Неправильные

В середине августа было шумно, суетливо, но спокойно. Кто-то бы даже сказал, что весело: в штаб из отпусков и увольнений возвращалось много солдат. Отдохнувшие и посвежевшие разведчики при каждой подвернувшейся возможности рассказывали друг другу глупые житейские истории, шутили, радовались встречам с сослуживцами. На их лицах была решимость идти дальше и уверенность за оставленные позади семьи. Разведка вновь ожила, к ней вернулись силы бороться и воевать. Однако Майк Захариус не разделял этих чувств. Вокруг был гул, люди, обыденная жизнь, но вместо того, чтобы радоваться дням отдыха, он предался тоске и меланхолии. Сидя в людной и оттого жаркой столовой со своими ребятами, он помалкивал и казался задумчивым — особенно рядом с Нанабой и Гельгером. Те, чуть ли не перебивая друг друга, рассказывали о своем городе детства на севере, где-то южнее Утопии. Нанаба активно жестикулировала, от ее дерганых движений слегка дрожала скамья; Майк слушал, опираясь локтем на край столешницы, и всем телом ощущал, как еле ползет время. Мысли его скакали с одной на другую, туда-обратно, вперед-назад. Было никак не собраться. Впервые в своей жизни он не мог понять себя: то слишком рассеянный, то излишне чувствительный, то и вовсе мягкий, как хлеб. Влюбленный, в общем. Довольно неуместное на войне чувство, но как ему сопротивляться? Особенно когда любовь раньше не случалась и всю жизнь обходила стороной, из-за чего он порой ощущал себя как камень, как твердая, каменистая почва, в которой ничего не приживается. Но прошедший липкий июль со всей своей жарой, мясом и кровью сдобрил эту землю и оставил в душе длинную глубокую борозду — наконец-то проняло. Чувство оказалось похожим на цветы — разве они спрашивали, где и когда им расти? Они просто росли, и все. Массовые отпуска и увольнительные были прямым следствием последней мясорубки — тридцать второй экспедиции, в которой с легкой руки правительства передохла целая куча людей. «Возвращение Марии» на деле было миссией по уничтожению лишних ртов, одной большой красивой обманкой, о которую простой люд с воодушевлением убился. Майк никогда еще не видел столько сожранных и раздавленных гигантами за раз; лично он считал, что все это не столько горе для обычных людей, сколько стратегический провал для командования — такие поражения подрывали веру в то, что можно вернуть нормальную жизнь. По этой причине среди разведчиков царило тягостное настроение и уныние, а у оставшихся здесь, в штабе, оно медленно встраивалось в новый уклад жизни. Майку слабо верилось в то, что вернувшиеся после отдыха солдаты враз переменятся, но, видимо, дом и семья обладали какой-то волшебной силой, которая перекинулась и на их угрюмые казармы, и на плац — вокруг развернулся почти что настоящий праздник, на котором он ощущал себя чужим. И потому, что привык к царящей тут грусти, и потому, что прикрывал ею свое любовное настроение. Домой он ехать отказался — отложил отпуск до середины осени, о чем быстро пожалел. Но сначала казалось, нет идеи хуже, чем смотреть всем домашним в глаза и говорить, что не в силах ничего сделать. Стыдно было даже думать об этом, ведь он — капитан, к тому же сильнейший воин человечества! Он должен был сделать больше, чем сделал, чтобы помочь людям выжить. Но куда уж больше, Майк, если честно, не знал. По факту капитан — это далеко не командующий, титул сильнейшего воина ему больше не принадлежал, а во всем произошедшем не было его прямой вины, ведь невозможно за всем уследить. «Я сделал все, что было в моих силах», — твердил он себе, и если в один день не верил в эти слова, то на другой — соглашался с ними. На такой вот «другой день» как-то раз пришло письмо от престарелой матери, из-за которого впору было завыть от тоски. Она выговорила ему, как мальчишке: «Я что, по-твоему, глухая и слепая, Захариус Майк? В деревню вернулась Полина, к соседям из Перроу и Аринса приехала целая куча сыновей и братьев, все как один — разведчики, а где же ты?» Дом напоминал о детстве. О большой семье, усадьбе, огромном пшеничном поле, на котором он мальчишкой бегал с другими детьми — имен уже не вспомнить. По цепочке, друг за другом перед глазами появлялись другие