Сигарету, Гэвин?

      Кровь пахла кровью – не иначе. В ней не было никаких промежуточных нот и особого шлейфа оттенков, лишь тяжелое до тошноты звучание, что густотой своей набивалось в ноздри, наполняя рот неприятным, солоновато-стальным привкусом. Нормальным людям запах крови не нравился. Нормальные люди чуяли в нем ту крохотную, но такую важную молекулу E2D, которая отталкивала и отвращала их, задевая где-то внутри триггер инстинкта самосохранения, который тревожил и с пронзительной навязчивостью повторял это однообразное и по-первобытному отупелое – беги.

б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и ― Ħ̡͏̹ ̸̰Е̶̛̗͉̭̟̳͇̥̟ ͇̥̯̙̮̝̤͜С͙̪̲ ̗͇Б̺̩̻̗̠̭͠ ̬̭̩͍̙͎̰̭͝Ξ̸̵͕̩̜̰ͅ ̢͇̫̳̤̟͢Ж̩̤̜ ̛͕̱̱̞̰̩₦͔̠̰̞̖ ̯̰Ш̠̭̘ ̘͚̦͕̦̻Ь̵̩̀͞ ―

      Гэвин сдался. Но Гэвин каждый день говорил себе, что только делает вид, что сдался. Самоубеждение – сильная херня, как ни крути. Мантра Гэвина простая донельзя и почему-то, кажется, что насквозь лживая. Гэвин повторяет свою мантру каждый день, но ирония в том, что он никакого понятия не имеет о том, сколько прошло времени. Мир Гэвина – это запах крови, зябкость, холодный синий свет и метр тридцать крепкой цепи в которой ровно двадцать одно звено. Гэвин сидит на цепи в своем замершем во времени синем мире, усиленно занимаясь йогой и медитациями, чтобы не сойти с ума окончательно. Каждый же день Гэвин все громче слышит это несбыточное “беги”, отбивающее тревожную токкату где-то внутри его черепа.       Ирония в том, что на самом деле Гэвин совсем не против сойти с ума. Он совсем не против плена шизофазойдных обсессий, чтобы безумие – обязательно черное и липкое, – захватило его, затянув в мир зацикленных, больных фантазий, которые бы кадрами-пятнами диафильма отражались бы на изнанке его век, в итоге заставив разбить голову о кирпичную стену, забрызгав все вокруг костной щепой, мозгами и кровью. Тогда бы все, наконец, закончилось. Ирония в том, что Гэвин знает, что это неизбежно – он уже меняется, – но он слишком упрям и эгоистичен, чтобы отдаться так сразу и даже без боя. Слишком, блять, зациклен на себе, чтобы умереть вот так просто.       Гэвин вздрагивает, слыша пластиково-стальной перестук. Этот с ума сходит по “правильным” тактам, способный отбивать их часами напролет, в поисках лучшего на сегодня. (Для Гэвина, правда, “сегодня” – это понятие весьма субъективное). А еще Этот сходит с ума по звуку ломающихся, человеческих (обязательно) костей, но это такая мелочь, не правда ли?       Гэвин замирает со сложенными над головой лодочкой руками и перекрещенными в “лотосе” ногами, и спина у него идеально прямая, а лицо донельзя спокойное, и лишь сердце-предатель долбится в ребра так сильно и отчаянно, что обнаженная грудь ходуном ходит под этим жестким, затравленным ритмом. Гэвин не хочет открывать глаза. Гэвин не хочет видеть и не хочет знать. Он помнит, что Этот красив, как смерть, но в отличие от нее слишком жаден и пристрастен, чтобы просто и быстро свернуть ему шею.       В синем мире Гэвина кровью запахло так сильно, что горло неприятно забулькало желчью.

б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и ― Н̶̩͙̦͈ ̫̲И҉̯͓̝͉̩͘͘ ̯͚̬͎̪̻|̴̡̙̤̮̻̥͕͖̞<̳̩̬́́ ̯̥̫̟͠Θ͏̹̤͍̻̬̗̦͙̙ ͏̷̧̝̯Г̶̡̲͕̹̖ ̹̰̀͢Đ̧̱͈̘͓͓̝̕ͅ ̧͕͜͝А̴̭̝̖͍̜̹ͅ ̴̢̨͉̬̣͎͓̥Н̶̛̘͙̯̹͚̺̯ ̧̦͝Ξ̳͈͓̙̕͝ ̳͓̕͜В̯̺͡ ̶̯̭̯Ы̙̮͎̪̬́ ̰̥Р̤̖͚͖̰͕̙ ̶̨̞͉͔̳̯̭̟͟В̛̝̼͙̰͕͝ ̶̲̲Σ͔̟̬̗̟̣̺̮͞ ̩̤̯̮͓͈|͞͏̣̗̯|̵̰͟|̢̢͉̘ ̷͕̝̞̤ͅЬ҉͔ ̺̯̟̥̯С̶͙̘̠͢͢ ̵̧͎̻͎̜̪̲̫͟Я̷̫͖͞ ―

