Топь

Артем сжимает зубы и мучительно стонет в кажущуюся сейчас мерзотной мякоть подушки. Улавливает от нее спертый запах собственного пота и съезжает головой на матрас. Отхода с кэндифлипа* – это полный разъеб. Особенно если кислотные и мдмашные дозировки готовил какой-то левый хер. Особенно если юзать на чужой, блядь, хате. Время – 7 утра, а сна ни в одном глазу. Кажется, время признать, что девятичасовой приход – это для молодых, а юность Бульвара стремительно летела в зрелые ебеня. Печально. Не настолько, чтоб прям фантастически, но все равно не очень. Шатохин ненавидит свою жизнь. И любит тоже: когда увлекается чем-то, когда есть дела/хорошенькая малышка под боком/записи на студии – словом, что-то отвлекательное. Но это реже. Когда он достаточно продолжительно не с кем-то, тут всего два варианта: подвисает в соло дома, марафоня в заебавшие игрушки (в лучшем случае) или шляется по нескончаемым впискам. Что, надо сказать, кончается примерно так: не пойми где, у кого и какого хуя вчера было. Полупустая полторашка бонваквы дразняще торчит у двери и доползти до нее кажется ебически непосильной задачей. Это нормально, что руки трясутся и в горле адовый сушняк. Пройде-ет, всегда проходит. Он скатывается с кровати, не до конца разуверенный в силах доползти до оставленной у двери бутылки, и приземляется на что-то мягкое, а не холодный ламинат. О-о-о, ну надо же. Какой умник додумался швырнуть сюда постельный плед? Нежданная ясность чересчур слепящим пятном вспыхивает в башке. Пиздец. Он уже был на этой квартире. И как по заказу за стенкой фонит: - Я хочу бы-ыть с тобой. Бах, комбо х2. Вот можно ставить сразу пятеру, что пробило бы на хихи, если б не нынешнее состояние. На секунду его швыряет во время блядского интервью для Афиши с угадыванием треков, где он не смог выдавить из себя даже ебучий псевдоним. Не совсем, потому что противно/назло/поиздеваться – как и решили ребята со съемок. Просто такого слова, которое точно описывало бы это почему еще не придумали. - Блядь, у нас Бульвар, нахуй ты врубила! - рявкает пацан за стенкой, отрубая музло под вялые женские протесты. Забавно. Сейчас он может и правда был бы не против кого-нибудь с собой. Даже болезненно вспыльчивого, но падкого на ласку мальчика Глеба из два-ка-шестнадцатого. Может ради такого случая даже из черного списка его вытащить? Хэээй, Глеб Фараонович, чего делаешь? Ну, последних пару лет, знаешь. Я тут чисто случайно залетел на одну хату, думаю, ты ее тоже помнишь. Какая-то киска в соседней комнатке решила тихонечко включить твою сопливую песенку. А вот когда-а-то… И тут он сам себя одергивает. Харе, бля. Отходящее от наркоты тело подставляет его, путая мысленное и физическое, и его передергивает. Шибает неприятная судорога – благо не холодный пот. Терпимо. По сравнению с тем, когда ширялся по-черному, – вообще цветочки. Тём, пересчитай сам, лажа какая-то… Тём, я не знал, что так получится… Тём, я… Тём, это ваще пиздец ситуация, надо решать... Тём, да похуй на бабки, я просто хотел, чтобы… Просто уморительно. С ебаным Глебом Голубиным он всегда слушал не тот голос, да? А тот еще и умудрялся перманентно маячить в его жизни – вопросами на интервью, упоминаниями от общих знакомых, даже голосом на блядских вписках. - Доктор, помоги мне? Иди нахуй. Бездумно шепчет Артем в потолок и, вопреки жестящим отходам, смеется, сжимая в руке уже прожженый в паре мест дебильно-розовый плед. *** Плед приобретает максимальную консистенцию охуенности, и Артем позволяет себе прочувствовать ее полностью, все проваливаясь и проваливаясь ниже. Клеит на оценочку заебись, стаффчик – пять фристайлящих Айсиков из пяти. Его полет (падение?) прерывает мягкий звук чужого голоса, вызывая нужду вслушиваться и переключать внимание. Бля-я, ну зачем… - Че, совсем couch-locked**, а, Темыч? Глеб на слегка ватных ногах по-хозяйски плюхается на свободное пространство кровати. Ему абсолютно похуй, что эта до мерзости образцово обставленная спальня может быть запретным от вписок местом, а