Холера

      У волков и девчонок зубы пронзительно острые, смертельно опасные, плоть прорезающие на всхлип. Барнс не знал. Он никогда не видел волков, но девчонок у него была прорва. Белые, чёрные, красные. Глупые, смешливые, заворожённо на него смотрящие, в глаза цвета остекленевшего неба. У него всё это было, пока на пути не вырос голодный зубастый лес, где единственной хозяйкой была Наташа. Волк племенной породы, вожак с на редкость ржавой шерстью. Такая нереальная, галюциногенная, очередной кошмар криогенного сна. Липкий, паутинный сон для него — готовая западня. Безвыходная. И он спит, спит и выхода не ищет. Так проще, только бы воды толща не обрушилась, под собой не погребла, по щекам нахлёстывая воспоминаниями. Кем он был, как он смел, и кем стал.       Баки вспоминает. После ада по Босху он вспоминает всё методично, пока Шури выковыривает из головы пиявки кода, у него перед глазами плывёт кровавое зарево, сполохи алые по краям кружевами змеятся и больно жгут взгляд. Шури ему улыбается. Говорит, что всё будет просто класс, Стиву понравится. Стив будет рад, Т’Чалле безмерно благодарен и по гроб жизни должен. Стив, который жался к крышке мусорного бака, теперь решает судьбу человечества. С этим не свыкнешься. Воспоминания о нём прохладные, бриз душным летним вечером, когда небо низкое, потолок с облупившейся краской, тяжёлое, манное. Стив в его голове всё ещё щуплый, лицо худощавое, а глаза бездонные, ему, Баки, на слово верящие. Вот только этот океан акварельной нежности не в силах утопить всё алое, размыть и превратить во вселенную с фиолетовым отблеском. Прочно, шрапнелью, в центре, сорняком множатся маки с медными лепестками.       Баки вспоминает с каждым брошенным в кучу тюком сена. Пуанты, Сибирь, искристая нежность под пальцами. Красные звёзды, щербатые стены, скрипучий русский. Гнездо вдов, балетная классика, смертельное изящество. Наташа, та самая, рыжая, маковая, зубастая, носит всё в себе, в неё всё вмещается, в такую хрупкую, жилистую, обманчиво беззащитную, когда она стоит перед ним прямая с глазами-болотцами и смотрит, как он нож по пальцам пропускает, перебрасывает его, в воздух вонзает. Она нравится Кудриной, та смотрит на неё влажно, не дай бог — с материнской нежностью. Наташе всё разрешают, у неё фамилия царская, а потому плевала она на разрешения. Она уносит солдата с собой, в реберье, прижимая дрожащие пальцы, тонкие стилеты, к груди, и мелко трясясь. Упаси их бог, тот самый, распятый, сунуть руку ей в нутро и попытаться его отнять. Загрызёт.       Наташа откидывает с лица похожие на седые нити волосы. В глубине джета темнеет Брюс, пропавший тогда очень, как никто не думал, кстати. Наташа хмыкает. Они-то думали, она, вдова на пожизненном, размякла и снизошла до человеческой жизни, пришвартовалась у Беннера и готова бросить якорь в ил. Даже Стив, обычно проницательный, снова повёлся. Только Наташе вот Брюс совсем не нужен. Жестоко и правда, но Наташа привыкла выживать. У неё внутри спит стужа, она привыкла её баюкать, методично покачивая, а Брюс в ней абсолютно лишний. Здесь он замёрзнет насмерть, к русским голодным лесам не привыкший. Наташе просто нужно было время, чтобы метель опять улеглась. Чтобы в каждом кошмаре рука со звездой на плече не блестела, грудную клетку ей не разрывала и хребет не выдирала. Она привычно, как хорошо умела, натянула маску слабой и беззащитной. Человечной. Поиграла на струнах у Брюса, оттянула ровно столько, сколько было нужно, и с гулким выдохом отпустила. Стив просто не знал, что у них кошмар один на двоих, а Беннер был слишком умён, чтобы верить, окончательно и бесповоротно верить, что женщина с именем вдовьем способна любить.       Наташа не врала Локи — в любовь играют дети. В Красной Комнате это было её любимой игрушкой, самой уродливой из всех. Она видела, как солдат, ледяная глыба с искорёженным прошлым, на ломаном русском команды отдающий, на неё смотрит. У неё внутри, в коммуналке, ещё жила девчонка без фамилии царской, без имени полного, с глазами до сих пор наивно добрыми. Ей было жалко солдата. Совсем немного, на чайную ложку, пока дурь из неё не вышибли. Он. Сам. Своей счастливой рукой. Потом, на полчайной ложки становится жалко себя. Потому что девчонке в крошечной коммуналке поверила, игрушку ей любимую всучила на вечное пользование, а теперь сидит и расхлёбывает, пока по рёбрам ползёт синева, а вокруг запястий змеятся гематомы. Девушкам принято дарить цветы. Солдат дарит ей букет из увечий. Торжественно, без стеснений, у всех на глазах.       