жители деревни, старые друзья семьи, просто приятели. Знакомые лица вызывали щемящее, нежное чувство. Его дополняла и подкрепляла открывшаяся в Майке мечтательность, благодаря которой он придумывал, как вернется к себе, обнимет мать, отца, пересчитает всех племяшей, осмотрит дом — и найдет его таким же, каким видел год и два назад. Как на пароме доберется до города и потом оттуда пешком пройдет двадцать километров, если ему не повезет и по пути не встретится никакой телеги... Как подсядет к Риваю и бестактно спросит, почему тот все еще один. И вот угораздило втрескаться именно в него... Майк посматривал в его сторону, пока все за столом обсуждали недавнюю попойку в пабе, и даже изредка выглядывал из-за плеч Томаса и Хеннинга, не замечавших — или делавших вид — взглядов сквозь них. Поглаживая ручку кружки большим пальцем, он наблюдал, как Ривай ест, аккуратно зачерпывая еду и отправляя ее в рот. Сухие губы смыкаются на металлической впадине ложки, скользят до самого ее носика и поджимаются, удерживая еду внутри. Челюсти двигаются, жуют разварившуюся крупу, и когда кадык на шее дергается вверх-вниз, все повторяется снова... Очнулся он, только когда губы сжались в нитку. Перевел взгляд выше и увидел, что Ривай недовольно смотрит прямо на него. Майк не стал отворачиваться (хотя хотелось) и вызывающе дернул бровью, как бы спрашивая, что тому нужно. Ривай нахмурился и повернулся всем корпусом к Петре, наверняка в сотый раз восхищавшейся и нахваливавшей только что родившуюся у ее болезненного двоюродного брата щекастую племянницу. Он не отвлекался и казался менее отстраненным, чем обычно — действительно слушал. Майку от Петры достался краткий рассказ о семейном счастье, а вот Риваю, кажется, была уготована повесть со всеми отступлениями и дополнениями. Будь тот хоть сто раз разведчиком, героем и спасителем человечества, он никогда не сможет откреститься от этих рассказов по одной просто причине — у него омежий пол. Омеги в разведке были интересным явлением: никто из них не пах феромонами, ни у кого не бывало ни течек, ни всплесков сексуальных желаний — и это на протяжении многих месяцев с редкими перерывами на послабления, то есть отдых. Каждый из них на службе обрекал себя на долгую, сложную пахоту и вечный стресс, но на что не пойдешь, лишь бы стабильно получать тарелку еды и иметь возможность выехать из переполненного родительского дома? Омеги должны были тренироваться больше всех, загоняться сильнее всех, сдавать экзамены тщательнее всех, и неудивительно, что их было мало даже сейчас, когда в разведку ломились со всех сторон. Цель у таких требований была одна — сделать так, чтобы омеги не отвлекали своими запахами ни альф, ни других омег. «Умри или теки», — мрачно пошутил Ривай, впервые услышав обычный распорядок дня омег-разведчиков. Майк тогда подумал, что тот долго не протянет, но Ривай, как обычно, превзошел все ожидания. Майк и себя не мог назвать обычным, хотя был вполовину менее талантлив, чем Ривай. Титул сильнейшего воина, который ныне принадлежал Риваю, он получил от омеги, еще раньше тот принадлежал альфе; бет, судя по внутренним документам — пол разведчиков никогда не раскрывался на публике, — среди этого длинного списка было катастрофически мало. С рождения Майк обладал острым обонянием, которое помогало ему различать запахи гигантов, неощутимые для обычных людей — иной раз только благодаря этому он и выживал. Также он мог безошибочно определить страх, ярость, стылый ужас и даже течку, возбуждение, гон — причем ни одно из этих состояний не вызывало в нем собственного желания. Беты вообще не испытывали сексуального наваждения ни перед альфами, ни перед омегами. Их мир был бесстрастным и прохладным, такими же были и их союзы. Появление ребенка в такой малоплодовитой семье считалось удачей (по крайней мере, так было с четой Захариусов — помимо родного Майка они воспитывали еще и подкидышей). И хотя до Майка дошло еще в кадетке, что секс нужен бетам не только для зачатия детей, страсть и сильные чувства он считал уделом альф и омег, оставляя себе лишь простенький половой интерес. Уже мужчиной он изредка сближался с бетами-женщинами, правда, всегда ненадолго. И никогда не