наверняка родительская кровать – вообще неким алтарем. - О-о-о, да у нас тут билингвист. Звук собственного голоса Депо кажется суховатым, что напоминает о желании смочить горло. И он ловит себя на том, что уже думал об этом пару – ха, лучше пять – минут назад, но забыл. Голубин все-таки усмехается вялому ответу, но сам не в состоянии остроумно продолжить, потому просто дергает плечом, не заботясь о том, видел ли друг его реакцию. - Там ребят подзаебало, что ты крутишь одни и те же треки, я вот че пришел. Фара почти гордится тем, что не забыл по до-олгому пути от гостиной до комнаты причину своего появления. Он не то чтобы сильно убрался, просто смена обстановки вызывала поток новых секундных разлетающихся мыслей, каждая из которых гасила предыдущую, полностью заполняя полость сознания. Еще и подсвечивалась в голове разными цветами… Ну ла-адно, нормасно его так укатало. - А, - тянет Бульвар, - ну пусть сами себя обслуживают. Неблагодарные. Последние слова вызывает у него слабый смешок, словно тело не хочет забывать, что изначально стаффчик заходил на-посмеяться, а потом лихо регрессировал в тягучую клеящую индику. Что, вообще-то, тоже неплохо, потому что качественные миксы ему нравились. - На самом деле я сам подзаебался там, - ни с хуя откровенно заявляет Глеб и качает головой в сторону двери. Картинно выдыхает, что еще раз подчеркивает его утомленность. Да-а, некоторого налета театральности Фаре всегда было не занимать. - А тут типа лучше, да? Сомнительно фыркает Артем и входит в какую-то новую фазу, задумавшись о том, что в данный момент он - всего лишь звук, вылетающий изо рта. - Конечно. Отвечает Глеб на полном серьезе и кивает самому себе. Потом касается подбородком ключицы, находя такое положение очень удобным. В затылке сразу начинает разливаться приятная металлическая тяжесть. Спинка кровати помогает сидеть достаточно ровно, не растекаясь в лужу. Хотя куча подушек, дополнительно спижженых Бульваром с дивана, бугорчато утыкается в поясницу. Такое себе, но пойдет. Артем даже старается раскрыть отяжелевшие веки пошире и по возможности приглядеться, а не рофлит ли он. Не рофлит. По крайней мере, так позволяют судить переливающиеся блестяшки искусственного света из-за приоткрытой двери. - Ого-о, ну тогда мне приятно. Шатохин довольно лыбится и в доказательство своего расположения убирает за ухо волосы, из-за скрюченного положения достающие Глебу аж до груди. Неудобно же с ними? Поддаются они не сразу и норовят выпасть обратно. Но Темыч же настойчивее и через несколько – два, три, четыре? – раз они подчиняются, открывая взору худой профиль Фараонового лица. Голубин чуть поджимается от прикосновения теплых – а схуяли они должны быть холодными? – пальцев, но подавляет в себе первичный рефлекс отодвинуться. Привычка уходить от физических контактов, инициированных не им самим, все еще плотно сидела внутри. Болезненные проблески желания контролировать всегда давали о себе знать. Обычно беспорядочной грубостью. Посчитавший свое проявление благодарности достаточным и уже переключившийся Депо мыслит о том, как бы пошире раскинуться на постели, когда Глеб импульсивно ловит его ускользающую ладонь. Невесомо сжимает в своей, пока не вдупляя, зачем. Артем прекращает свое движение, предпочитая оставить все Голубину. Ну ладно, ему даже немного интересно побыть в роли внеприсутствующего наблюдателя. Мысль - а че вообще происходит - как-то мелькает в голове, но слишком быстро утекает из сознания. Фара на самом деле в душе не ебет, что ему такого взбрело в голову, но понимает, что надо как-то объясниться, ощущая на себе липкий взгляд Бульвара. - Нормально так было мягко. Звучит откровенно галимо и бессмысленно, но им обоим, кажется, похуй на это. Реплика ради реплики. Или отвлечения от самой ситуации. - Мя-ягко. Повторяет Шатохин, опять вернувшись к размышлению о том, а точно ли тот поц принес чистую сативу, раз его так пробивает на растягивание гласных? или растягивание прикосновений. А может тут дело в том, что