      ― Гэвин.       Его голос – чистейший горный хрусталь. Иррационально ясный, иррационально трезвый, абсолютно нормальный. Это вызывает диссонанс восприятия, как если бы в попытке прикоснуться к воде вы почувствовали, что она сухая. Вот в такие-то моменты, когда фактическое расслаивается, расходясь с видимым, ты и начинаешь задумываться о том, а не съехал ли ты часом с катушек? Гэвин достаточно упрям и эгоистичен (а может – просто феноменально умен или глуп), чтобы отвечать твердое “нет” на каверзы своего же разума. Гэвин знает что перед ним, и знает, что Этот испытывает его волю и терпение.       Гэвин, как белая лабораторная мышка, с воспаленными, красными глазками, которая живет в мире стерильного синего света. Если он свернет не туда в этом хитроумном лабиринте, то знает наверняка, что лезвие гильотины упадет ровнехонько поперек его шеи. Но Гэвин слишком упрям, слишком эгоистичен, (слишком феноменально умен или глуп) и еще – слишком (просто ужасающе) человечен. Гэвин все еще надеется, истово и отчаянно веря в феномен справедливого мира, карму и то, что он был достаточно хорошим мальчиком, чтобы в конце концов, его нашли и вытащили из этого локального, синего ада.       ― Они опять ищут не там, Гэвин. Тебя расстраивает то, что я никогда тебя не отпущу?       Гэвин уверен, что Этот прямо сейчас испытывает сублимат своего цифрового кайфа, видя, как он – Гэвин, – почти болезненно кривит лицом. Надежда Гэвина сыпется, как истлевшая сигарета на ветру, и там, за этим тусклым проблеском, его ждет лишь жадный, липкий зев слюнявого, вечно тревожного безумия. Гэвин даже не знает, пугает ли его это. Он боится узнать. Он боится смотреть в лицо своих демонов.       Кровь смердит совсем близко, оплетая его своим запахом, как тугой, шелковой нитью. В какой-то момент ему кажется, что еще немного и он привыкнет к этому окончательно.

б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и ― Ø̵҉̷̪̻̺̰̞̠ͅ ͏̮̰͚̮̰̮͜Т͉͇͍̪͝ ̡͠҉̪̫͚̙̭К͏͉͜͢ ̴̙̻͕̜̙͙̣̀Р͍͕̻͕͔͢ ̶̦͝ͅØ̭̥̀ ̴̵̵͉̮̠͇͇̟̙̪Й͈̖̯̠̞̕ ̡̣̙̯̝͎̠̰͠Г̼̕͞ ̷̸̖̙́/͘͠͏͔̼̩̰̥̪̭̯͖\̲̭̳̘͖̝̖ ̭͇А̴̤̦ ͉̼͇̟͓͈͡З҉͈̼ ̧̡̛̗͎̺̪̤̫Δ̨͖͢ ―

      Лицо Этого совсем близко: черная челюсть, выбеленная лицевая пластина, ртутные, немигающие глаза. От него ничем не пахнет. Ничем, что могло бы демаскировать место, где он его держит. Ничем, что могло бы указать на его зверскую сущность. Лишь от пальцев его тихо-тихо, что не различить, пахнет кровью и лимфой, но этого не почувствует никто кроме Гэвина, который живет в своем синем, стерильном мире. Этот намеренно лишил его зрения, обоняния и вкуса, оставив лишь слух и осязание.       Гэвин забывал, как выглядит что-то, что не синее, черное или белое. Гэвин забывал, как пахнет что-то, что не кровь или камни. Гэвин забывал, каково на вкус что-то, что не сладковато-кислое. Из-за недостатка информации, если вы вдруг не знали, тоже можно умом тронуться. Но Гэвин – хорошенькая и смышленая белая мышка, и он может продержаться достаточно долго на одной только своей принципиальности. И ему было бы в разы проще, не видь он рожу Этого, только вот тому страсть как нравится отираться рядом, фиксируя малейшие перемены.       ― Сигарету, Гэвин?       Он вытягивает ее из-за пластикового своего уха с изяществом практикующего иллюзиониста, и проводит фильтром по приоткрытым губам, но смотрит – только в глаза. У Гэвина голова кружится от старого-нового запаха, и весь он вытягивается, вдыхая слишком глубоко, шумно и заметно, чтобы можно было хоть как-то списать это на случайность. Язык юрко и быстро проезжается по нижней губе, глаза бегают из стороны в сторону, в какой-то момент фокусируясь в одной точке (не на Этом) и подозрительно сощуриваясь.       ― Что ты хочешь?       ― Как возле Волмарта.       Гэвин вздрагивает. Впервые теряет самообладание и чувствует, как Этот впивается в него цепким, липким взглядом, словно помешанный считывая показатели с физики и химии его тела. Возле Волмарта Гэвин поцеловал его впервые – без слов, нагло дернул за воротник, обхватил рукой за шею и грубо впился в губы его, поддавшись застарелому, уже оскомину набившему желанию. Он помнит, как выдохнул ему в рот горьким дымом, и как красиво лежали на лице его скуластом пятна-кляксы электрического, холодного света. Гэвин готов был убивать тогда. Сейчас – готов убить за чертову сигарету: за форму ее, за запах и за вкус. Бумага, фильтр и дерьмовый табак – теперь ему для счастья нужно удивительно мало.       Гэвин поцеловал его возле Волмарта впервые, а потом, спустя полтора месяца (сорок шесть дней) он проснулся в своем синем, стерильном мире, что пах кровью и лимфой. Гэвин знал, что дело не конкретно в нем – ему просто не повезло стать объектом повышенного интереса, – а в той херне, которую Этот подцепил в доме фантазера Златко. Какая-то крошечная, глазу невидная помеха, всего одна лишняя единичка в идеальном программном коде и все тут же пошло по пизде, сузив мир детектива Гэвина Рида до четырех синих стен. У Гэвина было достаточно времени, чтобы понять, что это – назидание и тонкий намек на то, что не всегда стоит копать слишком глубоко и усердно, потому что можно докопаться до бездны, которая с удовольствием посмотрит на тебя в ответ.       У бездны Гэвина глаза были ртутными.

