я без тебя не хочу

— Меня все бросили, — заявляет Арсений Попов, закидывая ногу на ногу. Он сидит в гримёрке на одном из раскладных стульев так, будто на самом деле это замаскированный трон, третий уже раз за минуту косится на своё отражение в зеркале, одёргивает закатанные рукава чёрной футболки, улыбается широко и притворно; Антон зашёл в гримёрку полторы минуты назад. Антон видит Арсения Попова впервые в жизни. Ну, впервые — вживую, конечно, — так-то тяжело не заметить Попова то в одном фильме, то в другом, особенно в последний год, когда ТНТ прикормил достаточно известного актёра второстепенными, но классными ролями уже в двух сериалах. Даже подлый ютуб иногда рандомно подкидывает Антону всякие интервью Попова в качестве видео, рекомендуемых к просмотру; это дохуя странно, потому что Антон хоть и рэпер, выросший из видеоблогера, но ничьих интервью он не смотрит в принципе, как-то не особо интересно обычно, разве что пара выпусков вДудя. Они с Арсением очевидно вертятся в немного разных кругах; ничего не изменилось и после того, как в Камеди вспомнили, что помимо Блэк Стара есть ещё и другие артисты, — Антон много с кем на их мероприятиях за этот год смог познакомиться, но не с Арсением, это точно. Они подписаны друг на друга в инстаграме, — потому что Антону понравился один из фильмов Попова, и это казалось в тот момент логичным, — а Попов подписался в ответ, видимо, из вежливости; Антон очень сомневается, что актёру реально нравятся однообразные, нарочито неправильные и неловкие селфи в его профиле вперемешку с рекламными постами и отрывками новых треков. В любом случае: они видят друг друга впервые, и Антон поздоровался, когда зашёл в гримёрку, и первой репликой Арсения было: привет. Второй: меня все бросили. Антон без понятия, во-первых, что с этим парнем не так, а во-вторых, почему их вообще поставили в один выпуск «Студии Союз». — Ты знал, что нас шипперят? — весело уточняет Арсений третьей репликой. — Нас… что? — Ой, да не притворяйся, что слова не знаешь. — Слово я знаю, — ухмыляется Антон, кивком заранее благодаря подоспевшую гримёршу, которая активно начинает махать по его лицу какими-то кисточками. — Поверь, настрадался. Я в смысле — что? В смысле — почему? Не то чтобы его сильно смущала идея; Антон в интернете как рыба в воде, в том числе и в его подводных камнях, он накушался и хейтерских комментариев к своим видео, и ошибочных теорий о своих треках, и неудобных вопросов от низкопробных журналюг с каких-то ебучих онлайн-порталов; ничего тут нового. К тому же, Арсений Попов выглядит так, что зашипперить с ним можно и песок, по которому он ходил, или типа того. Только вот по песку он по-любому ходил, а Антона — не трогал никогда даже пальцем. — Мы подписаны друг на друга в инстаграме. — И чё? — Я лайкал твои фотки, — Арсений пожимает плечами, как будто для него это всё объясняет. — А я твои — нет, — говорит Антон, потому что он вообще не ебёт, что ещё можно ответить. — Сорян? — Хорошо, что ты извинился, — серьёзно кивает Арсений. — Больше не буду плакать из-за этого по ночам. То ли выражение его лица делает своё дело, то ли безукоризненно равнодушный тон, то ли тайминг шутки; Антон не знает, но ржёт как безумный. Попов улыбается ему в ответ, и эта улыбка уже не кажется Антону такой уж притворной. — Так я всё равно не догоняю… — Ну, мой менеджер мониторит соцсети. Говорит, кто-то заметил подписки и лайки, и с этого понеслось. Людям как будто бы много надо, тебе ли не знать, звезда интернета. — Да я бы понял, если б мы хоть раз рядом где-то постояли. — У них есть фотошоп, — громким шёпотом сообщает Арсений. — Только никому не говори. Антон ржёт снова. — Типа, из-за этого нас вдвоём позвали? — Или эфиры больше некем заполнить. — Ты говорил, — гримёрша оставляет их обоих в покое и уходит, и Антон вспоминает вдруг, — э-эм. Ты говорил — тебя все бросили? — Ага, — Арсений мигом хмурится. — Мне просто некому пожаловаться. Серёга кричит, что у него вянут уши, а у тебя вон какие большие, ты продержишься. — Вот спасибо, — Антон фыркает. — Серёга?.. — Менеджер. — Ясно. — А я всего-то начал пить не в семь вечера, а в семь утра. И люди, представляешь, говорят мне, мол, Арсений, это проблема. У тебя режим и съёмки. — Ясно, — повторяет Антон. Он как-то пропустил момент, в котором Арсений Попов назначил его своим психологом. — То есть, ты алкаш. — Это оскорбительно, — говорит ему Арсений и не выглядит оскорблённым. Затем он как-то неловко взмахивает