Наташе приписывали все смертные грехи и интрижки в команде. Тони понуро стоял в стороне — проигрывал по всем фронтам. Даже лживый, надуманный адюльтер с ней положения дел не меняет. К Наташе по незнанию лепили Клинта. Наташа фыркала. Она трясущимися руками впервые брала на руки его новорождённую дочь и мягко улыбалась Лоре. Клинт рядом с ней — сиамский близнец, гарантия настоящего, конец засекреченной линии, который не даст пропасть ей без вести. Клинт это хорошая привычка, девочка в коммуналке зовёт его старшим братом и жмурится, когда ручонками к нему тянется после долгой разлуки.       Стива Наташа просто спасала. Стив стал для неё святым отцом, духовным наставником, и неисправимо бесил своей бинарностью. Он всё делит пополам, Наташу двигает дальше от разделительной линии, а Баки ставит на. Иногда Стив внезапно слепнет, и Наташа влезает в его шкуру, становится поводырём, а разговоров о Баки умело избегает. Знает только Клинт. От старших братьев секретов не держат, даже если по факту они — младшие.       Баки обнимает Стива. Улыбается, а за спину смотрит украдкой, затравленно. Наташа подставляет щёки африканскому ветру, главному врагу её тысячерукой метели с мешками игл в каждой. Она на него не смотрит. У неё руки давно опустились, бессильные держать его букеты так долго, всю сознательную жизнь. Всё выходит смазанным, расползшиеся швы и трещащая ткань портят товарный вид. Наташе вдруг становится стыдно за то, что она вообще пыталась замазать тоску по нему, а не несла её достойно на вытянутых руках. Девчонка в коммуналке сдирает с продрогших стен выгоревшие обои и пытается докричаться до Наташи. Она притворяется глухой, плетётся позади всех, и совсем неважно, что смерть уже ткёт им погребальные саваны. Наташа русская, у неё что ни день, то смертельная битва. Наташа не боится руин. Она среди них разбивает себе лагерь, готовая в любой момент удрать.       Баки держит спину, слушает Стива и упрямо прячет Наташу в самый тёмный угол себя, слёзно просит её перестать плести паутину и оставить его в покое. Его тянет обернуться назад, но за ним стеной идут Беннер и Роудс, и будто дальновидно берегут его от ошибки. А Наташа всё держит его макушку на прицеле, у неё взгляд в него колом вбивается. И внезапно чуткий Брюс чувствует — им просто латали дыры.       Перед глазами выгоревшие, теряющие зелень, стареющие степи. Наташа всё ещё на окраине группы по спасению мира, не спешит догнать Роджерса, плетётся в хвосте, смотрит на траву по колено.       — Здесь другие, — скрипит над ухом Барнс, призраком появляясь у плеча, — без души.       Наташа кивает. У них когда-то была общая Россия, наградившая их ещё и общей матерью — войной. Они теперь навсегда кровью повязаны. И это больше, чем любовь. Они идут бок о бок по пятнистой траве, молчат, глазами землю выжигают. Стив где-то далеко. Вокруг море вакандцев, а они совершенно одни. Баки тянет руку, останавливает Наташу, они вязнут в чужой бездушной степи. Девочка в коммуналке силой заставляет Наташу поднять голову.       — Я помню, — говорит он, пальцы впуская ей волосы, — верни рыжий.       — Чтобы не потеряться? — хмыкает Наташа и только бровь гнёт, сама не зная, зачем его металл, высокотехничный вакандский сплав, сжимает в своей ладони, а пальцы вмерзают как на холоде. Внутри завывает убаюкивающе зимняя, не в сезон, колыбельная.       — Мне нужно вернуться домой, — говорит он, а Наташа думает, что он о Стиве. Баки тянет её на себя. В её губах он не Баки. У неё он Джеймс. Так нравится девочке в коммуналке, так теплее среди продрогших заиндевевших стен.       Наташа сопит ему в грудь, пока их обтекают воины, а мир распадается на части. Она кладёт ладони свои на лопатки ему, бинтует его ножевые, с ветром передаёт бессмертную по нему тоску. Сегодня их, может быть, совсем не станет, и не останется совсем ничего, даже памяти. Её коммуналка рухнет под ядром сноса, а девчонка заснёт под обломками. Наташа отрывается, голову вскидывает и целует его в сухие неготовые губы. Как в последний раз. Как в тот первый, она тоже всё сделала сама, как истинный вожак стаи.