Стокгольмский синдром

      Разговоры, хохот, элитный алкоголь, бесконечные коридоры, картины, споры. Вот это — ареал обитания Эн Дви Гаста, которого ценители высокого прозвали «Грандмастер». Он был слишком неоднозначной личностью: взбалмошный, импульсивный, активный и постоянно ищущий свежие впечатления ребенок. Картины были подстать своему хозяину, яркие и красочные, выходящее вон за общественные рамки и нормы. Он изображал сами мысли, их материальное воплощение, он изображал чувства на своих холстах, передавая их своим зрителям, насыщая и даруя новое дыхание современному искусству. Грандмастер обладал удивительным энтузиазмом. Процесс работы над картиной захватывал его настолько сильно, что он был не в силах оторваться от своего полотна, до самого утра не мог положить кисточку, пока не уснет прямо там, у деревянных ножек. Он выматывал себя, вырывал из своей груди сердце снова и снова, выставляя его напоказ миллионам людей и заставляя их ликовать. Да, он был актером. Ему нравилась публика. Нравились аплодисменты. Нравилось, что его обожают. Может быть , это звучит излишне эгоистично, но Эн действительно считал свою славу заслуженной. За всю свою долгую жизнь, длиной в целых пятьдесят лет, он действительно смог добиться успеха. Через кровь, через пот, через многочисленные попытки, и вот — выстрелил! Стал на арене лидером. Бесспорным победителем. Современным Ван Гогом.       Картины шли одна за другой. Крупные мазки ярких золотых оттенков заполняли все белое пространство, заполняли голову Гасту и кружили, кружили где-то там, под ребрами, даруя невероятное чувство возвышенности. Он болен. Болен искусством, болен этой захватывающей игрой на стойкость с самим собой, которая выжимает из тебя все последние соки, но оставляет сладкое, нет, приторное послевкусие. Чувство томленья, усталости и бесконечного удовлетворения, когда ты сидишь в своей пустой мастерской, смотришь на выложенные в ряд картины и говоришь:       — Я болен!       Над этой выставкой он работал два года. Два года затишья, когда никто и не вспоминал его светлое имя, когда нечего было обсуждать. И Эн явился, как гром среди ясного неба. Как радуга после дождя. Он освещал, вел за собой и соблазнял новых людей в путь к познанию самого себя, познанию чувств и эмоций, безграничной силы человеческой фантазии, полета разума. Грандмастер был настоящим искусителем. Он бросал вызов общественности, спрашивал «а рискнешь ли попробовать?». А люди пробовали. Смаковали, жадно хотели добавки. И он давал им это.       Все, как всегда, было на высшем уровне. Художник привык к вальяжности, большой публике и к изыску. Каждая стена его дома уже представляла собой элемент искусства, являлась непревзойденным шедевром, но лишь дополняла картину, создавая свою, особую атмосферу. Эн сам был, как ходячая картина: яркий оранжевый пиджак, чёрная сверкающая оправа очков, красная рубашка без двух верхних пуговиц, штаны цвета охры, лакированные кожаные туфли из крокодила, высокие белые носки, прилизанные седые волосы, аккуратная темная щетина. Он поглощал всю энергию вокруг себя, был настоящим энергетическим вампиром, который насыщался одной лишь обстановкой, и являлся её порождением вместе с этим. Это был замкнутый круг. Вся его жизнь — замкнутый круг. День за днем повторяющиеся действия, отточенные до приступов тошноты и ненависти к самому себе. Ему нужна была искра. Та искра, которая зажжет в нем настоящий пожар, большую огненную бурю! Ему нужна была муза. Прекрасная, тонкая, чувственная муза. Чтобы он мог забрать свое сердце у зрителей и отдать ей. Любоваться день за днем, в тайне восхищаться, переносить её на холст, как что-то вечное. Что-то, что никогда нет умрет и останется в сердцах людей, забирая их, полные слепого обожания, себе.       Пустые разговоры со случайными посетителями не несут за собой… Ничего. Это пустая показушная болтовня. Своими грязными ртами они очерняют имена знаменитых художников, их картины — всю их жизнь. Стараются казаться образованными и умными, но на деле же просто пустышки, которые прочитали вырезку из автобиографии какого-либо творца, или, что ещё хуже, посмотрели короткий десятиминутный ролик в интернете! И это лишь для того, чтобы набить свою пустую голову знаниями, которые улетучатся через несколько лет, а на место им снова придёт пустота. Но Гаст все равно приветливо всем улыбается, целует руки и обнимает, стараясь держать имидж на публике. Когда же он отходит в сторону, бродит по коридорам давно уже изученного дома, крепко сжимая свои зубы так, что выскакивают волевые желваки, расслабляется. И совсем не скоро понимает, что забрел куда-то в заднюю часть дома, к выходу на большой зеленый сад. Там не было безлюдно. Все также ворковали девушки, сидя в беседах, громко хохотали мужчины, потягивая шампанское. Это не представляло из себя никакого интереса. Эти люди пришли не на выставку картин, а просто поболтать. Отметиться здесь лишь для галочки. Мерзость. Почему-то в Гасте резко проснулось отвращение ко всем этим людям.       