переживал по этому поводу — ему, скорее, нужны были развлечения, а не романтические переживания, — поэтому так странно было оказаться внутри целого шквала эмоций по отношению к необычному мужчине, сослуживцу. Ни один его короткий роман не был таким. В Ривае же привлекало все: то, что он вел себя подчеркнуто нейтрально, что не выглядел как женоподобная подстилка — ну еще бы! — что от него не пахло омегой и, кажется, в душе ему явно хотелось быть альфой. Его тело дышало какой-то непонятной, словно берущейся из воздуха мощью. Он был маленького роста, но мог поднять огромный булыжник и в одиночку тащить его через весь город — в такие моменты в него будто вселялась какая-то сила, дух. Эти притягательные, пусть и жуткие возможности были не результатами труда и самодисциплины, а врожденным даром. Но и этим способностям Ривая не ограничивались — что в воздухе он отменно пользовался УПМ и выглядел так же уверенно, как и на земле. Наверное, именно поэтому Майк в него и втрескался — весь июль на поле боя тот блистал. Настоящий талант. Удерживало Майка от действий только одно грозное качество Ривая — его гордость. Тот старательно уходил от вопросов пола, был подчеркнуто не-омегой, соблюдал сухой режим так, как монахи аскезу. К нему было не подступиться, не приблизиться — и это на контрасте с манящей молчаливой харизмой. Майк не понимал его совершенно — чего он хочет? Как к себе относится? Есть ли в нем хотя бы капля желания близости? А если есть, то какой: человеческой, романтической или сексуальной? Насчет себя Майк не имел никаких иллюзий — он хотел всего. И, чего уж греха таить, мысли о физической связи изматывали его до немоты. Каждый день, с каждым убывающим часом в нем накапливалось чувство, что Ривай ему нравится в том традиционном смысле, в каком омеги нравятся альфам. Или альфы омегам — он не мог сказать наверняка. Ночью в голову лезли развратные фантазии о том, как он ломает вечную колючую маску Ривая, втискивается через крепкую, неприступную роль в горячую природу голодной омеги и творит столько неправильного, желанного и извращенного, что знай тот об этих мыслях, несомненно попытался бы отсечь его несчастную голову во сне. Или не попытался бы. Майк давно хотел узнать это, но так, чтобы никого из них двоих не унизить. Это была сложная задача — впросак попасть очень не хотелось. Их разговоры всегда были либо деловыми, либо касались прошлой жизни — где и как оба учились драться, владеть ножом, тем же УПМ. Все, что не было связано со службой, выпадало из сферы их рабочих отношений, и до поры до времени всех это устраивало. Оба они были слишком заняты, чтобы дружить, Ривай и вовсе вел себя отстраненно, слегка обособленно. У него вообще были тут друзья? Майк не замечал, но мог и упустить кого-то — присматриваться он начал недавно, когда все в нем перевернулось с ног на голову... Хотелось идти на сближение, но сказать было проще, чем сделать. В голове крутились обрывки фраз, которыми он мог начать разговор, но непонятно было, чем его продолжить. Если бы Риваю была противна сама мысль о нарушении «сухости», то Майк отказался бы от нее; если бы романтическая чушь со всеми клятвами в любви и верности не приходилась ему по вкусу, то Майк держал бы рот на замке; но если бы ни то ни другое не находило в его сердце отклика... Майк не хотел бы знать, что тогда. Мозги превратились в кашу, тело — во вздыхающий трясущийся студень. Он хотел и не хотел подружиться с Риваем. Желал и не желал стать его секс-партнером. Боялся и лелеял мысль о том, что его чувства окажутся взаимными. Ему было одинаково плохо и хорошо — вот чем обернулась для Майка эта влюбленность. Он был готов на все, но, черт побери, почему сделать хоть что-то было так сложно? Все решилось само и без слов — Ривай случайно приметил, как на него постоянно пялятся. Вот тогда-то у Майка и возник план: просто смотреть, случайно касаться и ждать, когда Ривай сделает первый шаг. А потом, когда тот спросит, в чем дело, признаться с уже заготовленной речью. На его взгляд это был окольный путь, витиеватый, но ничего умнее придумать не получилось. Дело ведь было не просто в том, чтобы вывалить на Ривая все свои нежные чувства и получить резкий, как