б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и ― Ō͍̟͓̱̤͔̩͞ ̨҉̬͈̠͈̰̯̰̀Н̸̵̹ ̷̻̫̮В̸̷̭͓̖̫̖͉̻͝ ̤͈̣С͝҉͉̦̜ ̸̙̞̣͔̠͚̱͉̀̀Ξ̸͠͏̩̠̤̥̲ ̴̸̩̲̞͎͖̞͙͓̼Г̥͍̺̣̦͔̖̕ͅ ̧̫͎͍̹̪̻̝͔̠Ď͏͖͎͈͈̖͈ ̸̧̣̮̝Ặ͉̮͉̯͎͔̭̙͟ ͉̰̬͍͔С͍͎͈̼͍ ̧̛͇͔̫͖͠Л̮͚́͡͡ ̨̛̯̘̰͍̣Е̺̳̯̘̻̹̗ ̻̣͔͕͍Ð̶̝̘̰̰̱̠̪͢ ̢͚̪̟̞̩̝͟N̙̯̳ ̨͖̙̺̟̯̰̪̯̱₸͍̩̤̗͟͠ ―

      Он должен был отказаться. По классике жанра должен был брезгливо одернуться, скривиться, отмахнуться или фыркнуть, горделиво вскинув подбородок, но мантра Гэвина это, признаем, несусветный пиздеж и самообнадеживающее наебалово, а он не ебучий – счастье какое, – Джей Мёрфи. Это только в книжках герои сильны до конца и никогда не сдаются врагу на милость, убежденные в том, что выход есть всегда. Гэвин же, осознающий свои трезвомыслие и реализм, осознавал еще и то, что единственный его выход отсюда – вперед ногами или по частям в черных пакетах.       Детектив Гэвин Рид, замерший в забавной, чертовски неудобной позе, осознавал то, что хочет хоть какого-нибудь, самого простейшего счастья.       У его рта – стальной привкус крови и лимфы, и Гэвин вгрызается в этот черный, сухой зев с какой-то отчаянной самоотдачей и жестокостью, надкусывая до пластикового хруста и горьковатого, синего вкуса. Он цепляется за его плечи и впивается в его волосы, дергая и дергаясь, дочиста вылизывая пасть его, чувствуя, как ссаживает язык о второй ряд зубов-иголок (привет, сука, Златко) и ощущает, как Этот обхватывает его руками, прижимая к себе.       Гэвину кажется, что если он откроет глаза, то снова окажется на парковке возле Волмарта и истлевшая сигарета сейчас обожжет его пальцы. Он зашипит, а потом, опомнившись, кинется в немом смущении собирать с земли продукты в выскользнувшие из рук сумки, пальцами и локтями неловко путаясь с Девятым. Он будет глупо копошиться еще минут пять или все семь, а потом плюнет на это, сядет прямо на асфальт и дебильно рассмеется, смотря на чертового, как смерть красивого Девятого, окруженного контражуром белого и синего света.       Он предложит Девятому поехать к нему домой. Он будет наблюдать за тем, как тот напряженно готовит (он делает это лучше, чем Гэвин, даже несмотря на то, что не предназначен для этого), потом они обязательно посмотрят фильм (Девятый будет рассматривать его – Гэвина, – все эти полтора часа), а потом Гэвин, едва запнувшись, все-таки позовет его за собой в спальню и Девятый не будет спрашивать “уверен ли он?”. Гэвин Рид – Девятый знал это, – всегда и все подвергал сомнению до последнего.       ― Мне тебя не хватает. Правда.       ― Но я здесь, детектив.       ― Нет.       Когда Гэвин открывает глаза – на него смотрят ртутные глаза бездны, а рот полон крови, текущей с прокушенного языка.