Грандмастер отворачивается ко всем спиной. Но взгляд цепляется за высокий, тонкокостный, темный и аккуратный силуэт, вылепленный будто бы лучшими мастерами скульптуры этого мира. В изумлении его рот приоткрывается, он поворачивается обратно в сторону сада и пробегается взглядом по всему ландшафту. Старается найти то прекрасное, что зацепило его взгляд и душу, что заставило сердце приятно ухнуть и сделать сальто назад несколько раз подряд. Это было похоже на видение. Что-то нематериальное, еле осязаемое, то, что замечает лишь он. Эн не знает, что это был за человек, что он здесь забыл и как вообще выглядит, но он уже был готов броситься в ноги этому великолепному существу, взять за руки, покорно склонить голову и прокричать на весь мир «я Ваш!». Это состояние похоже на горячку: он бросается с места, спрыгивает по невысоким ступенькам на зеленую лужайку и мечется из стороны в сторону, пытаясь найти то заветное и желанное. Сердце пропускает удар, следующий, целую серию перед тем, как перед его глазами не возникает Он.       Красивый. Но не как все остальные. В чертах Его лица читалась мягкость, присущая спокойным людям, но в то же время они были острыми, как у самого настоящего хитреца-искусителя. В нем читалась мужественность и покорность, азарт и равнодушие, холод и страсть. Леденящее душу противоречие. Яркий взгляд двух зеленых глаз, почти что изумрудных, легко сканирует всю обстановку, неспешно и даже вяло, без особого интереса. Он не такой, как все. Он не делает вид, что ему интересно происходящее — ему это попросту не нужно. Он не надевает на себя маски, не строит из себя светскую личность. Он просто такой, какой есть. С мягкими, чуть вьющимися на концах длинными волосами иссиня-черного цвета. Гаст мог поклясться всем богам, что он ощутил пальцами их шелковистость! Мог бы поклясться, что бросил бы к этим стройным ногам, обтянутым черными брюками, весь мир. Сделал бы все, чтобы тонкие, искривлённые в насмешливой улыбке губы заулыбались уже по-доброму, совсем по-детски, с трогательными ямочками на щеках. Чтобы тонкие пальцы зарылись в его волосы, губы прошептали что-то ласковое и благодарственное, а в ответ ты выдохнул бы, с обожанием, со страстью:       — Моя муза!       Затишье. Кажется, он крикнул это вслух. Нет, ему не стыдно. Не стыдно даже перед холодным надменным взглядом, который скользит по его фигуре вверх-вниз, который буквально облизывает, изучая все, начиная от одежды и заканчивая удивленно распахнутыми глазами. Эн будто бы ощущал, что весь мир вокруг остановился за одну секунду, а остался лишь он и его муза. Улыбающаяся совсем лукаво, зажимающая в руке бокал розового игристого шампанского Авива. Осталось только протянуть вперёд руку и коснуться черных локонов, погладить высокую острую скулу, скользнуть вниз к холодным губам — Грандмастер будто бы наперед знал, что они холодные — и забрать. Испить его всего, как это самое дурацкое Авива. Насладиться сие моментом сполна, наперед, на все свои последующие жизни. Забрать к себе в мастерскую, перенести это выражение лица на холст, запечатлеть момент в вечность. И останавливает его от этого только низкорослый мужчина с аккуратной бородкой, который подходит к этому прекрасному существу, чьего имени Эн даже не знает, и обнимает. Рукой обвивает талию, совсем по-хозяйски притягивает к себе и сжимает кожу под черным пиджаком, давая точно знать, что это принадлежит ему. Взгляд темных карих глаз лишь на долю секунды осуждающе задерживается на художнике, а потом скользит в сторону находящегося рядом лица. — Детка, Локи, что-то не так? — Звучит приторно. И в очередной раз ставит на место Грандмастера, который явно разрешил себе слишком многое. На них смотрят все люди вокруг. Удивленно воркуют, перешептываются, а как только этот низкорослый мужчина взмахивает свободной рукой, мол идите по своим делам, а нас не трогайте, то все именно так и делают. — Нет, — вырывает из реальности. Голос у этого Локи совсем мягкий и бархатистый. Спокойный и равнодушный. Какой-то отстраненный, — Все хорошо, Тони.       Точно. Олух! Вот олух! Энтони Эдвард Старк — гениальный изобретатель и богатейший промышленник с репутацией плейбоя, который любит ухаживать за вот такими вот мальчиками, как Локи Лафейсон. Видимо, художнику совсем затмила мозги его муза, раз уж он не узнал в ней знаменитую фотомодель, которая на этом самом Тони Старке и замужем. Даже вон, золотое колечко на пальце игриво поблескивает. В этот момент Гаст настолько возненавидел себя, что готов был прямо сейчас провалиться под землю, лишь бы не видеть эту парочку перед своими глазами. Лишь бы не видеть того, кто очаровал его, а потом растоптал все его мысли и надежды об землю, превратив в ничто. В пустую, серую массу.