он до вписки успел взорвать парочку смачных? Но строить логические цепочки оказывается слишком напряжно. - Редкий Бог — super smo-oth, сделай выдох, сделай вдо-ох. Он расслабленно мурлычет собственные строчки и чуть шевелит пальцами в такт в ладони Глеба, отмечая, что, сука, внатуре мягко. Голубин чувствует движение и различает в себе потребность ответить. Зачем? Тронуть большим пальцем аккуратные фаланги пальцем, обвести их по кругу. Каждую из. Почему? У Артема обнаруживается очень опрятный маникюр – ровные стриженные почти под ноль ногти, вау, возможно, даже покрытые бесцветным лаком? - Чет клинит слегка, да? Фара, не разрывая спонтанного контакта, пересаживается поближе, чтобы удобнее рассмотреть лицо Шатохина. Бледнее, чем обычно, но с розовато-кирпичными пятнами румянца на скулах. В кои-то веки тот не надел на тусу привычные очки или кепку, что почему-то вызывает смутное удовлетворение. Нечитаемый раскосый взгляд, обращенный сейчас прямо к нему, смутно отзывался теплом изнутри. - Да не слегка, если без пизды. Глеб дергает плечом, продолжая откровенно залипать. Ему похуй – лучше один раз сказать, чем тупо сидеть на измене. Прямота – риск и козырь одновременно, верно? И Депо в какой-то момент понимает. Не может не замечать какой-то подростковой неловкости. Коротких и сразу прекращающихся взглядов, неконтролируемой мании касаться, закидывать руки на плечо, подкуривать и его, Артемов, косячок заодно со своим, неуклюже цепляться пальцами при передаче… Понимает. Он негрубо – по возможности - вытаскивает ладонь из их своеобразного замочка. Потом поднимает вторую руку и опускает уже обе на лицо Голубина. Легонько оглаживает скулы и стопорится совсем. Пялится. А дальше? Ну, чего хотел то? Глеб нервно облизывается и закрывает глаза. То ли от тяжести – это правда тяжело – держания их открытыми, то ли уходя от откровенного зрительного контакта. Он склоняется еще ниже и утыкается носом лежащему Бульвару куда-то в щеку. Сейчас сложно пояснять за какие-то действия, поэтому просто – вот так. Вообще не напрягшийся Шатохин даже не удивляется такому повороту. Типа это самое естественное развитие событий, а? Ей-богу, как щенок, ищущий материнской или хозяйской ласки. И философски заключает: а почему нет, если я могу? Не ссы, Глебас, я ж не агрессивный. Я хороший. И горячий. - Потому будь осторожнее. Он шепчет, вероятно, себе самому и приподнимается, на пробу касаясь губами губ Глеба. Даже без уместного сейчас (или все же нет?) сексуального подтекста, скорее из общей разнеженности. Фара неровно выдыхает ему в рот. Что, типа не ожидал? да не пизди. Бульвар чувствует горчащий привкус сигарет, сглаженный чем-то вроде мятной жвачки и тянется лизнуть языком, желая испытать а как оно все вообще. Голубин не вздрагивает от наполненного любопытством жеста и сам отвечает таким же. На удивление, сейчас между ними нет витающей неловкости. Очень удобно не задумываться, а тупо поддаваться неясным вспыхивающим порывам. Не рефлексировать на тему, а правда ли все это нежное дерьмо - случайность по накурке (пьянке?) или оно давно зрело. Они целуются размеренно-медленно, никуда не торопясь и стараясь распробовать друг друга. Умиротворяющее чувство вседозволенности укутывает их, пластично утягивая в эфемерность. Гладить челюсть, шею, затылок Глеба на деле оказывается очень завлекательно. Тот вообще лишился всякой суетливости, став очень уютным и покладистым. Прямо-таки подставляющимся под каждое касание. Это же неплохо? Фара пытается переместиться и лечь ниже (ну реально затекло уже все), плавно перенося опору на локти. Плед сминается, заворачиваясь странной спиралью, когда колено Глеба оказывается между ногами Артема, и он клянется, что даже сквозь одежду чувствует тепло его тела. Особенно в тот момент, когда тот внезапно настойчиво обеими руками тащит его за толстовку на себя. Именно этот почти силовой элемент запускает время в комнате, и они подстраиваются под новую скорость. Кататься по кровати оказывается еще лучше, чем просто лежать