б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и ― |͏͚̺͠3̨̟͍͙͎̻͜ ̣͖͇̺͟Р̧̢͈̞̙̭ ̼̼̀̕͟ͅΞ̤̜̞̗̞͚͕̞͢ ̢̭͚͚̱͈̟́М͎̳͚͚̩ ̛̛̘͎̙̗̹ͅƦ҉̝͔͎̻̘̦̮̟ ̬͇̠̭̱͠Р̛̗̩̞̠̰̰̀ ̪̗͚͓̱͉͎ͅΞ̶̸̧͈̦ ̷͎̩̟̥̣̣͙̰̯Ш̨̘͍̗̹̠̹̮͇ ̡̦͙̲͙̩̫̫̖А̧̘̠̱͈̟̠͜ ̖̙̭̜̯͈̗̺₮̣̹ ҉͈̘͖̣͍͖͓̤́Ь̡̧͍̗͉̦̻̕ ―

      Когда едкий дым, наконец, стекает в легкие – Гэвин кое-что понимает. Что-то изменилось. Когда порядок не меняется днями (для Гэвина – в течение одного затянувшегося “сегодня”) ты начинаешь воспринимать любую мелочь достаточно остро. Например, то, что дверь наверху так и не скрипнула, или то, что ногу больше не оттягивает сталью. Законсервированный эффектом блохи в банке он не хочет в это верить.       Гэвин смотрит на прямоугольник выхода (черный на синем фоне) и чувствует страх. Какое-то интуитивное, настойчивое отторжение толкает его к дальней стене, умоляя сидеть тихо, в то время, как чертово самосохранение гудит ему в ухо о том, что вот оно – самое время уносить ноги. Гэвин ждет. Он садится на пол и наблюдает за тем, как прямоугольник у него над головой несколько раз меняет цвет (он, наконец-то, видит, как день сменяет ночь). Он не чувствует ни голода, ни жажды, ни холода, лишь время от времени забывается беспокойным сном и все ждет. Этот больше не приходит. Забыл? Поймали? Играет с ним?       Если Гэвин что-то и понял, так это то, что в мире нет ничего истинного. В конце концов он потеряет не так уж и много.       Он выходит по наступлении вечерних сумерек, когда закатное солнце не так сильно режет глаза, а темнота сулит возможность спрятаться и затаиться. Его окружает лес. Живая, переполненная звуками и запахами чащоба со всех сторон обступает его черными, шершавыми стволами деревьев. Гэвин остро реагирует на всякий шорох (их тут сотни), не дергаясь, но чувствуя, как сердце всякий раз замирает. Гэвину кажется, что что-то следит за ним. Но ему теперь многое кажется. Он идет достаточно долго, а потом происходит то, чего он ждал, но к чему, как оказалось, не был готов.       Он слышит запах крови.

б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и ― П̟̤̙̜͜͞ ̛̺̻͡Ø̹̟͎̲͍ ̵̧͓̰̪̪͓П̤̤͇͙͘ ̱̻̗̼͎̬̠̹Δ̷̸̞̙͓̪̻̻ͅ ̸̨̹͕̲̘̩Л̷̠̤̬̳̰ͅ ̭͉͠С̦̮ ̬̱̰̠͞R̸̯̹̮͕̜͍̤̬̀ ―

      В голове Гэвина стучат маленькие, паскудные молоточки. тук-щелк, щелк-тук. Они стучат со знакомой, пластиково-стальной ноткой, складываясь в знакомые же, мерзкие такты (идеальные). Гэвин, наконец-то, бежит. Гэвину до усрачки страшно, а еще – обидно и зло. Гэвин чувствует себя ребенком, которому обещали уикенд в Диснейленде, а в итоге почему-то привезли на кладбище.       Ветки хлещут его по лицу. Корни цепляются за его стопы. Стук молоточков (черных, пластиковых фаланг) рассеивается, доносясь будто бы со всех сторон сразу. Он не видит пути и не знает дороги, просто делает то, что говорит ему древний инстинкт. Гэвин бежит. Он чувствует, как слабеют ноги и как легкие жжет от нехватки кислорода, а в бок немилостиво впивается болезнетворная судорога. Гэвин зол и напуган до отупляющего безумия. Все это похоже на какой-то больной, сюрреалистический и совершенно несправедливый сонный бред.       ― Куда же ты, Гэвин?       ― Не убегай, Гэвин.       ― Сигарету, Гэвин?       Он с самого начала знал, что это – ужасная затея. Знал, что именно так все это и закончится.       Гэвин бежит. Гэвин не чувствует ног и его ведет от нехватки воздуха, а перед глазами мечутся черные пятна. Он налетает на какую-то корягу, чувствуя, как стопу обжигает болью и не сумев затормозить, кубарем валится в какой-то овраг, плотью своей бьясь о камни и рытвины, и судорожно сжимая челюсти, лишь бы не завопить. Он цепляется пальцами за мягкую землю и оттаскивает свое тело в сторону, под укрытие широкого, древнего дерева, скрываясь за ним и под разлапистыми, приставучими кустарниками. Он зажимает ладонью полный крови (опять прокусил язык) рот, стараясь отдышаться – быстро, но тихо, – и только сейчас понимает, что больше не слышит идеального такта. Лес погружен в мертвую тишину.