рукой, двумя большими глотками осушает половину бутылки с водой, глаза его блестят, и до Антона доходит наконец: — Погоди. Сегодня? Ты просто бухой — вот щас? — он ржёт опять и опять, от неожиданности в основном. — Вот тебе и телек, да-а-а… — Твоё осуждение оскорбительно, — повторяет Арсений всё тем же бодрым тоном человека, которого в этой жизни не устраивает абсолютно ничего. Антон знает; он сам таким тоном разговаривал в старших классах. — Так, а где у нас тут зелёная стеночка! — чей-то странный возглас нарушает и без того странный разговор. — Ты его знаешь? — громким шёпотом уточняет Антон, указывая Попову на влетевшего в комнату коротышку с дебильной причёской. — Это Серёга, — довольно хмыкнув, Арсений перекидывает ногу на ногу опять, вместо левой на правую — правую на левую, недоделанная Шэрон Стоун. — Серёж, ты бредишь? Какая стеночка? — Вон та, наверное, — Антон указывает на хромакей, натянутый по стене слева от него; последние минут десять были слишком странными, а когда происходит что-то непонятное, Антон обычно выбирает не зажиматься, а просто включиться в обстановку. — Стеночка. — На фоне который мы сейчас будем снимать тупую хрень для инстаграма, — важно кивает коротышка и протягивает Антону руку. — Привет, я Серёжа. — Антон. — Я в курсе. Арс, давай стул туда переставим, ща сядешь и на пятнадцать секунд максимум расскажешь, что собрался разъебать Антона Шастуна в «Союзе». А, ну да. Весёлые интро для инстаграма. — Кто ещё кого разъебёт, — ворчит Антон; не то чтобы для него было реально важно победить в дурацкой телевизионной игре, пусть и смешной, никто не спорит, но… Ну, ладно, немножко всё-таки важно. Проигрывать Антон любит примерно так же, как жрать рис и потом покрываться пятнами. Арсений, уже красующийся на зелёном фоне, разглядывает его с весёлой задумчивостью. * Он так и смотрит на него от начала и до конца съёмок; как будто Антон — забавный зверёк, которого Попову посчастливилось углядеть в зоопарке. Он смотрит, и шутит невероятно тупые (но изобретательные, сука) шутки, и танцует какие-то дикие танцы, и он же пьяный, — Антон каждые пять минут напоминает себе, — до сих пор немного пьяный; он смотрит, шутит, танцует и даёт правильные ответы слишком часто, чтобы не возмущаться. Антон и возмущается; ещё больше — когда Арсений слишком очевидно вдруг ему поддаётся. — Выкуси! — радостно орёт Антон всё равно, взяв наконец раунд, и Попов переглядывается с Айдаром: — Ты видел, какой он противный? — поворачивается к Антону. — В обоих случаях, какой же ты противный. Даже выигрывать не умеешь. — Я ещё не выиграл, — обиженно отвечает Антон, переставая наконец отплясывать победные танцы, потому что иногда ему пять лет. Арсений смеётся; у него красивый и необычный смех, который Антону хотелось бы слышать почаще. Иногда ему пять лет, а иногда он, наверное, просто больной. * — Раз уж ты выиграл, — часом позже говорит ему Арсений, эффектным жестом накидывая на плечи кожанку. — Будет честным, если ты хотя бы дашь мне свой номер. — Не отслеживаю логики. — Логика в другой передаче. Антон улыбается: — Записывай, чё. * Арсений звонит ему два дня спустя, и Антону приходится выйти из клуба на улицу, чтобы нормально слышать. — Меня однажды приглашали на Версус, — заявляет Арсений вместо «привет». — Окей?.. — И я не пошёл. Ну, что я в этом смыслю? И вместо меня позвали Руслана Белого. Антон закуривает; примерно на второй затяжке до него доходит, и он бессмысленно вытаращивает глаза на кирпичную стену: — Ты должен был судить Окси с Гнойным?! — До сих пор жалею, — горестно вздыхает Попов. — Я бы отдал голос Оксимирону, конечно. Даже не обсуждается. — Окей, — тупо повторяет Антон. — Как интересно ты живёшь. — Очень. — Мне надо спрашивать, почему ты вот прям сейчас решил мне это рассказать? — Мне скучно. — А я твой единственный друг? — О, ну я не думал, что мы уже друзья, — Попов явно оживляется, — но как скажешь. — Как скажешь, — эхом вторит Антон, хмыкает, выдыхает дым. — Нет, мы ещё не друзья. У меня высокие стандарты, Арсений. — Такие же высокие, как ты? У Антона даже нет сил сказать, что это не настолько смешно, как Арсений думает. Арсений же явно из этих — кому собственные шутки кажутся великим достоянием всенародного юмора; Антон слишком много таких обижал когда-то в своих первых треках, нахрен ему не надо портить из-за этого любые отношения теперь. — Так чего тебе скучно? У тебя же, вон, интересная жизнь. Ты звезда. Иди побухай, или сними кучу тёлок, или