Горячее ассорти

Жатва в Тени Лжи

Девять месяцев до огненного апокалипсиса. Девять месяцев до Гула Земли, но для Эрена Йегера счёт шёл на часы. Воспоминание о том военном заседании жгло изнутри, как тлеющий уголёк. Душный штаб. Карты, испещрённые вражескими метками. Разведкорпус, военная полиция, проповедники культа Стен. Глупцы. Их голоса, лишённые колебаний: «Поглощение Зика Йегера Хисторией Рейсс — единственный путь вернуть силу Звероподобного Парадизу». А она… «богиня» в новеньком мундире подняла подбородок, её голос тихо, но без колебаний возвестил: «Я согласна, во имя долга». Эрен сжал кулаки под столом до хруста костяшек. Глаза горели зелёным огнём. Её слова прозвучали для Эрена как приговор. Они и были им. Ярость, чёрная и беспощадная, затопила его тогда. Ярость на Совет, на Зика, на этот проклятый мир, требующий жертв даже от неё. И на неё — за эту покорность, за эту готовность сократить свою жизнь и раствориться в силе титана. Зик… он не просто титан. Он сломает её. Воспоминания Зика сломают её изнутри, как хрупкую игрушку. Его ненависть, его безумие… она исчезнет, растворится в его воле. Станет его тенью. Его война была масштабнее, но эту маленькую гибель… хотя бы эту гибель он точно мог предотвратить. Тайно. И решение скоро пришло к нему, холодное, расчётливое, дьявольски хитрое. В его голове возник чёткий план действий с обжигающим кровь, как яд, послевкусием: ребёнок. Её ребёнок. Мой ребёнок. Наш. Физический якорь против поимки и убийства Зика или рычаг давления на Совет? Моя кровь. Моя воля в ней. Только так. Чтобы щит был нерушим — во спасение нужна Великая Ложь. Никто не должен знать правду. Особенно она.

***

Луна, холодная и безжалостная, заливала серебром спящие луга в дистрикте Орвуд. Заброшенный сеновал на краю фермы пах пылью, сухим сеном и разбросанным ядом, предвещающим мышиную смерть. Эрен привёл Хисторию сюда под предлогом передачи «критически важной информации, разведанной о вражеских планах», слишком секретной для стен штаба. Она шла за ним доверчиво и покорно, её глаза, широкие и ясные, ловили лунный свет. На ней — простая рубаха и рабочие брюки. — Здесь? — Хистория огляделась, слегка сморщив нос. Она сняла плащ, по привычке отряхнула пыль с охапки сена и расстелила плащ сверху. — Довольно… мрачное место для стратегических секретов. Что настолько важно, Эрен? — её голос звучал спокойно, но в глубине глаз, как всегда, таилась тревога. Ночные тайны редко сулили добро. Эрен стоял у узкого окна, зарешечённого ржавыми прутьями, его профиль точно вырезан лунным светом на фоне сельской тьмы. Он обернулся медленно, его ядовито-зелёные глаза в полумраке светились нездешним пугающим знанием. — Информация… — начал он, голос был низким, гипнотически ровным, лишённым привычной ярости. Он сфокусировался на ней. Игра начата. Он сделал шаг к ней, сокращая дистанцию, — … касается будущего. Непостижимого. Пугающего, — он позволил паузе повиснуть, давящей и густой. Приманка страха. Универсальна. — То, что я видел… в «Путях»… Это не только Гул Земли. Вижу огонь выше Стен. Вижу гибель континентов. Вижу… свободу Парадиза, купленную морем крови. Это… тени после. Хаос. Бесконечная борьба, даже после победы, после смерти, — его взгляд стал бездонным, устремлённым сквозь стены сеновала в непостижимую даль. Хистория втянула воздух, её глаза расширились. Его «Путь» был священным ужасом. — Борьба? — прошептала она. — Внутри, — сказал Эрен твёрдо, делая ещё шаг. Теперь он был в шаге от неё. Запах его — холодный ветер, порох, сталь и нечто первобытно-мужское — обволакивал её, смешиваясь с пылью сена. Его запах. Запах Судьбы. — Страх выживших. Пустота победителей. Разобщённость. Тени пустоты. Люди, пережившие ад… они не знают, как жить в мире. Они могут породить нового врага. Из самих себя, — он смотрел ей прямо в глаза, прожигал взглядом. — Им нужны… не новые боги или воины-титаны. Им нужно напоминание. О том, ради чего они выжили. О простых вещах. О… жизни. Настоящей. Здесь и сейчас. Он видел, как её взгляд смягчился, как в нём мелькнула тоска