б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и б е г и ― Т̴̪̥̼̙ ̢̹̯̖̮̩͓̖͜͝ͅЫ̧̼̤̱͈͓̣͟͞ ̖̜̟͙̯̳С̢̥̞̥̱̖̲͔͡ ̮̝̘̯̙̯̣͜͡₥̶̢̨̼̰͉̝̳͇̹̦͍ ̡̧̹̠͚̙͖̭̟͍Θ̸͓͓͈͙̼̣͢ ̴͕͕͍̟̯̬̱̜̳Т̧͎ ̹͇̯̯Р̨͙͓̦͟͠ ̷̭ͅi̸̸̼̳͍͖̞͜ ̤̪͇͙͚̙̻̝Ш͇̀ ̛͞͏̩̯̙͔̹̙Ь̸͍̱̲̪͞ ̰̹̙͉̠͘͝|̬͈̦̼̰̙̙̼͟-͓̮̤̪̝̗͝͝|̵͈̞͕́͞ ͇̗̟ͅЕ̮͉͚̩́͝ ̨̘͕̖͜Т̳̯͠ ͖̳͍̠͔̼̠̘̖Y̭̦̻̗̟͠͝ ̨͔͕͞Д̧̩̟̬͍̪͕̞̖ ̢͓̞̬̀Δ̩̖͚̲̥͔̭͝ ―

      Гэвин не слышит его, не видит, не чувствует, словно все пять органов чувств в нем единовременно атрофировались. И все же Гэвин знает – оно рядом, скользит где-то в омутах глубоких теней, голодно облизывая оба ряда своих зубов-иголок и ищет. Все это – лишь вопрос времени, потому что маленькая белая мышка, наконец-то, свернула не в тот ход хитроумного лабиринта, заработав свой счастливый билет в один конец.       Гэвин слышит это.       Тук-ток-щелк. Щелк-ток-тук.       Что-то опять изменилось. Этот звук не такой, каким он его запомнил. Новая нота идеального такта.       Тук-ток-щелк. Щелк-ток-тук.       Гэвин бестолково крутит головой, не понимая, где оно. Он все-таки чувствует его взгляд – это пакостное, липкое ощущение. Он все-таки слышит запах крови и лимфы, знакомый до тошноты.       Тук-ток-щелк. Щелк-ток-тук.       Рядом с Гэвином падает сухая ветка. Специально. Он осознает все слишком поздно. Не хочет видеть, но все равно вскидывает голову.       Оно сверху.       Оно смотрит на него своими ртутными, словно изнутри светящимися глазами, крепко прижимаясь телом своим матово черным к древесному стволу в трех метрах над его – Гэвина, – головой, подобно огромной, дикой пуме (умей только эти кошки карабкаться подобным образом). Гэвин, – обмерший в своем страхе, – не может отвести взгляда от двух белых точек-глаз, периферийным зрением видя, как оно дерганно перебирает пальцами по стволу, не прекращая.       Тук-ток-щелк. Щелк-ток-тук.       ― Никто тебя так и не нашел, Гэвин.       Он должен сделать хоть что-нибудь и делает единственное на что способен и что считает верным. Гэвин (опять) бежит. Он бежит вдоль оврага, карабкается, запинается, выбирается, падает, отталкивается руками и вновь запинается, чувствуя, как тело его зарастает ссадинами и ранами, обтекая мерзкой этой, свежайшей кровью.       Щелк-щелк-щелк.       Это похоже на счетчик Гейгера и оно все ближе. Оно прямо у него за спиной. Оно дышит ему в затылок. Оно тянет к нему руки.       Щелк-щелк-щелк.       Гэвин вскрикивает, когда холодные, крепкие руки обхватывают его поперек живота, а инерция толкает в спину, бросая наземь и лицом протаскавая по никлой листве и грязи. Гэвин скулит, зажатый между тяжелым, пластиковым телом и жесткой землей, что россыпями камней и ветвей впивается в его ослабшую, хилую плоть. Он воет, чувствуя, как зубы-иголки впиваются в плечо его обоими своими рядами, прокусывая кожу глубоко до крови и острейшей, ослепляющей боли. Гэвин хрипит и булькает горлом, чувствуя, как оно металлически рокочет над ним и дергает головой, как рвет его, словно стремясь оторвать кусок побольше и посочнее. Гэвин изворачивается, не осознавая ни себя, ни своих действий, и прежде чем отключиться от боли и шока, находит рукой плоский, сточенный камень, ударяя ублюдка в залитое кровью лицо, чувствуя, как брызгает на губы горьким тириумом.       ― У них было три месяца, Гэвин, но они никогда не будут искать там, где нужно. Тебе придется смириться.