свали на Бали. — Съёмки в шесть утра, — кисло отзывается Арсений без пауз, будто только и ждал вопросов о себе любимом. — Но я даже спать не хочу. Антон затягивается, задумчиво оборачивается; за его спиной через приоткрытую дверь шумит очередное неразличимое музло, Родригез сегодня за диджейским пультом, и они не собираются заканчивать в ближайшее время. И вечеринка закрытая, ну, насколько это возможно, — Антон всё никак не может привыкнуть, что его реально начали узнавать, — и почему бы и нет? — Приезжай, — говорит он. — Адрес сброшу. У нас тусовка. — Как неожиданно, Шастун! — бодренько восклицает Попов. — Ведь совсем и не за этим звонил. Но я, конечно, согласен. * — Ты за этим и звонил, да? — Антон обвиняюще тычет пальцем Арсению в грудь; до приезда актёра успели случиться три убойных микса от Родригеза и три не менее убойных коктейля, и соображает Антон уже очень не очень, но чтобы раскрыть вот эту историю, не надо быть крутым детективом. — Хотел, чтоб я тебя куда-то позвал? Арсений отбирает у него очередной коктейль, делает глоток, одобрительно кивает. — Ага, — он отбирает и сигарету; Антон позволяет в основном потому, что охуевает от такой наглости. — И прежде чем ты скажешь, что я Арсений Попов и мне не нужно кому-то звонить, чтобы намёками разводить на тусовку, я тебе отвечу, что хотел развести на тусовку именно тебя. — И отобрать у меня всё моё последнее, — горько вздыхает Антон. Арсений, хмыкнув, демонстративно затягивается, но возвращает Антону высокий бокал; на заднем дворе клуба есть только они, пара лавочек и яркие фонари; скоро час ночи. — Может, ты мне понравился, — Антон просто пялится, и Арсений улыбается шире. — Сразу. — Окей. — Ты так часто говоришь мне «окей». И ещё «ясно», кажется. Да, ты постоянно говоришь, что тебе всё ясно. — Мамочка учила меня на всякий случай соглашаться с шизанутыми. А то они могут ещё наброситься. — Я не наброшусь, пока не попросишь. — Ой, чувак, — Антон выпадает наконец из очередного лёгкого ступора, смеётся, вырывает свою законную сигарету обратно, — поверь, я не попрошу. — Ты попал в звёздную тусовку, — Арсений смотрит на него почти с жалостью, — в Москве. Шастун, честно, я вас много повидал таких принципиальных. — «Вас»? — Ну, я-то лёгок на подъём, — пожав плечами, Арсений проводит ладонью по его руке, от локтя до запястья, легко и ненавязчиво; это приятно, так что Антону похуй. — И моя любовь не знает границ и глупых рамок. Антон не настолько нажрался, чтобы не понимать летящих ему в рожу намёков. — Твоему Серёге не понравится, что ты об этом пиздишь направо и налево, — честно говорит он. — И твоему пиарщику, и кто ещё там у тебя может быть. — Продакшн, — подсказывает Попов. — Камеди, да и вообще любому. Конечно, не понравится. Людям вообще не всегда нравится, что я говорю, такая уж у меня судьба, Шастун. Ты танцевать меня ведёшь или нет? Я видел, там Тимур за пультом. * Антон ведёт. Ну, как сказать, — просто заводит в клуб, указывает на танцпол, а дальше Попов прекрасно справляется сам, — Антон остаток ночи в основном дожирает все коктейли, которые подсовывает ему бармен, тусуется рядом с Родригезом, отвечает на случайные сообщения в директе инстаграма и смотрит на Арсения, потому что Арсений, — непонятно, специально ли, — делает всё, чтобы только на него люди и смотрели. Он танцует так, будто заранее назаказывал статей; будто завтра — сегодня — к обеду все первые полосы должны быть о том, как Попов отплясывает с яростной страстью человека, решившего, что скоро наступит конец света. Серьёзно: Антон не понимает, что со всеми остальными не так; почему они либо липнут к Попову и просто танцуют, либо отворачиваются, — как будто не видят, — с ним же не всё в порядке, с ним же явно что-то не так; он же не просто ведёт себя как долбоёб, пусть и двигается, сука, красиво. Он же орёт тут. Молча, в танце орёт, вот так литературный приём, надо вписать это в какой-нибудь из заброшенных текстов о безнадёжной любви. Антон решает, что Арсений танцует больше грустно, чем привлекательно; его мозгу и его телу в основном похуй на такие решения, потому что он смотрит всё равно. Даже не решается подойти, что толку там с него, Антон и танцы — это как Антон и здоровый образ жизни, параллельны и никогда не пересекутся. — Чего он вдруг, интересно, — говорит Родригез в какой-то момент, спустив наушники на шею. — А? — Да Арс, зову говнюка везде всегда, а он сливался в последнее время, даже перестал предлоги выдумывать, — Тимур