Пересекающиеся прямые

За два месяца три дня и четырнадцать часов он, оказывается, успевает нехило так влипнуть. Привыкнуть к урагану в своей жизни, который Джесс привносит везде, куда ступает, кажется. Она врет, изворачивается, нарушает правила и законы пачками, и все это с ослепительно белозубой улыбкой. Все это с такой легкостью и дерзостью, что он давно должен был на нее донести. Линкольн ловил ее за руку раз десять за все это время, если не больше; и ни разу так и не донес. Она вваливается в его кабинет — как всегда. Садится на стул и ноги закидывает с грязными ботинками на его стол — как всегда. С взглядом на грани обволакивающе-очаровывающего и провокационного — как всегда. Ждет меньше пятнадцати секунд, потом громкий смешок якобы давит. Линкольн все так же бумаги по папкам сортирует, папки в алфавитном порядке одна на другую. Собственные бумаги и отчеты от бумаг Института отделяет. — Как рейд? — спрашивает. Джесс ведет плечами, ему кажется, что он даже спиной это чувствует, не обязательно видеть. — Неплохо. Можно было и быстрее справиться, но пришлось вытаскивать Клэри из горячей точки. Обычный день. И после паузы в несколько секунд вставляет едкую — ну конечно же — фразочку: — Решил заняться весенней уборкой в ноябре? — Джесс со стула встает, снова игнорирует остатки уличной грязи и ихора, которые оставляет после себя на столе. Это словно подпись мастера, словно печать. Он столько грязи уже за эти два месяца со стола вытер, что и не считает количество чистящего или тряпок. Она к нему со спины подходит, ладонью по лопатке вверх, выходит почти даже ласково. — Я думала, мы закроем дверь и отметим мое возвращение неплохим таким сексом, что скажешь? Он голову в ее сторону поворачивает, папки в руках чуть приподнимает и кладет обратно на книжные полки, которые только теперь ей кажутся какими-то пустыми. — Я думал, ты в курсе. Весь Институт уже в курсе, если честно. — Что мы с тобой трахаемся? — спрашивает она. — Ну и пусть. Они тебе еще завидовать будут… — Джесс. — …не каждому достается несравненная Джесс Вэйланд. — Джесс. — Чего? — у нее на губах одна из тех самоуверенных улыбок, ее ладонь все так же лежит у него на плече. Линкольн пальцы ее чуть сжимает своими, убирая ее руку с плеча. — Меня отстранили. Я возвращаюсь в Идрис, — и уже намного более сухо, будто бы снова первый день их знакомства. — Я очень ценю предложение, но воздержусь. Он видит: у нее улыбка медленно с лица сползает. Он видит: она шаг назад делает и зубы сжимает крепко, так, что скулы чуть острее проступают. Он видит. И старается не анализировать, не думать, не разбираться, в чем именно причина такой реакции. Линкольн руки в карманы брюк засовывает, и, может, ему только кажется, но у нее тон меняется, когда она хмыкает себе под нос и говорит чуть тише: — Никогда не любила твои подтяжки. Ты в них как из прошлого века сбежал. Или из детского сада. Немая сцена затягивается, а ее эта фраза — вроде бы призванная перевести все в шутку — совершенно никак не разряжает воздух вокруг. Он смотрит на ее острые черты лица, смотрит на то, как она зло руки к себе прижимает, как хреново игнорирует собственные эмоции. Он мог бы одернуть; мог бы просто напомнить, что в тот момент, когда она посреди ночи сорвалась в слезы в одном из тренировочных залов, когда рыдала ему в грудь, а он молча гладил ее по спине, — вот уже тогда можно было перестать притворяться. Только она прямым взглядом его сверлит, головой ведет, волосы, затянутые в высокий хвост, бьют ее по ключице, по скуле. А Линкольн вдруг думает о том, что если кто-то и притворялся из них двоих, то, видимо, все же он. Никак не она. — Ты можешь поехать со мной, — тихим шепотом предлагает Линкольн. Джесс думает: Идрис. Прохладный воздух. Размеренная жизнь. Устои, застрявшие в девятнадцатом веке. Тишина вокруг. Чистые простыни. — Не могу, — отвечает, отводя взгляд. — Ты правда мне нравишься, Джесс. Я бы не стал все вот так рвать. — А что рвать? — она вдруг вперивается в него взглядом, а интонации идут на излом от жестокости, не пойми откуда взявшейся. — Ты не первый и не последний, Бранвелл. Да, у тебя неплохой пресс, но это не делает тебя особенным, ясно? Он молчит. Она все сильнее расходится в