epicenter

      По стране прокатилась волна слухов о том, что на Землю надвигается метеорит, способный разрушить её часть, но правительство молчало, никто точных прогнозов не давал, потому все были в неведении и надвигающемся ужасе.       — Джексон, что значит: Америку сотрет с лица земли?! Что за глупости ты несешь?       — Прекратить меня тормошить! — кричит в ответ Джексон. Он хотел предупредить своего друга о придвигающейся катастрофе, да так, чтобы он воспринял это как новость о новом альбоме Дрейка: с безразличием (как он).       — Я лишь сказал то, что слышал по радио. Ученые просчитались, и местом падения будет не в полях Аризоны, а на АЭС! Люди непонятно куда бегут по всему городу, весь твиттер в этом, я не несу чушь!       Но это не значит, что Джексон не боится. Все они боятся. Почему только Северная Америка? Почему правительство так упорно молчало об этом? Почему теперь люди должны бежать куда-то без цели, со страхом в глазах?       Сейчас всего 9 часов утра, но жара стоит июльская, полдневная. Пускай сейчас начало марта.       — Джексон… Не следует ли тебе в этом случае отправится к своей семье? — Чонгуку спрашивать такое почему-то неловко, но он будет настаивать, если тот откажется.       — Да, и чем скорее, тем лучше. Они уже волнуются.       Но парни стоят, тупо смотря друг на друга. С этим человеком он прилетел в Америку, чтобы подтянуть свой английский, узнать страну, получить хорошее образование, а после вернуться в Корею. Джексон даже решился переехать в Америку с семьёй, пока была возможность. Но что они имеют? Лишь новость, что через несколько часов их не станет. Зачем тогда всё нужно было? Зачем этот ещё один выученный язык и маленькие сувенирчики, что Чонгук накупал в интересных местах для Чимина? Зачем?       — Тогда, я тоже пойду, хочу позвонить Чимини, — в последний раз пронеслось в голове.       — Конечно.       Они всё стоят, не веря всему этому. Вокруг шум и гам, люди бесятся, куда-то спешат, но смысл? Рейсы заграницу отменят через час, по стране уже огромные многочасовые пробки. Сейчас у них всех есть одна цель — увидеть родных и любимых, отдать им последние минуты, попытаться восполнить то, что не успели.       — Тогда, до встречи, — Чонгук говорит, не подумавши, и они смеются. А глаза начинает щикотать.       — Пока.       Они крепко обнимают друг друга, запоминая очертания, запах, звук дыхания, как будто кто-то найдёт их воспоминания и скажет «а вот они были хорошими друзьями».       Были.       Чонгук прибегает в свою комнатушку, что снимал отдельно от других студентов, которые поехали по той же программе обмена, потому что он не любил делить с кем-то все жильё по многим причинам (и, наверное, главная заключалась в том, что все они — не Чимин).       Он открывает ноутбук, трясёт ногу в нетерпении от его долгой загрузки. Спустя две минуты на экране всплывают уведомления о пропущенных звонках — их уже было почти 10. Чонгук не медля нажимает на иконку звонка и ждёт ответа. Взъерошенный и нервный Чимин предстает перед Чонгуком, потому что всё уже знает, но не может поверить.       — Чонгуки, почему ты не отвечал на мои звонки!       — А ты всё не спишь... Прости, пожалуйста, я только забежал в дом, мы с ребятами собирались мяч погонять сегодня, но пришли только я и Джексон, который ещё раз подтвердил подлинность слухов.       — Чонгуки…       Чимин не в силах сдерживать себя, он и без того уже искусал губы от ожидания ответа его мальчика. Тот уехал на полгода в Америку по программе обмена студентами, пообещав, что не будет пить, курить и изменять Чимину. Но главное, что приедет с обновлённым багажом знаний, чем порадует не только родителей и преподавателей, но и самого Чимина, потому как уже был выбран одним из лучших, старший был очень горд Чонгуком. А что сейчас? Он даже не может подойти, потрепать его волосы и сказать, как гордится им, как сильно он любит своего мальчика (пусть он даже выше того на голову), не может даже почувствовать его волнение и дрожь в руках.       — Не плачь, солнце. Представь, что всё это окажется глупой шуткой. Или они опять просчитаются. Нам пора менять этих учёных!       Чимин на экране зажмуривает глаза, утыкаясь лицом в руки. Чонгуку до боли в ладошках хочется прижать его к себе и успокоить, сказать, что всё будет хорошо. Но ничего хорошего не будет, поэтому он снимает толстовку, оставаясь в одной белой футболке (у него их много, поэтому на Чимине сейчас одна из его гардероба), встаёт со своего места и зашторивает комнату — становится невыносимо жарко.       — Гуки…       — Малыш, я знаю, говорить тебе сейчас, что все будет хорошо есть наглая ложь, но, милый…       Чимин уже не может сдерживать слёз, которые он старательно утирает рукавом тостовки — ночью в Сеуле сейчас около 0 — он хочет до последнего быть его поддержкой и опорой, кем и до этого всегда старался быть, просто сегодня особый случай, и он должен держаться ради них двоих. Чонгук вскользь открывает сайт с температурой по городу, где видит, что она поднимается всё выше. Сейчас уже +18. Кажется, ещё есть немного времени.       — Чимини, крошка, расскажи, как прошёл твой день, — Чонгук улыбается, даже склоняет голову набок, чтобы точно показать Чимину всю заинтересованность.       — Я… — старший чешет затылок, утирая щёки уже мокрым рукавом, — я прогуляю завтра пары, потому что… потому что, когда узнал об этом всём, решил, что останусь дома, — голос его надрывался с каждым словом, но тот старался держаться, редко потрескивая зубами.       Чонгука уже тоже бросает в дрожь, а от состояния Чимина ему становилось дурно, хотелось упасть тому на колени и спросить, когда всё это началось, почему всё так сложно и некрасиво. Это будто головная боль, не проходящая спустя полчаса, давящая на виски. Но он сейчас не падает в истерике только ради Чимина — того, кто всегда помогал и защищал ото всех невзгод младшего. Ах, как хочется взять эти руки в свои, прижав тем самым ближе, чтобы закрыть от мира, который не заслуживает этого человека. Чонгук всегда считал, что Чимин слишком добрый, слишком усердный, слишком красивый и любвеобильный, просто слишком. Особенно для него одного. Но сейчас он просто хочет воспользоваться своим положением и быть одним единственным, которому выпала такая удача. Доказать, что не только за красивые глазки был выбран этим человеком из множества других. Но и ту возможность он просиживает в далёкой Америке.       Чимин всё рассказывал и рассказывал, как подвернул три дня назад лодыжку, а сегодня она чудесным образом зажила, как тренер уже целую неделю говорил о танцевальном конкурсе, в котором Чимин обязан участвовать, но тот почему-то пока откладывал этот вопрос, обещая подумать. Чонгук лишь слушал голос, особо не вникая в смысл слов, за что ему было стыдно. Ему бы сейчас поднять его в воздух, отчитать за то, что вообще думает над этим самым конкурсом, но он может только сказать об этом, сжимая под столом кулаки, а после и челюсть.       Сердце щемит невозможно от боли, что причиняет ему то ли расстояние, то ли поднявшаяся до +27 градусов температура, то ли всё вместе и сразу. Чонгук не знает, сколько ещё осталось, как долго он может слушать голос Чимина, трогать его мокрые щеки через монитор и понимать, что свои точно так же блестят на просачивающимся сквозь шторы свете.       — Чонгук-а, а что у тебя, как дела? — Чимин спрашивает это с истерикой в голосе, потому что понимает, какие могут быть дела у человека, что через пару часов должен будет погибнуть просто потому, что Земля встала неудачным боком?       — А у меня замечательно… — Чонгук осекается на секунду, но в следующую решает, что пусть будет так, — сегодня у нас выходной, поэтому мы решили погонять мяч с парнями, а после сходить на вечерний сеанс «Дедпула». Ты его ненавидишь, но это был, кажется, единственный вариант из того, что есть.       Чонгук жмёт плечами и даже улыбается, потому что на мгновение забывает обо всём на свете, сейчас для него существует только Чимин в мониторе, его маленькие ладошки, что он скрывает в рукавах его толстовки, его голос в колонках. И табло в соседнем окошке с пометкой +32°.       — Чимин-а, когда это случится, не плачь слишком долго.       Чонгук видит, как глаза у старшего вновь наполняются слезами.       — Гукки, нет… Пожалуйста, я не хочу… Ничего не случится, малыш, — Чонгук лишь машет головой, улыбается сам сквозь слёзы. А у Чимина ведь сейчас ночь, он должен сладко спать.       — Тшш, успокойся. Лучше спой мне песню, моё солнце. Прошу тебя,— Чонгук смотрит с мольбой.       — Хорошо. Да, конечно…       Чимин прочищает горло от слёз, и тихо, едва слышно начинает:       — Hush, hush, baby, and nobody will break you…       Чонгук слушает и не может надышаться перед смертью, потому что даже плотные шторы не скрывают того потока света, что приносит метеорит.       — Я люблю тебя, Чимин-а, очень сильно люблю, будь счастлив, — Чонгуку потребовалось собрать все силы и обе руки, чтобы опустить крышку ноутбука. Чимин не должен видеть всего этого безобразия.       — Нет-нет, нет, Чонгуки, нет! — в наушниках слышится звук отключения звонка, и Чимин кричит.       — Нет, нет, нет! Чон Чонгук, ты не можешь, не можешь!       Он падает на пол прямо со стула, выдирая наушники из ноутбука, а сам будто не замечая боли и прибежавших родителей на пороге комнаты, продолжает тихо напевать:       — Hush, hush, baby and nobody will break you, and nobody can't save me.       Слёзы бегут ручьём из глаз Чонгука, он даже не позвонил родителям, что за ужасный ребёнок, но становится невыносимо жарко, до перехватов дыхания, до помутнения в глазах, и единственное, что успевает сделать, это встать со стула и тут же упасть на пол от давления без сознания. Чимини скажет его родителям, что он очень их любит, они скажут ему, что Чонгук очень любит его, такого миниатюрного хёна, который до последнего вздоха был с ним, не позволял просто выйти в окно от этой чёртовой ситуации.       …Hush hush baby And nobody will break you…       Метеорит врезается в крупную АЭС на востоке Соединённых Штатов, тем самым вызывая не только землетрясение и пожары в районе эпицентра, но и атомный взрыв на станции, что усилил взрывной поток энергии и выброс радиации. В этом учёные не просчитались, а жаль. Несколько самолётов так и не совершили посадку, потому что были выведены из строя ударной волной. Волну почувствовал весь мир, Европу и запад России, а также Аляску и страны Японского моря охватили не сильные землетрясения и цунами. Эпицентр сгорел до тла, не давая даже шанса на выживание.       Чимина укладывают на постель, никак не понимая, что случилось с их сыном. Тот лишь повторяет слова песни вперемешку с именем Чонгука. Он не в силах что-то объяснить. Но он чувствует жар и страх. А ещё пустоту. Чимин проливает слёзы до самого утра, лишь когда совсем сил не остаётся на лишние движения, он отключается и засыпает.       В новостях не перестают говорить о мировой трагедии, о прошедших цунами на побережье, о землетрясениях в мире. Но никто ни разу не скажет о причинах просчёта. Чимин спит беспокойно и от силы часа два. Когда он открывает глаза, в них все ещё стоят слёзы, не понятно, «вчерашние» или уже утренние. Чимин плачет беззвучно, тихо утирая солёные дорожки.       — Когда-нибудь, я перестану плакать по тебе, Гук-и. Когда-нибудь.