усмехается. — А тут припёрся чего-то. Антону нихуя не нравится обсуждать других людей, когда они этого не слышат; это то, чему его здесь никогда не научат, к чему он никогда не привыкнет, не собирается даже. Родригез даже неприятного ничего не говорит, вообще ничего плохого, просто делится случайным фактом, но Антон всё равно сворачивает разговор ещё до его реального начала: — Вруби лучше что-нибудь помедленнее, а то там народ на танцполе щас от перенапряга сдохнет. Родригез смеётся, следует совету; Арсений не останавливается, лишь сбавляет темп. * Арсений не перестаёт звонить. Начинает писать; тогда, после клуба, Антон получает в десять утра в вотсапе красноречивое «ПИЗДЕЦ ПРОЕБАЛ СЪЁМКИ», и с тех пор чужой поток сознания никак не хочет останавливаться. Антон не нанимался слушать, не нанимался всё это читать; он терпит в основном потому, что ничего против Арсения не имеет, да ещё потому, что ему — как оказалось — вообще не обязательно обычно что-то отвечать. Арсений всё равно будет писать, и записывать голосовые, и звонить, и лайкать его фотки, и смотреть его сторис, и смеяться, когда Антон называет его полным именем. — Это так странно звучит, — говорит он три недели спустя; Антон поправляет в ушах беспроводные наушники и мутным от недосыпа взглядом пялится в экран компа, на эскизы обложек для сингла, которые ему только что прислал Дима. — Как будто ты всё время меня собираешься за что-то отругать. — Хорошо, — ухмыляется Антон. — Буду звать тебя только Арсом, только не бойся, малыш, никто не будет ругаться. — Отвали, — Попов пьяно смеётся; он редко звонит трезвым. С другой стороны, Антон начинает думать, что дело не в этом: скорее всего, Арс просто редко живёт трезвым. — Слушай, у тебя вроде вкус хороший. — Что значит «вроде», боже мой, Шаст, не обижай меня. — Никогда, — ржёт Антон. — Ты и без меня обиженный. Мне тут обложечку выбрать надо, а я заебался чё-то вконец, помоги, а? — Присылай. — Ща. — А меня сегодня с проекта слили. Так ты поэтому нажрался, хочет уточнить Антон, но это и так понятно; он вздыхает: — С какого? И что значит слили? — Да нормальный фильм должен выйти, военный. Я сначала так обрадовался, а потом они какие-то правки внесли в сценарий, и это пиздец, Антон, это дико, такие диалоги… Ну не говорил никто в те годы так, как в две тысячи девятнадцатом говорят, никогда не поверю. И я начал об этом разговор. И разговор… — Мм? — подбадривает Антон; отворачивается от экрана. — Я на почту тебе кинул, лови. — Секунду. Разговор — затянулся. Мои предложения не понравились, зато у них появилось своё, вроде как, хорошо, Арсений, давайте тогда мы вашу роль на семьдесят процентов сократим, и диалогов ваших нелюбимых не надо будет делать почти, стой себе молчи в красивой форме. — Мда, а ты чего? — Я послал их нахуй, — в голосе Арса столько гордости, что Антону смешно. — О. Шаст, вторую бери. Которая чёрная с красным, выглядит потрясающе. — Потрясающе, — с сомнением повторяет Антон. — Ну или как ты там обычно?.. Пушечно, — Арсений отчётливо хмыкает. Антон поворачивается обратно, склоняет голову к плечу; может, и правда, вторая лучше. Ему уже как-то совсем поебать, но Арсений — вроде как непредвзятая реакция аудитории в единственном экземпляре. Наверное. — Спасибо, ладно. Ты реально их нахуй послал? — Прямым текстом. — Во даёшь. — Не в первый раз. * Не в первый раз, говорит он; говорит снова и снова. Они знакомы полгода, и Арсений всегда повторяет: не в первый раз. Как будто это делает проблему меньше; не в первый раз послал съёмочную группу, — не в первый раз посрался с режиссёром, — не в первый раз слил съёмки скетча у Урганта, обидевшись на неконфликтного Гудкова, — не в первый раз попытался перекроить под себя чужой сценарий, — не в первый раз решил, что знает всё лучше всех. Антона раздражает; он говорит об этом Арсу прямо, но Арс, конечно, не слышит. За полгода не меняется ничего и меняется многое. Антон дописывает первый реальный, взрослый вроде как альбом; Арсений бывал на его выступлениях; Антон ходил на его спектакль; Арсения к концу года не зовут никуда, кроме как в любые — киношные и нет — проекты ТНТ, и у Антона реально нет объяснения тому, как этот канал на всё закрывает глаза. То есть, да, Арс талантливый, — пиздец как, Антон не будет отрицать никогда, Поз вот вообще слушать уже об этом устал, — и всё-таки есть миллионы «но», которые похерили отношения Арса со всеми остальными; которые закрыли ему шансы в будущем году на что-либо, кроме