эмоциях. — Или, думаешь, если я пару раз после секса засыпала в твоей кровати, это что-то значит? Или то, что я несколько раз при тебе отпустила себя и порыдала? Ты такая же канцелярская крыса, какой и был, когда только приехал сюда. Ты вставлял палки в колеса моей девушке, ты копал под моих брата и сестру. Ты — все, что я ненавижу в Конклаве. Линкольн выдыхает тяжело, в который раз позволяет ей все это. Делает шаг в сторону, чтобы просто из ящиков стола забрать свои вещи. Джесс пальцами за рубашку его хватает, и ткань опасно трещит; он врет себе, что шаг к ней ближе делает вынужденно. Они практически одного роста, она голову набок наклоняет, смотрит на него вплотную и искоса. — Посмеешь выйти за порог своего чертового кабинета, я возненавижу тебя еще сильнее, клянусь тебе. — Поехали со мной. Все ее слова о ненависти — фарс. Все слова о ненависти — попытка выбить из него эмоции; Линкольн знает, что если бы она и правда хотела довести его, то вспомнила бы Джоан. Давила на самое больное. Но либо в старшей дочери Валентина слишком много чести, либо она не хочет на самом деле делать ему больно. И он склоняется ко второму варианту. К губам ее тянется, а она только рубашку выпускает из кулака и отстраняет его, себя отстраняет больше. — Здесь моя семья, придурок ты чертов. Здесь мой парабатай. Я вообще-то клятву давала никогда не оставлять Алека. Линкольну кажется, впервые в жизни, пожалуй, что его бы не сдержала никакая клятва. Если бы ему нужно было нарушить закон — тот самый, что он так привык соблюдать, — ради того, чтобы просто иметь возможность быть где-то рядом с ней, слушать то, как она язвит днем, и говорит тихо и совсем искренне ночью, избивая ли грушу в зале, сидя ли напротив него за столом или укладывая голову ему на плечо в кровати. — Ты права, Джесс, — говорит он. Добавляет, все же доходя до ящиков. — Каждый должен оставаться на своем месте. Мое место там, твое — здесь. Предсказуемо: это последнее, что они друг другу говорят. Предсказуемо: она не приходит с ним прощаться; присутствие Алека кажется странной заменой, но он все равно жмет ему руку и ни словом не упоминает его сводную сестру. Предсказуемо: первые пару недель собственный дом кажется пустым, неприветливым, а работы оказывается еще больше, чем в Институте на посте главы; он не вспоминает о ней за те несколько недель. Пока на кухонном столе не находит обожженную по краям записку: «Если думал, что я буду по тебе убиваться, черта с два, Бранвелл». Одно наличие этой записки говорит намного больше, чем ее содержание. За те месяцы в Институте он привык к колкостям. И почему-то совершенно плевать, что пробки выбило, что на улице ужасный ливень, значит, разбираться с электричеством сейчас нет никакого толка. Плевать, что вместо нормального ужина у него чашка чая и пачка вчерашнего печенья. Линкольн на записку смотрит и ловит себя на мысли, что они с Вэйланд совсем не пересекающиеся прямые. Те могут пересечься лишь в одной точке. А эта записка — как минимум — надежда. Обещание. Обещание того, что они пересекутся снова. Он ручку из кармана вытаскивает, переворачивает лист бумаги и ровным, совсем не похожим на ее, почерком выводит: «Я скучаю, Джесс». Руна обжигает бумагу снова, та сгорает на глазах. И ему только самую малость жаль, что он не нашел дома хоть какой-то другой листок. Жаль, что не оставил короткую строчку себе. Банально для того, чтобы напоминать себе, что это не сон, не иллюзия, не обман зрения. Ответ не приходит сразу. Ответа нет и в течение трех часов. Да и с чего он вообще взял, что ответ будет хоть какой-то? В конце концов, это же Джесс. Она сама вечно говорит, что не из мягкотелых. Она сама напоминала через раз, что как только он ей надоест, она просто найдет себе другого. Или другую. Линкольн уходит спать, убеждая себя в том, что у него работы завтра будет не меньше, чем сегодня, что ему бы выспаться; что он прагматик, а отношения с Вэйланд нарушали весь привычный распорядок. Засыпает, пока на тумбочке с другой стороны кровати догорает небольшой клочок бумаги с острым, плохо разборчивым почерком и каплями крови с одной стороны. С буквами, выведенными наспех: «Если не подохну этой ночью, то я приеду. Приеду. Ты же встретишь меня у портала?»