже уверовал в фатум после этого. Я спускался в метро Новокузнецкая на эскалаторе, когда разглядел внизу мгновенно узнаваемый профиль и тоннель в ухе. — Кристооооф! Кристоф! — заорал я, как резаный, и ринулся вниз, расталкивая людей. — Молодой человек, что вы себе позволяете?! — рявкнула в микрофон дежурная по эскалатору. — Пошла на хуй, — отозвался я тихо и слетел с эскалатора так, что чуть не упал. Точнее, именно упал. Прямо к ногам Кеча. Он хмыкнул, протянул мне руку и поднял с колен. А я задрожал от облегчения, что вижу его ухмыляющуюся физиономию прямо перед собой. Хотелось схватить его и больше не отпускать. — Ну, привет, Терминатор, — хихикнул Кеч. — Ну ты даешь, создал ЧС в метро. — Как ты, Кеч? — жадно спросил я, вглядываясь в его лицо. — Как ты жил все это время? — Спасибо, что поинтересовался, — шутливо проговорил Крис. — Отойдем? Тут людно, да и тебя сейчас загребут в отделение за беспорядки. Мы отошли к стене. Я разглядывал Кристофа и с ошеломляющей радостью узнавал каждую черточку лица, каждый характерный жест. А он начал говорить. — Ну, сначала, после того Нового Года, я потратил довольно много времени, чтобы узнать о тебе все, что не знал раньше. И добился своего. Я понимаю теперь, почему ты так реагировал тогда на меня. У тебя были неудачные отношения с парнем, и с тех пор ты боишься, что в следующий раз будет так же, и встречаешься только с девушками. Но ты же не знаешь, Антон, как именно будет в следующий раз. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Впрочем, мы не о тебе говорим. Я уже тогда понял, что и не нравился тебе никогда, что мои действия у тебя не вызывают ничего, кроме отвращения. И я знаю, почему ты дружил со мной. Да, Наташа мне пересказала ваш разговор, рассказала, что посоветовала тебе со мной подружиться, потому что ты мне завидовал. Что я такой яркий и необычный. Тебе ведь только это было от меня нужно. Быть рядом со звездой. Доволен теперь? Думаю, что не очень. Ведь звезда тоже кое-чего от тебя захотела. Знаешь, а я даже и не представлял, что в квартире парня, чья музыка мне так понравилась, я найду именно того человека, которому смогу открыться, признаться в такой пугающей меня необычности. А ты меня оттолкнул. И такое бывает, не спорю. Но знаешь, ты научил меня не бояться больше своей необычности. Теперь я принимаю себя таким, какой я есть, и получаю от этого удовольствие. И, кстати, теперь я не один, — тут Кристоф подмигнул мне и щелкнул меня по носу. — А тебе счастливо оставаться, амиго. Он развернулся и растворился в толпе. Я медленно выдохнул, сознавая, что едва дышал, пока он говорил о нас с ним. Шевелиться не хотелось. Я стоял, как оплеванный, у этой дурацкой стены и ждал, что он вернется и скажет, что все это — шутка. Но минуты текли, а он не возвращался. И ко мне все яснее приходило понимание того, что это отнюдь не шутка. Что Кристоф счастлив и без меня. Это стало последним гвоздем в мой гроб. С того дня я абсолютно потерялся. И в тот же вечер у Лёхи напился сильнее некуда и выложил нашу с Крисом историю изумленной публике. — Вот так, Лёхин… Твой друг — пидорас. Понимаешь? Пи-до-рас! Врежь мне теперь, — я стоял у холодильника и разглагольствовал. Меня шатало, но я говорил и говорил, выливая все свое горе на друзей. — Ага, врежу, — согласился Лёша, — как только ты расскажешь мне что-то, чего я о тебе еще не знаю. В этой кухне о твоей истории с Диманом не знает только глухой. — Заебись… — с чувством произнес я. — И что ты думаешь теперь насчет Кеча? — спросила Наташа, которая сидела в кольце Лёхиных рук и загадочно улыбалась. — Что думаешь, что чувствуешь? — Влюбился, бля, — тихо фыркнул я. — Я про вас песню напишу, пидорасы, — хохотнул Лёха, а я посмотрел на друга с благодарностью. Не каждый же день узнаешь, что твои дружки-гомофобы осведомлены о твоей связи с мужиком и молчат себе в тряпочку. Больше мы о Крисе не говорили. В конце июля родители увезли меня к морю, надеясь, что там я развеюсь и отдохну после окончания инста. За неделю в Египте я пытался смириться с тем, что больше в моей жизни нет Кристофа, и что я сам в этом виноват. В августе я вернулся и сразу нашел работу. И тогда же запретил себе думать о Крисе и