сериалов и фильмов на ТНТ-Премьер. Хотя его достижений всё равно хватает даже на приглашение к Дудю. «Звоните ДиКаприо!», в котором Арс в последний момент год назад заменил Петрова, разнёсся по экранам маленькой бомбой, и Антон даже не удивляется почти. Арсений объявляется только через неделю после интервью, игнорируя до тех пор все сообщения; просит приехать — тоже не в первый раз, — отправляет следом три ряда рандомных эмодзи, и Антон едет, потому что бесконечно агонизировать над тем, что ещё можно поправить в альбоме, ему не нравится, хочется переключиться. Голос Арса по телефону ему не понравился тоже. Дверь оказывается незапертой; в этом ничего нового, Арсений всегда оставляет её открытой, когда ждёт гостей, так что Антон просто сбрасывает кроссовки, быстро идёт в гостиную, где Арсений — ну естественно — уже весь в драме. Даже слишком. — Умер кто? — как можно более радостным голосом интересуется Антон, разглядывая сдвинутую к стенам мебель, осколки битого стекла в луже чего-то явно алкогольного; Арса, сидящего на полу в позе лотоса, той, правильной, в которую у Антона ноги никогда не изогнутся. — Моя карьера летит в пизду, — полупустая бутылка виски рядом с Арсом говорит сама за себя, и Антон осторожно садится рядом, перешагнув осколки. — А ты даёшь ей хорошего пинка. Чё случилось? Арс весь в драме, он недоделанная зеркалочка на каждого персонажа, которого когда-либо играл, на каждого героя романа какого-нибудь нытика вроде Достоевского, на каждое второе «я» очередного рэпера-однодневки, к которым Антон себя больше не причисляет; у Арса из глаз и из мелко дрожащих пальцев рвётся это его дурное, про непонятость, про душу, про «сука, посмотри на меня, кто-нибудь, услышьте меня», про «я охуительно несчастный», и Антону всегда хочется встряхнуть его хорошенько. Хочется выбить это всё нахуй, кулаком по челюсти так, чтобы во все стороны — по-киношному — разлетались зубы. Арсений иногда говорит: Шаст, ты, оказывается, такой наблюдательный мальчик. И он прав — Антон наблюдать умеет; Антон знает, что Арсений не закапывал бы сам себя в этот кромешный пиздец мира, в котором никто не думает так же, как Арсений Попов, если бы внешность ему не позволяла. Выбить, реально, вот эти самые зубы, и Арс сразу перестанет страдать попусту; появятся насущные проблемы. Антон себе такого не позволит никогда только потому, что ему, блядь, нравится эта самая внешность; нравится это смазливое лицо; нравится этот драматичный дурак. Ну серьезно, — Поз недавно смеялся, мол, — Шаст, ты всех шлёшь налево и направо, а твой Арсений у тебя всего лишь «драматичный дурак», влюблённая ты моя второклассница. Арсений пьёт из бутылки, красиво запрокинув голову, и второклассница внутри Антона предательски пищит. — Ребята Дудя прислали черновой вариант интервью посмотреть, — Арс наконец нарушает молчание. — Я… — Расстроился, — серьёзно подсказывает Антон, махнув рукой в сторону плавающих в луже бухла осколков. — Хороший коньяк оставался, — скорбно кивает Арсений. — Так чего там? С плохого ракурса сняли? Нерабочая сторона? — Меня не запомнят за мои роли, — ну, конечно, нельзя же нормально ответить на вопрос. — Понимаешь? Там про кино, на самом деле, про то, что я делаю — минут десять. Потом всё о том, как и почему со мной отказывались работать люди. Почему у меня сейчас половина будущего года свободна. Про тебя тоже… Минут десять. — А? — Он спросил, ну знаешь, вариацией, — Арсений невесело улыбается. — Кто твой любимый рэпер, Оксимирон или Шастун? Одинаково интересные варианты, только с Мироном я не знаком, так что ответил, что ты, и понеслось. — Чего понеслось? — Знаешь, сколько есть наших фоток в сети? Даже тех, которые менеджеры нам не показывают? Левых каких-то, исподтишка, из-за спины. Ты задумывался когда-нибудь, сколько времени мы вместе проводим? Антону этот разговор не нравится; он мог бы быть нейтральным, но тон Арса его настораживает. — Знаю, — резче нужного отвечает он. — Дохуя. Вроде никто не против. Опять же, мы общаться начали с того, что ты мне названивал двадцать четыре на семь, Арс. — Мне просто нужен был друг, — Арс смотрит обиженно. — Кто-то, кого ещё не смущал бы мой характер. — Прошло полгода, — напоминает ему Антон. — Меня всё ещё нихуя не смущает. Чё ты выбесился? — О нас больше слухов, чем я думал. — И половину ты создал сам. — Я вообще во всём виноват. — Ну, — Антон отбирает у Арсения бутылку, отставляет в сторону. — Да. В своей жизни ты и виноват. В моей виноват