удар, отказ. Хотелось, чтобы Ривай понял, как что-то зреет вокруг него и из-за него. Чтобы не рубил с плеча, дал хоть какой-то шанс... А может, это была просто форма отсрочки — терять прежние приятельские отношения Майку не хотелось, хотя это уже было предопределено, у них не было пути назад. Ривай продолжал смотреть в сторону, хотя Петра уже ушла. Майк, наоборот, беззастенчиво пялился, и мысли его были только о сплошных извращениях: о том, чтобы провести руками по этим ногам, бедрам, животу, зарыться в черные волосы, раздавить морщинки между бровей и впиться в губы ртом… Прикрыв глаза, Майк почувствовал, что возбуждается — и столовая для этого не самое подходящее место. Он зевнул, плавно встал и сказал всем, что пойдет к себе пораньше — якобы нужно успеть дописать и отнести Эрвину документы о вернувшихся из отпуска. На прощанье легко похлопал по плечу Нанабу, она улыбнулась ему и подвинулась, чтобы можно было пройти через узкий проход. Не обращая ни на кого внимания, он выбрался из плотных рядов и пошел через весь зал к выходу. Боковым зрением увидел, что Ривай поднял голову и посмотрел на него так, будто хотел прожечь дыру. Проходя мимо, Майк чуть обернулся и мимолетно встретился с ним взглядом — Ривай сразу поднялся и пошел следом. Только Майк увидел это, все его внутренности попытались перевернуться. В груди ухнуло, неведомо отчего он ускорился, но в коридоре Ривай все-таки поймал его — ухватил за рукав и заставил обернуться. — Нам надо поговорить. Приказав себе успокоиться, Майк медленно опустил взгляд и с любопытством посмотрел на Ривая. Волосы на его макушке после дня под солнцем приобрели жирноватый блеск, ткань под ремнями замялась, от брюк пахло травой. Лицо было опять нахмуренным и недовольным, но беспокоиться рано — у него часто можно было увидеть такое выражение, причем иногда по совершенно пустяковым поводам. — Ты опять пялишься на меня? — резко спросил Ривай. — Мы, кажется, уже говорили об этом, нет? — Да, говорили, — неспешно согласился Майк. Он вспомнил, как во время вчерашней тренировки Ривай встал к нему близко-близко и, почти утыкаясь носом в грудь, пытался поставить его на место. Тихие — чтобы никто не мог разобрать, — рычащие угрозы за непрошенные взгляды обещали переломанные ноги и надолго испорченное настроение. Но Майк ничуть не обиделся — ему бы тоже не понравилось, если бы на него пристально смотрели, заставляя смущаться из-за каждого движения, отработанного приема и особенно из-за стояка, хорошо очерченного белыми облегающими брюками. — И? Я не шутил, когда говорил, что могу за такое врезать. Нарываешься на драку, да? Майк против воли улыбнулся. На драку, да не ту. Выражение его лица насторожило Ривая. Совершенно ничего не понимая, он нахмурился и наконец-то спросил: — Да что с тобой такое? Почему ты все время смотришь на меня? «Вот оно», — подумал Майк, но, как назло, все слова будто высыпались из головы. Он замер и провел рукой по волосам, стремительно краснея. Все его заготовленные фразы и воображаемые диалоги исчезли, как сон. Попытки придумать что-нибудь кроме трех главных слов отзывались в сознании неловким молчанием. Встретив взгляд ожидающего ответа Ривая, смотревшего на него так же пристально, как ястреб смотрит на кролика, он понял — сейчас. Срочно. Что-нибудь. — Ты хорошо летаешь. Лучше меня, лучше всех, поэтому я тогда и смотрел на тебя. Ривай удивленно поднял брови. — Ну-ну, — с усмешкой сказал он, полностью игнорируя комплимент. — А сейчас почему смотрел? Лицо горело. По-прежнему не имея ни малейшего понятия, что сказать, Майк вздохнул. Все пошло не по плану, и его прижали к стенке. Надо было действовать. Чувствуя досаду, он внутренне расстался со своими красивыми признаниями и плюнул на все. — Ты хорошо ешь, — выдал он. В груди что-то оборвалось, стало по-идиотски легко. Он с удовольствием смотрел на появившуюся на лице Ривая растерянность. — Что ты нес... — Ты хорошо убираешься, чистишь УПМ, одеваешься, даже ходишь, — начал перечислять Майк, чуть подавшись вперед. Перед глазами мелькнуло воспоминание о том, как Ривай застегивал пуговицу на рукаве, пальцами оглаживая дерево. — Если бы я мог смотреть, как ты спишь, я бы сказал, что ты и