по тому самому «здесь и сейчас», по мирной ферме, которой она была лишена. Бьёт точно в цель. — Но… война… обязанности… — она пробормотала, опуская взгляд. — Совет… Зик… всё так сложно… — Сложно? — Эрен мягко перебил, но в голосе зазвенела сталь. Он положил руку ей на плечо. Прикосновение было твёрдым, ободряющим. Первая паутина сплетена. — Жизнь всегда сложна, Хистория, но она — единственное, что реально. Не планы Совета. Не призраки будущих битв. Не… — он сделал паузу, — …кошмар, который тебе, возможно, предстоит пережить, — его взгляд стал пронзительным, ищущим слабину. — Ты помнишь запах свежего хлеба из печи? Шум ветра в листве? Смех и улыбки просто так? Тепло солнца на коже? Радость встречи без оглядки на часы? Это — жизнь. И она утекает сквозь пальцы, пока мы воюем за абстракции. Она вздохнула, горечь скривила ее губы: «Я… я стараюсь не думать об этом. Мой долг…» — Долг? — Его голос стал ниже, теплее, опаснее. Его рука поднялась с плеча на её щёку, нежно принуждая её смотреть на него. Пальцы шершавые, но движение — обманчиво ласковое. Вторая паутина в искристых каплях утренней росы. — Долг — это цепи. Как маска Кристы Ленц. Ты сбросила одну маску. Не позволь им надеть на тебя другую, куда страшнее предыдущей. Не позволь превратить себя в оружие и… расходный материал, — в его глазах вспыхнула искренняя ярость при последних словах, и это сделало его речь неотразимой. Правда, приправленная ложью о его скрытых мотивах. — Ты заслуживаешь большего, чем быть разменной монетой в их играх. Ты заслуживаешь… глотка настоящего. Пока это ещё возможно. Твой долг — прожить долгую счастливую жизнь. Он наклонился ближе. Его лоб почти коснулся её лба. Дыхание — горячее, с отголосками ярости и крови — обожгло кожу её губ. Близость как оружие. — Мы все можем сгореть уже завтра, Хистория. Или раствориться в чужих кошмарах, но прямо сейчас… — его взгляд упал на её губы, задержался. Намеренно. Голодно. — …прямо сейчас мы живы. Ты жива. И я… я вижу тебя. Настоящую. Не богиню. Не солдата. Тебя. И этот миг… он наш. Только наш. Пока все не рухнуло. Он не стал ждать разрешения. Его губы коснулись её губ. Не грубо. Исследующе. Вопрошающе. Первая проба. Хистория замерла. Разум цеплялся за долг, за предрешённую участь Зика, за всё безумие ситуации. Но сердце… изголодалось по признанию, по простому человеческому теплу. Тело, годами знавшее его рядом, его ярость как защиту, его боль как свою, отозвалось. На его слова о её силе. На его гипнотическую близость. На невыносимый магнетизм его обречённости. Она ответила. Сначала робко. Потом с нарастающей отдачей. Её губы разомкнулись, их поцелуй углубился, стал влажным, требовательным. Эрен обнял её, притянул крепко к себе, а она утонула в его объятиях, втягиваясь в водоворот страсти и обещания настоящего момента. Он видит меня. Настоящую. Он хочет этого. Здесь. Сейчас. Может… это единственное, что осталось? Он опустил её на плащ, расстеленный на сене. Лунный свет струился сквозь щели, окутывая её лицо полотном серебристого сияния. Он снял свою куртку, помог ей освободиться от блузы. Его движения были медленными, нарочито нежными, полными внимания. Театр нежности. Он не сразу устремился к цели. Вместо этого, он опустился рядом с ней на колени, его глаза скользили по её лицу, шее, открытым плечам. — Ты прекрасна, Хистория, — прошептал он, его голос был низким, бархатистым, почти гипнотическим. Слова — ещё один инструмент. — Не как богиня. Как… женщина. Настоящая. Сильная. Хрупкая. Его большой палец, шершавый от мозолей, но двигавшийся с удивительной лёгкостью, провёл по линии её ключицы. Хистория вздрогнула, но не отстранилась. Искра чего-то теплого и тревожного пробежала по её коже. Он наклонился, его губы коснулись точки у основания её шеи, где пульсировала жилка. Прикосновение было лёгким как пёрышко, тёплым. Она вздохнула глубже, непроизвольно запрокинув голову. Его губы начали путь вниз — неторопливый, исследующий. Они скользили по коже к изгибу плеча, оставляя за собой невидимые следы тепла. Его рука легла ей на живот, чуть