я. Дудь глубже поверхности не копнул, ну так и не вини его в этом, ты повода другого не даёшь. — Я себя отчитывать не просил. Обычно в эти моменты Антон себя тормозит; понимает, — ничего он тут не добьётся, — только Арса обидит, а это как ребёнка совсем, грустно и ни к чему. Но, в общем, в жизни всегда наступает момент, когда чужой хуйни ты нажираешься по горло, так, что сглотнуть невозможно, и нахуй ему это вообще всё надо? Нахуй, если от Арса — взамен — он никогда и не получал толком ничего? — А ты никогда не просишь, — широко улыбается Антон, упирается ладонью в пол, рывком поднимается на ноги. — Ты ж не любишь, когда не прав. Мне звонишь только потому, что я всегда сливаюсь с того факта, что ты реально нихуя не прав, просто даю тебе жаловаться. Ушки уже в трубочку, Арс, сорри. Арсений смотрит больными глазами: — Не только поэтому. — Я тебя слушаю всегда, — вот теперь стоило бы остановиться, явно, но нихуя не получается у Антона вовремя; никогда. — Твои ебучие жалобы, Арс, которые решить можно всегда очень просто, знаешь как? Не идти, бля, всем наперекор. Всем, с кем работаешь! Потом ты удивляешься… У меня на тебя отдельная мелодия звонка стоит, знал? Чтоб всегда, блядь, понимать, когда мне нужны лишние полчаса, потому что ты уже совсем нихуя не звонишь просто так — только поныть. Замечал? Не? Я о тебе знаю, блядь, всё, о твоих проблемах, как ты заснуть не можешь, какие таблетки тебе прописали, на каком бокале вискаря ты вырубаешься трупаком, как зовут того агента, который тебя опрокинул третий раз подряд, как… — он резко машет рукой, останавливается, только постфактум замечая, что всё это время вышагивал туда-сюда от двери в комнату и обратно. — Да нахуй. Я тебе кофе, бля, заказывал на дом, когда ты мне штук десять сообщений скинул, как тебе кофе хочется, мудила. Я знаю, какой ты любишь кофе, не знаю зачем. Зачем я это делал? Не знаю! Нахуй, не знаю. Что я получаю вообще? Что я типа дружу с известным актёром? Что он постоянно льёт свою драму мне в мозг? Это не хуйня, по-твоему, Арс? Ты остановиться не пробовал? — Я думал, — медленно говорит Арсений, — ты так быстро можешь только рэп читать. — Пошёл нахуй. Антон берётся за ручку двери, но медлит; он всегда медлит после того, как не сумел остановиться вовремя, это очередная его проблема, которой он никогда — между прочим — Арса не нагружал. И вообще… — Ты не любишь кофе. — Чего? — Антон оборачивается; Арс тянется вбок всем телом, стаскивает из стопки выстиранных шмоток на диване полотенце, бросает его на лужу с осколками, принимается что-то там сгребать. — Порежешься же, придурок, хорош. — Ты любишь чай, — Арс не перестаёт, ни делать, ни говорить. — Чёрный, три ложки сахара, независимо от размера чашки. Релиз твоего альбома — в последний четверг месяца. Ты три недели назад поругался с отцом и до сих пор не можешь набраться смелости ему позвонить, как будто у него есть хоть какое-то ещё право тебя отчитывать. — Арсений, блядь. — Дима — твой менеджер только потому, что ты никому другому себя бы не доверил. Тебе тоже прописывали таблетки недавно, ты тоже их не пьёшь, — Арсений сгрёб наконец осколки в пропитавшееся коньяком полотенце, отодвигается теперь, почти брезгливо потирая ладони. — Ты любишь читать рэп больше, чем его слушать, и ты не терпишь чужое нытьё, только моё, и я чувствую себя… Как в тех американских романтических комедиях, знаешь, где я сейчас должен доказать тебе, что я тоже тебя слушаю, что я слышу, и… Ну, Антон, это правда. Я не настолько зациклен на себе, как ты думаешь. — Мне похуй, — неубедительно даже для себя самого отвечает Антон. Арс прав: это как в тех комедиях, только ещё более неловко, потому что впечатления не производит никакого; Антону не это нужно. Антон сам нихуя не знает, что же такое ему нужно. Возможно, ему нужно, чтобы Арс слез с той палки, которую ему явно при рождении в задницу воткнули, чтобы расслабился и перестал вести себя так, как он ведёт себя практически всегда; но в таком случае, Антон ждёт чуда, а чудес не бывает. — Шаст. — Дай сюда эту хуйню, — вернувшись к Арсу, Антон наклоняется, аккуратно берёт мокрое полотенце со всем его содержимым. — Выброшу по дороге, когда буду уходить. — Ты можешь, — Арсений поднимается вместе с ним, — не уходить ты можешь? — Заебало, — на этот раз звучит убедительно. — Правда. * — Ёбнутый твой Арсений Попов, — заявляет Диман через три дня, подсовывая смартфон Антону прямо под нос. — Смотри, чё. Любуйся. На экране — лента инстаграма; Арсений