* * * * * *

      Гэвин чувствует тепло. Тепло обхватывает его ладонь и гладит по пальцам, соскальзывая к запястью и выше, вдоль руки к плечу, по шее, и замирает на его щеке. Такое ласковое прикосновение, словно ему снова тринадцать и он заболел после футбольной тренировки, и кто-то из родителей теперь сидит рядом, поддерживая его своим присутствием. Проблема в том, что ему на самом деле далеко за тридцать, а его родители в далекой Неваде на другом конце Штатов.       Гэвин продирает слипшиеся глаза.       В едва подсвеченном полумраке – темный силуэт и выхваченные желтым отблеском пульсирующего диода черты знакомого до тошной дрожи лица. Гэвин чувствует, как его прошибает холодным потом, а кишки сворачиваются тугим узлом.       ― Все хорошо, детектив. Ты в больнице. Твой уровень стресса…       А потом приходит тьма. Гэвин кричит и мечется по палате, как бешеный, опрокидывая столик и стойку капельницы, швыряясь всем, что попадается ему под руку и учиняет беспорядок до тех пор, пока его не скручивают, накачивая барбитуратами и нейролептиками до отупелого, медикаментозного успокоения. Анестезиолог и санитары наблюдают за его борьбой с эффектом успокоительного со скепсисом, удивлением и долей какого-то веселья, но Гэвин уперт до конца и спокойно отключается лишь тогда, когда видит, как чертового андроида выставляют за дверь, игнорируя настойчиво приводимые им аргументы.       Ему кажется, что он просто моргнул. Все повторяется.       ― Все хорошо, детектив.       Он открывает глаза, осоловевшим, мутным взглядом впиваясь в сидящую рядом фигуру. У фигуры знакомый голос, а диод отсвечивает тревожным алым. У Этого – запоздало вспоминает Гэвин, – диода не было. Гэвин дергается, заторможенно понимая, что руки и ноги его зафиксированы мягкими ремнями. Сейчас он наверняка знает только одно – его это раздражает до немого бешенства.       ― Тише, Гэвин. Прекрати. Это для твоего же блага. Мы тебя нашли и теперь все будет хорошо.       Гэвину плевать на его слова. Гэвин дергается и воет, чувствуя ладонь на своей груди, ровно над тем самым местом, где прямо сейчас зарождается отрезвляющая, липкая паника. Темное пятно рядом с ним наполняется чертами, по мере того, как взгляд проясняется. Широкие скулы, низкие, какие-то извечно хмурые брови, серые (словно из хрома) глаза, тонкая линия рта, упрямый подбородок, пара едва заметных родинок под левым глазом. Девятый (Этот?).       ― У тебя шок, Гэвин. Постарайся успокоиться. Я объясню, как только ты готов будешь слушать. Хорошо?       Он убирает руку и поднимает их, – с раскрытыми ладонями, – на уровень груди. Кажется, это означает капитуляцию и подчиненное положение.       ― Отстегни меня.       ― Гэвин…       ― Отстегни, блять!       Девятый кивает, жестом останавливая появившегося в палате санитара, на шприц в руках которого Гэвин смотрит дикими, полными страха и злобы глазами. Девятый склоняется над ним, аккуратно прикасаясь к мягкой манжете на его руке, ослабляя и расстегивая ее. Он реагирует почти мгновенно, перехватывая тут же метнувшуюся к его лицу руку за запястье, но Гэвин успевает все же впиться пальцами в его воротник и дернуть на себя. Девятый покорно склоняется еще ниже.       ― Сними скин.       ― Что?       ― Сними свой ебаный скин, тварь. Сейчас же!       