пожелал ему счастья. Только наша совместная фотография все еще занимала почетное место под моей подушкой… Осень подобралась незаметно, порывами холодного ветра проникая под одежду и, кажется, в мозги тоже, потому что дурацкие депрессивно-романтические настроения посещали все чаще. Я работал в офисе в центре и жил дома, на радость родителям. Лёха с группой уже выступали в клубах, но пока не имели большого ажиотажа вокруг себя. Наташа щеголяла кольцом с маленьким бриллиантом и рассказывала направо-налево, что они с Лёхой скоро поженятся. Мы с Лёхой посмеивались и планировали это самое «скоро». В одно из воскресений после очередного квартирника я долго спал. Проснулся от боли с чувством дикого дежа-вю. Очень холодные пальцы выкрутили мне соски… Я с воплем подскочил на кровати, но тут же упал обратно на подушку и доверительно сообщил потолку: — У меня глюки. Кроме глюка, это не могло быть ничем. На моей постели, подвернув под себя одну ногу, сидел Кристоф. — Я не глюк, — обиженно возразил он. — Прогрессирующие, — продолжил я диалог с потолком. Крис в ответ ущипнул меня за бок. Я шлепнул его по руке, потому что ущипнул он больно, и вдруг понял: это не глюк! В моей комнате действительно был Кристоф! — Как ты сюда попал? — я приподнялся на локтях. — Меня твоя мама впустила. Она сказала, что ты еще спишь, а я попросился зайти, чтобы сделать тебе сюрприз. — Ничего себе сюрприз… — проворчал я. — Разве так встречают тех, по кому с ума сходят? — ехидно спросил Кеч, достал из-под моей подушки фотографию и повертел ее в пальцах. — Зараза… И до нее добрался. — Из-под подушки кончик торчал, вот мне и стало интересно, — пожал плечами Кеч. — Где тебя носило все это время? Где ты пропадал? — Я не пропадал. Я учил испанский. В Испании, — хихикнул он, забираясь с ногами на кровать. — Вот так, амиго. — Не амиго, — возразил я, снова испытывая дежа-вю. — Амиго обычно не хочет… — и тут я запнулся. — Чего-чего он не хочет? — заинтересовался Кеч. — Поцеловать тебя, вот что, француз ты долбанный! — выпалил я. Кеч не удивился. Он вообще никак не отреагировал на мой порыв. — Кстати, об этом. Когда я вернулся, меня нашел Лёха и сказал, что ты обо мне мечтаешь. — Как мило с его стороны, — саркастически усмехнулся я. — А еще он сказал, что ты влюбился, — Кеч задумчиво водил пальцем по рисунку обоев над моей кроватью. — Да, — я не стал отрицать очевидное. — Много же тебе времени потребовалось… — вздохнул Кеч. — Сколько есть. Кстати, с кем ты сейчас? Или с кем был? У тебя ведь есть кто-то? — задал я мучающий меня вопрос. Хотя, скорее, лавину вопросов. — Да нет у меня никого. И не было. Тебя позлить хотел. У тебя такая рожа была, когда я об этом сказал… Загляденье. — Сука ты, Кеч, — теперь вздохнул я, но уже с облегчением. — А почему не было? — Не смог найти никого, кто хотя бы малость тебе соответствовал, — презрительно фыркнул Кеч. Я самодовольно улыбнулся. — Пришлось довольствоваться твоими фотографиями и правой рукой. — Ты дрочил на мои фотки?! Фуууу! — заржал я. — Ну-ну, — усмехнулся Кеч. — Что «ну-ну»? — Ханжа ты, Антон. — Ладно, я пошутил. И что теперь? — Теперь? — повторил Кеч. — Теперь, когда ты сонный и неумытый, ты все равно остаешься очень соблазнительным, — он улыбнулся и потянулся ко мне губами. Но мне хотелось все выяснить до конца. — Кеч, я… Но он не дал мне сказать. — Я понимаю, что ты очень сожалеешь о том, что поступил со мной, как последний гандон. Кстати, к твоему имени очень подходит. Тебя родители, случайно, не с таким умыслом называли? — Ах ты засранец! — я выпутался из одеяла и повалил ржущего Криса спиной на кровать. Он запрокинул голову и оглушительно смеялся. А я улыбнулся и поцеловал его в обнаженную шею, слегка дотронувшись до солоноватой кожи языком. Кеч моментально заткнулся и поднял голову. Посмотрел на меня чрезвычайно серьезным взглядом и сказал: — Знаешь, а это стоило того, чтобы так долго ждать. — Да, — согласился я. — Слушай, а тебе, случаем, не нужен компаньон, чтобы квартиру снимать? — Мне не нужен компаньон, — хихикнул Кеч. — Мне нужен ты. Я не успел ответить, почувствовал только, что нереально счастлив, а из-за двери раздался мамин голос: — Мальчики, идите завтракать!