выставил фотку, ничего необычного, ну разве что, — это глаза, — чёрно-белый фильтр вокруг, везде, кроме самих глаз, — отчётливо и очевидно зелёного цвета. Антон достаточно видел себя и на фотографиях, и в зеркале; он их узнаёт. — «Меня кто-то швырнул в них на самое дно и теперь не достать», — тупо читает он подпись и поднимает взгляд на Диму. — А хэштеги все где? — Вот тебя что волнует. Хэштеги. Антош, ты дебил? — Это он дебил, — неуверенно заявляет Антон. — Он — да. Он же знает, что люди не тупые, странно вообще, что просто тебя на фотке не отметил. — Я на его звонки не отвечаю, — признаётся Антон. — Походу, решил зайти с другого конца. — Засунет пусть себе этот конец куда подальше, — Дима ведёт плечом, как будто Арс за него зацепился и теперь эту хватку хочется сбросить. — Не вздумай отвечать ничего. — Конечно, нет, — бормочет Антон, хватаясь за телефон; он и глаза свои узнал, и строчки — вовсе не свои. — Дим, я ж не дебил. — Тогда что ты там пишешь? Ну, блин. — Ничего, — обиженно говорит Антон, открывая окно с комментариями; ему похуй, если Арсений хочет так — пусть будет так, Антону стесняться нечего. Он пишет: «мог мой текст взять хотя бы», и совсем не удивляется, когда сообщение от Арса прилетает в директ минуты через три. * @arseniyspopov Ну извини)) @anton.shastoon Серьезно, пиэлси классный конечно, но че вообще за херня Арс @arseniyspopov Я соскучился Ты меня в черные списки везде кинул? @anton.shastoon Просто не хочу отвечать @arseniyspopov И это у меня еще драма… @anton.shastoon Я обиделся первый раз А твоя ебучая драма всегда и везде @arseniyspopov У меня съемки послезавтра начинаются, в гости заглянешь? @anton.shastoon Нет @arseniyspopov Не обижайся Что бы я ни сделал, не надо, ок?) @anton.shastoon Когда фотку с такой подписью кинул, чем думал? Народу жопы подпалить? @arseniyspopov Тебя из игнора вывести * @arseniyspopov Антоооооооон * @arseniyspopov Шаст, ну правда:( Ты просто полгода держал в себе то, какой я хреновый, чтобы потом один раз на меня наорать и слиться? * @arseniyspopov На самом деле знаешь Может просто ты ждал от меня больше чем я есть Тут ты не виноват, это со всеми происходит @arseniyspopov Я в тебя так поэтому и вцепился тогда — ты не послал меня сразу)) * Дурацкая выходка Арса становится одним из обязательных пунктов в интервью, которых как раз у Антона в период релиза альбома оказывается полно; он заебался отвечать, что глаза не его, и что он вообще не ебёт, что там в голове у Арсения Попова может происходить, когда он что-либо делает. Уж тем более — что там с его инстаграмом. Это прокатывает; Антону насрать уже, он забывает обо всём, кроме альбома, потому что людям нравится, но в сети его всегда принимают хорошо, а вот вживую — от случая к случаю, и день премьерной вечеринки Антон встречает без всякой радости. Это будет хороший клуб, и все его ребята, и хорошие знакомые, и братва из Блэк Стара даже обещала заглянуть, и всё организовано, и Антон знает свой материал, и всё пройдёт хорошо; и ему страшно. На сцену выходить — страшно всегда, похуй, десять там человек, сто или тысяча. Неважно, съёмки это с десятками дублей или просто концерт, где ему нужно будет отчитать все свои новые тексты, которые только позавчера утром появились в открытом доступе. Успокаивается Антон всегда только сам, у остальных всё равно не выходит; получилось однажды только у Арса, — Антон запомнил это, скорее всего, реально потому, что это произошло именно однажды. Единственный раз. Арсений тогда гулял за кулисами перед очередным сборным концертом Антона и его друзей, пока не наткнулся на самого Антона, забившегося в углу с бутылкой воды в руке и ужасом в глазах; Антон не помнит даже особо, что Арс тогда говорил, что делал. Говорил ли вообще хоть что-то; он не помнит. Помнит: стало легче. Практически сразу. И теперь, стоя в похожем закулисье, в похожем углу похожей гримёрки, Антон крепче сжимает зубы. Арса не хватает примерно так же, как не хватает любой необязательной вещи в жизни; это как товар не первой необходимости, — пережить можно, и даже достаточно просто, особенно если этот товар вообще-то не бесплатный и стоит тысячу неудобств, — но хочется. Сука, хочется; Антон ни с кем не трахался с тех пор, как начал общаться с Арсом, потому что у него ни на кого больше не встаёт, и это пиздец. Антон перестал понимать, как общаться с людьми, если они не просят его творить какую-то хуйню или слушать свою хуйню регулярно, и это тоже пиздец. Антон