Девятый (опять) кивает. Он смотрит ему в глаза, пока скин полосит и рябит, расползаясь и осыпаясь голубоватым мерцанием, обнажая черный, матовый пластик, перекликающийся с серыми и синими вставками. Гэвин крупно вздрагивает, обводя пальцами чистое, без следа повреждений лицо. Он прикасается к послушно приоткрывшимся губам, проталкивает пальцы вглубь рта и ощупывает гладкое, совершенно обычное нёбо. Он вновь прикасается к лицу, проводит пальцами под глазами и по линии бровей, ощупывает от и до, но так и не находит никаких подтверждений. Он замирает, чувствуя, как прижигает солью уголки глаз.       Шок. Недоверие. Радость. Злоба. Облегчение. Боль. Он чувствовал, как осыпается и расслаивается под этим едким – хуже техасского коктейля, – шквалом рвущих его эмоций. Он тронул свое плечо, провел пальцами и промял, не чувствуя ни боли, ни рельефа свежих шрамов.       Так не бывает.       ― Все закончилось, Гэвин. Я рядом.       А потом, переплетя с ним пальцы и подсев ближе, Девятый заговорил.       Он говорил о деле Златко и о его экспериментах, о вырвавшейся и ушедшей химере, которую фанатичный ублюдок нацелил на Гэвина и которая выловила и оглушила его, неделю (или около того) продержав взаперти. Слова в голове Гэвина путались и растекались бесформенной лужей, теряя смысл, но посыл Девятого, сама суть их, к которой он подбирался медленно и деликатно была простой донельзя. Все это было бредовой горячкой, которая сопровождалась разносортными галлюцинациями и видениями из-за ужасающей токсикации. Ничего не было. Никакого сумасшествия, одни лишь демоны из его головы. Это звучало логично настолько, что он верил.       ― Меня отстранили от этого дела, не позволив собрать образцы, так что я не могу дать тебе никакой конкретики, но точно знаю, что препарат был выведен и синтезирован искусственно. В ближайшее время из лаборатории должен прийти отчет, если захочешь – можешь с ним ознакомиться. И если обещаешь, что не будешь опять кидаться предметами декора и меблировки, я отстегну фиксаторы. Ремни тебе совсем не идут.       Девятый шутил и улыбался ему, большим пальцем проведя под нижним его веком, смахивая собравшиеся в уголках глаз крупные, соленые капли. Гэвин фыркает, натянуто улыбаясь, прикрывая веки и склоняя голову в сторону, лбом тычась в широкую, теплую ладонь. Ему было странно. Особенно странно было от понимания того, что все это не то чтобы “закончилось” – этого просто никогда не было. Девятый отстегивает его и аккуратно, как-то осторожно зарывается пальцами в его волосы, поглаживая и прикасаясь, словно скучал по нему и по всем этим простым, тактильным жестам.       Позже Девятый покажет ему фотографии деактивированной химеры: собранной из черного пластика твари с белым лицевым щитком, двойным набором зубов-клыков и заплывшими кровью ртутными глазами. Той самой твари, которую Гэвин все это время видел в своем бреду, спроецировав увиденный последним образ в свой разум и демонизировав его, извратя до крайности и приплетя к нему свое предубеждение и предвзятое отношение к синтетическим формам жизни (если подобное сочетание вообще корректно). Позже он вспомнит еще и то, что оно никогда не пользовалось скином, и почему-то именно это понимание все расставит на свои места, окончательно его успокоив.       ― Мне казалось, что прошла целая вечность. Несколько долгих, бесконечных, ужасных месяцев. Понимаешь?       ― Да. Но это всего лишь обман разума, детектив. Тебе больше не о чем беспокоиться.       Гэвин подхватывает сумку, улыбается все так же криво, треплет по темным, жестким волосам и выходит из осточертевшей ему палаты, не видя ни взгляда Девятого, ни того, как улыбается он ему вслед, прищуривая потемневшие глаза.