это хорошо делаешь. Майк протянул руку, чтобы коснуться щеки Ривая, но тот отступил назад. У него было ошарашенное лицо, но удивление быстро сменилось разочарованием. Да уж, услышанное было явно не тем, на что он рассчитывал. Ривай поджал губы, поднял глаза и емко, коротко сказал: — Так и знал. Извращенец. Это было почти обидно. Неожиданно Ривай повернулся спиной и быстрым шагом направился вперед. Майк замер, но тут же бросился за ним и остановил, вцепившись в край его рукава. — Да, — согласился он, — еще тот. Сухой и теплой ладонью Ривай медленно отвел его руку. Майк отметил, какая она маленькая по сравнению с его лапищей, и внутри у него все будто скрутило, как от удара под дых. Оба молчали. Ривай оглядел его так, будто впервые увидел. — Как так? Ты же бета. — А что, беты не влюбляются? Он моргнул. — Но я мужчина. — Я заметил, — со смешком ответил Майк, делая шаг вперед и сокращая вежливое, неуместное расстояние. Риваю это не понравилось, он сразу же ступил назад. — Мне нельзя, ты же знаешь. До послаблений в режиме еще три месяца... — Режим — это только тренировки и питание, — продолжал наступать Майк. — Нет, режим — это в первую очередь стресс, — холодно осадил его Ривай, встав у стенки. — Не говори о том, чего не знаешь. — А во время послаблений, значит, можно? Ривай, сведя брови, ощерился: — Еще чего, — на языке у него явно вертелось что-то едкое, но он смягчился и произнес: — Я никогда не видел бету, подкатывающую к омеге. Майк чуть склонил голову вбок и присмотрелся к скрытому в сумерках коридора, нарочито бесстрастному лицу. — Знаешь, не ты один. Я впервые влюблен. Ривай дернул в его сторону головой и вытянулся вдоль стены. Он молчал, таращась на Майка и беспокойно дыша. — Не пойми меня неправильно, Ривай, — начал Майк, пальцем оглаживая шов куртки на плече. — Я не хочу и не буду лезть к тебе насильно. И я уйду сразу же, как только ты скажешь. Но ответь мне в общем: разве тебе не хочется близости? Еще раз побыть с кем-то? Жизнь ведь у нас такая короткая... — Ах, так все дело в этом, — усмехнулся Ривай, неопределенно взмахивая рукой в сторону столовой. — Да, в этом. Это сущий ад на земле, ты же видел. Или тебе все нипочем? Конечно нипочем, ты ведь лучший. Режим режимом, но когда тебя в последний раз трогали? Когда гладили? Дай мне помочь, дай приласкать, ведь я так сильно хочу быть с тобой, жить и наслаждаться жизнью, — Майк наклонился к нему, и тот поднял ладонь в защитном жесте, пытаясь остановить поток слов. Мягко взяв Ривая за запястье, Майк продолжил: — Разве ты не хочешь? Разве ты не думал об этом? Он выпрямился и, глядя на то, как скользнувший вбок Ривай раненым зверем смотрит в ответ, подумал: «В точку». Все верно. — Я ничего не жду и никого не хочу, — раздраженно сказал Ривай. — Мне и одному хорошо. — Жаль. Я бы хотел быть с тобой ближе. Ривай казался воплощенным сомнением. Складка между бровей никак не желала разглаживаться, зрачки мелко дрожали. Он посмотрел на Майка таким странным взглядом, будто ожидал продолжения, но тот замер, не позволяя себе даже сглотнуть, чтобы увлажнить разом пересохшее горло. Хотелось услышать согласие, произнесенные вслух слова, признание. Ривай же, поборов мгновение слабости, резко развернулся и ушел. Не проронил ни слова, даже не попрощался. «Но и не закончил разговор», — отметил Майк, провожая его взглядом. — Дай знать, если передумаешь, — сказал он ему вслед. Ривай не оглянулся. Вернувшись к себе, Майк сбросил куртку на спинку стула и сел на кровать. Прижав руку ко лбу, он тер вспотевшую кожу под челкой и улыбался. Молчание Ривая ему понравилось — все-таки тот хочет, по крайней мере, думал об этом. А раз думал, значит выбирал себе партнера. Майк довольно зажмурился, в который раз подумав, что Эрвин — одержимый импотент, а не альфа. У него шевелилось в штанах только на запах течных омег, во всех остальных случаях уж кому-кому, а ему секс был действительно безразличен. В душе у него, видимо, тоже давно ничего не шевелилось, раз прилепившийся к нему Ривай за все это время не удостоился чести стать ближе — хотя этого ждала вся разведка. Странности Эрвина были его слабостями, и Майк никогда бы не подумал, что однажды ими воспользуется.