даже не против, если Арс выставит ещё какую-нибудь часть его лица в инстаграм, заложив в подпись ебучий намёк. И это тоже пиздец. Антон просто не хочет, чтобы Арс продолжал себя заново хоронить, на его глазах и при его молчаливом участии; Антону кажется, — если уж он за всё это время не смог до Арса достучаться, — так значит, ему похуй реально, его по-настоящему ничего, кроме собственного изрезанного эго, и не волнует, и Антон так не может; Антон не вылеплен для драм, своих и чужих. Для бесконечного решения проблем, копания в мозгах — Антон не создан просто, и если бы Арс… Телефон звонит, и Антон не смотрит даже не абонента, он в трансе немного: — Да? — У тебя сегодня концерт, — сообщает ему Арсений. — Я в курсе, — сдавленно смеётся Антон. — Спасибо. Через двадцать минут. — Хотел пожелать удачи. — Спасибо. — Хотел пожелать лично, — продолжает Арс и появляется в дверном проёме. Антон устало и нервно пытается сообразить, так ли вселенная выполняет желания, и почему всё всегда идёт через задницу. — Привет, — говорит он Арсу и вселенной в его лице. — Привет, — мягко отвечает Арсений; убирает в карман телефон, побуждая Антона на автомате сделать то же самое. — Ты как? — Стрёмно, — признаётся Антон, и Арс подходит ближе. — Я подумал над своим поведением. — Ой да ладно. — Я подумал и понял, что я так не хочу. — Как? — устало спрашивает Антон, потому что, видимо, ему в этот момент надо что-то спрашивать. — Без тебя, — резво признаётся Арс, как будто боится, что его перебьют; как будто его, блядь, хоть кто-то когда-то перебивает. — Я могу, хочешь, могу вообще о своих проблемах не трепаться? Ну, — он чуть улыбается, — попытаться могу. Ладно? Могу не вешать на тебя это всё. Не сейчас, ни вообще, я… Я на тебя накинулся тогда и превратил в жилетку, за которую удобно хвататься, а ты даже не просил. Больше не буду, только не надо молчать, ладно? — он улыбается немного шире, смотрит совсем по-детски, пацан, который выпрашивает что-то по-детски для него важное. Говорит неожиданно редкое: — Пожалуйста. Он говорит, — пожалуйста, — и до концерта пятнадцать минут, сейчас нагрянет команда, Поз вернётся в гримёрку и Антон уже знает то, что знал и раньше; он высказался Арсу тогда, потом отморозился, но он знал и тогда: ему похуй на самом деле, для чего он там не вылеплен и не создан. Он, пожалуй, как-нибудь переживёт. — Ловить на слове не буду, — говорит Антон. — Всё равно пиздишь. — Ауч, — Арс делает ещё шаг, и ещё, и между ними уже почти нет места, и нахуй оно нужно. — Это больно. — Ничё страшного, — успокаивает его Антон. — Ну кроме того, что я щас нахрен пересрусь. Ты видел, сколько народу там? Арсений задумчиво смотрит пару секунд, раскидывает руки: — Иди сюда. Антон медлит всё те же пару секунд, прежде чем впечататься в Арса со всей силой своих бесполезных эмоций; своего нарастающего внутри адреналина, своей боязни сцены, своей нерешительности и своей решимости, своих дебильных обид, которые не значат вообще ничего в общем масштабе вещей, потому что Арсу стоило всего лишь прийти и сказать пару правильных слов, и внутри Антона — уже и сразу — как будто и не было ничего. Ему реально похуй. — Будешь орать мои тексты? — бормочет он, уткнувшись Арсу в плечо, и тот обнимает его крепче. — Буду снимать трансляцию в инстаграм, — он поглаживает Антона по спине, ровные, умиротворяющие движения; они обнимаются не впервые, но Антону кажется, что по-новому сейчас — абсолютно всё. — И сделаем селфи ещё, я выложу. Подпишу что-нибудь про то, как я тобой горжусь. — Больно надо, — фыркает Антон ему в шею; улыбается. — Мне — надо. А потом, — Арс как будто не слушает; глубоко вдыхает вдруг, шумно, словно на что-то решается. — Потом концерт закончится, и я собираюсь тебя поцеловать, и, выражаясь твоим воронежским языком, хрен ты чё мне скажешь, Шаст. Антон замирает на один долгий момент; мысли в его голове борются друг с другом хаотичным комком, а затем — все разом — разлетаются прочь. Он не думает, что это всё плохо кончится; не думает, что, может быть, они далеко не всё тогда высказали, — что не высказали, по сути, друг другу вообще ничего, — и непонятно, что из этого выйдет; не думает, что Арса не стоит поощрять за то, что он нихуя никогда не изменится; не думает, что никого, в принципе, не стоит и пытаться менять. Антон отстраняется, осторожно выпутывается из объятий, хватает Арса за плечи и ловит слишком нарочито решительный взгляд. Широко улыбается. — А потом — к тебе или ко мне?