ниже пупка, ладонь была широкой, твёрдой, но не давящей. Он нежно водил ею кругами, чувствуя, как мышцы под его пальцами напрягаются и расслабляются. — Эрен… — её стон был больше дыханием, чем словом. Смятение и пробуждающееся незнакомое желание смешивались в её груди. Это… приятно? Опасно? — Тише, — прошептал он в кожу её плеча, его губы нашли чувствительное место у ключицы, слегка захватывая губами. Она вскрикнула от неожиданного острого удовольствия. Его рука продолжала свой путь по животу, поднимаясь к нижнему краю лифчика. Его пальцы скользнули под ткань, найдя чувствительную кожу рёбер. Хистория выгнулась едва заметно, и её дыхание участилось. Он знает, что делает. Как он может знать? Эрен не спешил с застёжкой. Его пальцы играли под тканью, лаская бок, легко пощипывая, вызывая мурашки и волны тепла, которые расползались от точки прикосновения по всему её телу. Его губы медленно продвигались к декольте, оставляя лёгкие горячие поцелуи. Хистория зажмурилась, вцепившись пальцами в плащ под собой. Её тело откликалось на его прикосновения предательским теплом, напряжением, тягой к чему-то большему, несмотря на страх и тревогу. — Позволь мне… — его шёпот был горячим у её уха. Его пальцы нашли застёжку лифчика сзади. Одно лёгкое движение — щелчок. Ткань ослабла. Эрен не сорвал его сразу. Он оттянул бретельки с плеч, обнажая их и верхнюю часть груди. Его взгляд скользнул по открытой коже с притворным восхищением. — Совершенство… Его ладони обхватили её грудь поверх ткани, нежно сжимая, ощущая вес и форму. Большие пальцы крутили медленные точные круги вокруг сосков через тонкую ткань. Волны острого сладкого напряжения затопили Хисторию. Она застонала громче, её бёдра непроизвольно приподнялись. Соски налились, стали твёрдыми под его пальцами и тканью. Боже… что он делает? — Видишь? — прошептал он, его губы были у её уха, дыхание обжигало. — Жизнь… она здесь. В твоём дыхании. В твоём сердцебиении. В этом… тепле, — Эрен снял лифчик и отбросил его прочь. Его руки вернулись к её груди, теперь уже обнажённой. Его ладони были грубоватыми, но прикосновение — уверенным, знающим. Пальцы сжимали, ласкали саму грудь, а большие пальцы сосредоточились на сосках — крутили, легко пощипывали, проводили по чувствительным кончикам. Огонь распространялся от груди вниз по животу, к самому ядру её существа. Она закинула голову назад, издавая тихие прерывистые стоны. Он… он сводит меня с ума… Он спустился ниже. Его губы оставили её грудь, уделяя внимание животу. Поцелуи стали горячими и чуть влажными. Его язык обрисовал пупок, заставив её вздрогнуть и засмеяться нервно, неожиданно. Он расстегнул пояс её брюк, снял их вместе с простым бельём. Лунный свет всецело омыл её наготу. Он смотрел на неё несколько долгих мгновений, его взгляд был тяжёлым, оценивающим, но хранившим притворное благоговение. Цель почти достигнута. Почва вспахана. — Не бойся, — прошептал он, хотя сам страх будущего был последним, что она сейчас осознавала. Её тело горело, пульсировало от его ласк. Он раздвинул её колени, встал между ними. Его глаза в полумраке светились абсолютной сосредоточенностью хирурга перед операцией. Он снял свою одежду, его тело — паутина шрамов, холмы мышц, воплощение силы и ран — предстало перед ней. Он опустился между её ног, не наваливаясь на неё сразу. Его руки легли на внутреннюю сторону её бедер, нежно поглаживая, расслабляя напряжённые мышцы. Его пальцы подошли к влагалищу, но не вторглись сразу. Они скользили по чувствительной коже вокруг, легко касаясь, вызывая мурашки и непроизвольную мелкую дрожь. Он наблюдал, как её тело откликается, как выделяется естественная влажность от его ласк. Готово. Паутина порвалась под тяжестью росы. — Вот видишь? — его голос был хриплым от сдерживаемого нетерпения. Его пальцы коснулись самых нежных складок. Осторожно. Исследуя. Смазывая естественным секретом. Она застонала, её бедра приподнялись навстречу его прикосновениям, уже ища большего контакта. Его большой палец нашел клитор. Не давя, а кружа вокруг него лёгкими волнообразными