* * * * * *

      Девятый был дотошен и чуток, он был жаден и самую малость жесток, сжимая его и прикасаясь к нему, изучая все его обнаженное, столь уязвимое тело, своими широкими, теплыми ладонями, скин на которых то и дело рябил, осыпаясь. Гэвину нравилось то, как контрастно смотрится черный пластик пальцев даже на его достаточно смуглой коже. Гэвину нравилось то, как Девятый несдержан и очаровательно непоследователен, растерявший всю свою прохладную собранность и четкость, отдавшийся на волю внутренних сбоев и ошибок, из-за чего тело его, то и дело подергивалось, а взгляд делался пустым и пространственным. Гэвин скучал по нему, и находил приятной мысль о том, что Девятый, судя по всему, тоже по нему скучал (не как человек, конечно, но как машина). Девятый вскользь сравнил это с тем, что все это время ему словно не хватало какого-то важного биокомпонента, отсутствие которого не смертельно, но весьма дискомфортно.       ― Зря ты отказался от секса в палате. Было бы весело.       Гэвин вольготно вытягивается на Девятом, сложив руки на его размеренно вздымающейся груди и наблюдает за тем, как тот дотошно и дочиста вылизывает свои пальцы, собирая с фаланг и между перепонок мутное семя. Гэвина чуть передергивает, когда Девятый приоткрывает глаза, глядя на него своими – стальными и потемневшими, – из-под ресниц. Это было неожиданно, но достаточно пошло. Гэвин бы даже сказал “очень”.       ― Было бы некорректно, Гэвин.       ― Ты скучный.       Девятый застыл, вскинул бровь и дернул уголком губ, изображая на лице что-то весьма похожее на выражение саркастичного скепсиса. Они редко сходились во мнениях и в какой-то степени все это не было ново, но было по-своему нормально. Гэвин, во всяком случае, уже привык, не реагируя на это так остро, как когда-то раньше.       ― “Скучный”...       Девятый повторил это слово так, словно пробовал его на вкус, растягивая от самого кончика языка глубоко к корню, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. Он сделал это еще раз и второй, прикрывая глаза, дерганно мигая красным спектром диода и медленно приподнимаясь на локтях. Что-то в воздухе поменялось, какая-то неуловимая, тревожная нота заставила Гэвина подозрительно сощуриться и поежиться, приподнимаясь и отстраняясь к изножью. Он старался не думать, или хотя бы не обращать внимания на свои судорожные, уравчатые мысли. Ему больше не нравился тот взгляд, которым Девятый смотрел на него. Слишком пристальный, слишком острый, с клубящимся, едва заметным оттенком какой-то насмешки, будто он знает что-то, чего не знает Гэвин.       ― Я, правда, скучал, детектив Рид. Мне так не хватало твоей эмоциональности.       Гэвин замер в оцепенении, когда верхний свет, перемигнувшись, погас. Гэвин слишком хорошо знал о том, какие демоны могут крыться во тьме. Но когда свет – два прикроватных, на высоких ножках светильника, – включился, он пожалел об этом еще сильнее.       Темные стены спальни окрасились в стерильный, синий цвет.       ― Всего лишь обман разума, детектив. Обман и несколько заменяемых деталей.       Девятый говорил с ним. Оно говорило с ним. Его лицо без верхнего щитка выглядело раскуроченным и вывернутым, абсолютно жутким. Гэвин стеклянными глазами наблюдал за тем, как тот копошится в полости своей головы, ставя на место другую, кипельно белую лицевую пластину. Левая глазница была разбита шрамом-вмятиной, и опытный криминалист сказал бы, что удар был нанесен тупым, тяжелым предметом. Например, камнем.       ― Люди любят курить после секса. Сигарету, Гэвин?       Гэвин закрывает лицо руками, сжимаясь и ежась, чувствуя, как пережимает горло удушливым спазмом. Он запутался, он не понимает, он даже не пытается разобраться, знает, что бесполезно и тщетно. Он чувствует, как проминается кровать под весом подползающей к нему ближе и ближе твари. Он смотрит на Этого – довольно и как-то сыто улыбающегося, – сквозь решето пальцев, наблюдая за тем, как оно из стороны в сторону водит перед его лицом рукой, в пальцах которой зажата сигарета.       Радости этого мира могут быть простыми, а могут быть непосильными. Например, понимать кто есть кто.       ― Ты знаешь правила.       “Как возле Волмарта” ― эхом отзывается в голове Гэвина обрывок бредового (или нет?) воспоминания. Он ловит себя на том, что все это время ни разу не видел календаря или часов. Он не понимает, злится ли он или тонет в страхе.       ― Они узнают. Все узнают. Я расскажу и покончу с этим.       Его голос неожиданно тверд, но слова звучат, как отчаянное, заведомо обреченное на провал сопротивление. Он говорит и сам не верит в то, что произносит. Все равно, что посмертные дерганья курицы, которой отрубили голову. Девятый ему тоже не верит, но улыбается все так же сладко, разламывая сигарету и растирая табак меж графитовых подушечек пальцев. Он склоняется ниже, едва не ложится на него, прижимаясь вплотную, не позволяя ни отстраниться, ни, тем более, сбежать.       ― Нет…       Он склоняется к его лицу и целует глубоко, влажно и настойчиво. Совсем не так, как тогда. Он впивается пальцами в его лицо, а ртом – в его рот. Он изучает его, вылизывает с маниакальной дотошностью и втягивает его язык в свой рот, оттягивая уздечку под языком до тянущей боли. Гэвин слышит, как что-то щелкает и влажно трещит. Гэвин слышит запах крови и лимфы. Гэвин чувствует, как в его рту становится странно свободно, а еще горячо и солоно от обилия крови, которой становится настолько много, что он закашливается, чувствуя, как она горячим и густым течет по его подбородку и тонкой струей стекает на грудь. Боль приходит тогда, когда Девятый разевает подведенную алым, набитую зубами-иголками пасть и опускает голову, позволяя куску какого-то мяса с влажным шлепком упасть на подставленную ладонь.       Гэвин присматривается, осознавая и чувствуя, как тошнота поднимается к горлу.       Это язык.       Это его язык.       ― Ты больше никому никогда ничего не расскажешь, Гэвин. А я больше н̴ик̶͞о̶ѓ͏̕д̀͜а ̸̀т̴е̴͏б̷͜я́͡͏ н̢̛͠е̴ ̵͞͠о̸т͜п̕у̵щ͘у҉̴̡.       Девятый улыбается ему. Девятый оттирает свой красный рот своей черной рукой. Девятый склоняет голову к плечу и прикрывает глаза, щелкая пальцами, и чертовы его щелчки звучат, как заупокойная лития.