Мама, есть тут один мальчишка

Кейти Бишоп не спит ночами — кто бы умный ей дал совет? Но не спросишь его у мамы, мамы нет уже десять лет. Вот над Бруклином снова небо красит утренний перламутр… Письма маме писать нелепо, но, быть может, они дойдут — если бросить в костёр, к примеру, отнести на могилу ей? Кейт не смыслит в вопросах веры, но нет выхода, хоть убей — и берёт записную книжку, и выводит её рука: «Мама, есть тут один мальчишка… Ему около сорока. Мы живём с ним в одной квартире — как соседи или друзья. С ним сравниться, пожалуй, в тире могу в меткости только я, он надёжный и добрый очень, рядом с ним мне не страшно...» — Кейт, слушай, если меня замочат, то вины твоей в этом нет, уезжай из Нью-Йорка к чёрту… Что ты делаешь там опять? — Дай-ка потенциально мёртвым завещание дописать. «Я за ним и в огонь, и в воду, и в любые из видов труб. Правда, ты бы сочла, наверно, что он стар для меня и груб, что могла бы найти получше кавалера, себе под стать… Но такой вот несчастный случай — сердцу дуры не приказать. Вы с отцом были как из сказки — но к чему это привело?» — Кейт, явились уроды в масках, я у крайнего вижу лом. Бартон очень надёжен, очень: точно знаешь, что с ним вдвоём — никаких сновидений ночью, никакого покоя днём. И для Кейт это «постоянство» стало нужным, как кислород. Что ж, строке суждено прерваться. Мама исповедь подождёт. Кейт выходит за ним на крышу — а её тетива поёт: «Да, он бабник. Почти не слышит. И немыслимый идиот. Весь из шрамов и переломов, не умеет носить пиджак, нет ни бизнеса, ни дипломов — только мне без него никак. Хоть ему не скажу ни слова, хоть взаимность равна нулю — я убить за него готова. И, похоже, его люблю». *** Мама, к счастью, ей не ответит — обругала бы, и весьма, потому не допишет Кейти больше ни одного письма. Не до этого стало, впрочем: Бартон в гипсе, ну ё-маё. Высыпаться придётся ночью — чтобы вновь с ним возиться днём. В зыбких снах Кейт твердит упрямо в кольце маминых тёплых рук: «Он мне жизнь не испортит, мама. Для него я лишь только друг».