движениями. Волны удовольствия, все более сильные на этот раз, захлёстывали её с головой. Он ввёл один палец внутрь — осторожно, глубоко, давая привыкнуть к вторжению. Она вскрикнула — не от боли, а от неожиданной полноты, смешанной с острым наслаждением. Он двигал пальцем, находя чувствительные точки, его большой палец продолжал свою мастерскую работу снаружи. Хистория зашептала что-то бессвязное, её тело выгибалось, плывя на волнах незнакомого захватывающего блаженства. Она была на грани, когда он медленно ввел второй палец. Растяжение было острее, но смазка и волны удовольствия от движений внутри сделали его терпимым, почти желанным. Он работал пальцами уверенно, ритмично, дразня её до предела, но не давая достичь кульминации. Не сейчас. Не до проникновения. Он видел, как её глаза померкли от нахлынувшего неудовлетворенного желания. — Расслабься… — прошептал он, голос хриплый от сдерживаемой целеустремленности и собственного возбуждения. Он убрал пальцы. Она взвыла от пустоты, от обрыва на самом пике. Он направил себя к её входу, растянутому, влажному, готовому благодаря его искусной подготовке. Взгляд его стал острым как бритва. Девственница. Точка невозврата. Он вплотную вжался в неё головкой. Взгляд был гипнотическим, приковывающим её к себе. И когда её глаза, затуманенные желанием и доверчивостью, встретились с его бездонно-зелёной далью, он толкнулся внутрь. Сильно. Глубоко. Разрывая девственную плеву одним решительным движением. Боль была молниеносной, режущей, абсолютной. Хистория взревела — дикий, животный крик агонии. Всё тепло, все наслаждение испарилось, затопленное морем огня между ног. Её ногти впились ему в плечи до крови. Он замер на миг, чувствуя её слепое судорожное объятие изнутри, её истерические всхлипы. Его лицо было каменным, в глазах — ледяная решимость. Препятствие преодолено. Пора сеять. — Глубоко дыши, — его голос был металлическим, лишённым прежней бархатистости. Приказ, а не утешение. — Пройдёт. Но боль не проходила, она была всепоглощающей. Хистория зажмурилась, слёзы потекли по вискам. Эрен ждал несколько секунд, чувствуя, как её тело судорожно сжимается вокруг него. Он ждал. Не для её комфорта, для завершения акта. Затем он начал двигаться. Сначала неглубоко, осторожно, но каждый толчок был новым ножом. Она скулила, пытаясь отстраниться, но его руки железными тисками сжали её бедра. Нежность кончилась. Началась работа. Остатки паутины развеялись по ветру. И работа эта стала бездушной, жестокой. Он игнорировал её слезы, её тихие мольбы остановиться, её попытки вырваться. Его движения стали быстрее, глубже, безжалостнее. Он искал не её точек удовольствия, они были давно позабыты. Он трахал её с механической эффективностью солдата, выполняющего приказ, его взгляд затерялся где-то над ней, устремлённый в воспоминания о будущем, которое он менял здесь и сейчас силой своего семени. Все его искусные лживые ласки испарилось, оставив только грубую физиологию и холодный расчёт на успех операции. Видение в мире Путей: Сеновал растворился. Они утопали в бескрайней пустыне, парили в бездонном звёздном небе, украшенном сияющими нитями — Пути. Эрен видел ответвления королевского рода — точку Хистории, яркую, искажённую агонией. Видел нить Зика, пульсирующую ненавистью. Видел тонкую, пробивающуюся нить, начинающую плестись от момента их соития — едва заметную, тянущуюся в будущее к зачатию ребёнка. Он видел, как его грубая физическая нить соития сплеталась с нитью ребенка и… отталкивала, ослабляла, искажала нить Зика. Она дрожала, истончалась. Он менял будущее. Прямо сейчас. Своим семенем. Экстаз абсолютной власти, триумфа воли захлестнул его, не имеющий ничего общего с плотским наслаждением. Он зарычал — низко, дико, победно. Его толчки стали ещё неистовее, ещё глубже, ещё бездушнее. Он вгонял себя в неё с животной силой, как будто вбивал новый сценарий мироздания через её страдающее тело. Хистория билась под ним в истерике, её крики глушило сено и его рука, плотно зажимавшая её рот, но он был глух. Слеп. Оргазм накатил волной абсолютного контроля и изменённого будущего, воплощённой воли, триумфа над судьбой. Он вогнал себя в неё до основания, его тело затряслось в финальных мощных судорогах. Горячий поток его семени хлынул глубоко внутрь, обжигая, метя, закладывая фундамент спасения и вечной лжи. Урожай Посеян. Он вышел из неё и откатился на спину, тяжело дыша. Пот стекал по его вискам и груди. Сияющий прекрасный мир Путей исчез. Вернулся вонючий сеновал, её тихие безнадёжные всхлипы. Эрен не смотрел на Хисторию. Лицо — маска ледяного удовлетворения. Миссия выполнена. Хистория лежала на боку, свернувшись в защитный клубок, трясясь от боли и унижения. Физическая агония между ног меркла перед душевной катастрофой. Он использовал её. Холодно. Жестоко. Обещание «тьмы и света» оказалось гнусным насилием. Она чувствовала его семя внутри — чужое, оскверняющее её некогда непорочное нутро. Но даже так, он уже знал, что она не станет от него избавляться. Эрен встал. Оделся быстро и бесшумно, движения точные, на лице не промелькнуло ни тени эмоций. Он подошёл к Хистории. Она сжалась, зажмурилась, будто в ожидании удара, однако он лишь положил руку ей на висок. Прикосновение — ледянящее, как у мертвеца. Активация Координаты: В точке соприкосновения соединились все Пути, золотистая молния на миг осветила грязный сеновал. Сознание Хистории Рейсс, истерзанное и пребывающее в безразличии ко всему вокруг, раскрылось перед его волей. Он увидел нить её памяти — яркую, искалеченную болью и его деянием. Его воля, твёрдая, как ядро Земли, вторглась в её воспоминания. Среди них он отыскал образ фермера — добродушного дурака с соседней фермы, простого коренастого парня с добрыми глазами и неуклюжей улыбкой, который тайно любовался ею и дразнил в детстве. Эрен стёр образ себя из этой ночи, стёр боль, стёр физическое насилие. Он вплёл образ фермера в её нить. Исказил ощущения: шершавые пальцы стали нежными и неумелыми, запах железа и пота — запахом сена и земли, резкая боль — смущением, робким дискомфортом первого раза. Он создал целую сцену: робкий взгляд фермера днём, его шёпот при встрече у сеновала, его дрожащие руки, его неумелые ласки, его быстрое смущённое семяизвержение. Слезы Хистории он объяснил слезами счастья, нежности, волнения. Чудовищное насилие превратилось в неуклюжий, но романтичный первый раз с тайным воздыхателем. Он внедрил в её идею ложных чувств: робкую симпатию к фермеру, смутное удовольствие от его прикосновений, даже стыдливую гордость за свой «выбор». Великая Ложь была завершена. Щит установлен. Правда похоронена навек. Отсрочка для Парадиза. Отречение от отцовства. Он убрал руку. Золотое сияние угасло. Хистория всхлипнула во сне, но на её лице теперь было спокойное, даже слегка счастливое выражение. Она видела сон о фермере. О их «неловком, но милом свидании». О своём «первом разе». Осталось найти этого фермера и изменить его воспоминания. Эрен бросил на неё последний взгляд. Ни вины, ни сожаления, ни капли раскаяния. Только холодное удовлетворение мастера, завершившего сложную операцию. Зик спасён. Ребёнок будет её щитом. И она верит, что это её выбор. Её жизнь. Её любовь. Идеальная жертва. Он развернулся. Выскользнул из сеновала, как тень. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. В пыльном полумраке, пропитанном запахом сена, пота, секса и лжи, осталась только Хистория Рейсс. Физически осквернённая. Психически изнасилованная. Памятью преданная. Сон её был сладок, наполнен образами несуществующей нежности. А внутри неё пульсировало семя разрушителя миров — её ложное спасение и вечное неосознаваемое проклятие. Эрен Йегер шагнул в тень ночи, навстречу своему неотвратимому будущему — своему Гулу Земли, оставив позади только траву, только отнятые у случайных насекомых жизни, примятых и втоптанных во влажную почву его сапогами, да горькую иллюзию в сердце той, кого он когда-то назвал другом и «плохой девушкой» за собственное спасение. Он не оглянулся. Путь в Ад не терпит сантиментов.

«Пусть сено запомнит твою ложь, Хистория. А мир запомнит мою правду».