на ней. Они сами не замечают, как оба оказываются полностью лежащими на постели – наконец-то! – на боку. А потом и поперек постели. Вот тебе и карусель, бля. Миниатюрные плотные подушки падают на пол, сбивая какую-то звенящую штуковину с тумбы, что отдается гулом в ушах. Голубин первым отрывается от их спонтанной лизни, проигрывая стихийное состязание в объеме легких. Глубоко вдыхает носом. Шатохин сразу же разжимает руки, как бы показывая, что все типа норм и можно (и нужно?) стопнуть все в любой момент. Он почему-то боится – не до загонов, конечно – что сейчас неправильно дернется/схватит/тронет и все полетит по пизде. Что именно все? - Заебись вот так хочу быть с тобой тут. Фара издает этот ебануто-романтичный набор слов, понимая, что попутал с конструкцией предложения, но все равно знает, что был понят правильно. В нем сказывается еще один подкожный принцип - придавать уверенности партнеру. Даже если это Артем, блядь, Шатохин? Но на этом лучше завязывать, а то кто ж знает, что нетрезвый язык может еще спиздануть. Он просто утыкается Бульвару куда-то в челюсть, ощущая зверски сильную потребность в статическом вжимании. Судя по всему, его губы лежат где-то на яремной вене Артема, потому что он чувствует ими ровный гулкий пульс. Такой тесно примыкающий бух-бух-бух отдается в ушах, даруя дополнительную дозу спокойствия. А еще почти выветрившийся, но оставшийся совсем близко к коже запах одеколона. Свежий. Прямо как сам Темыч и вся его мания на fresh-тематику, что вызывает в Глебе смешок и неуклюжий приступ нежности, который реализовывается в легком поцелуе за ухо. Это активирует россыпь непрошенных мурашек по телу, но Бульвар в очередной раз позволяет это. Ему ничего не остается, кроме как продолжать гладить Фару по спине. Это как-то уже слишком? Глеб-ну-что-за-хуйню-ты-начал. Его толстовка ощущается не менее приятно, чем плед под ними. Если внатуре без пизды, то мысль о том, чтобы снять ее, все отчетливее проступает в мозгу. Это уже можно считать предвестником шизы? Или уже послевестником – подсказывает хихикающее одурманенное сознание. - Блядь, и этот с концами съебался! – режуще долетает плохо осознаваемый голос с другого конца квартиры, что заставляет обоих парней вздрогнуть, возвращая в реальность. - Скорее с концом, - глупо шутит Бульвар, слишком резво убирая руки, как запаленный на горяченьком. Не, это реально какой-то переборный пиздец и слава Редкому богу, что оно услышалось. Глеб фыркает, но не может злиться на нелепую развязность. Это на самом деле здорово разряжает обстановку, потому что они оба вроде как протрезвели от ебнутого наваждения. Ну, то есть не совсем отпустило… Но в каком-то смысле точно. Он поднимается с расхуяченного ложе, бывшего идеально застеленным, слегка пошатываясь. Очень странно. В том плане, будто ему вдруг пришлось вынырнуть из морской глубины на землю. Глеба реально как-то бетонило к низу, и он против воли усмехнулся только что рожденному слову. Артем удовлетворенно замечает отсутствие сложного или смущенного ебальника. Все заебись. За-е-бись. Сам то он был постарше и ко многим вещам относился проще, а вот моментально вспыхивающий и сложный Голубин вполне мог бы придумать себе заеб на ровном (или не совсем) месте. - Заебали там тявкать, пойду успокою их. Но тот кажется даже спокойнее обычного, если не приглядываться к тому, как цепко он сжимает запястье одной руки в другой. А может оно и надуманно? А может-может-может – раздражает. Не тот случай. Откуда внутри появилась злость? - Скажи, что я в отрубе. Артем и правда чувствует себя подуставшим. Он вообще сто проц выпал бы из реальности в горизонтальное парение, если б не этот чертов полуночник. Если быть честным, то сейчас его больше заботило то, что начинало отпускать. Неплохо было бы подняться и нарыть хотя бы сигарету с подоконника, но вот прилагать усилия… - Для всех? Голубин ляпает прежде, чем понимает, как это может выглядеть со стороны, и тут же обрывает себя. Тьфу, блять. - А это как повезет. Глухо отзывается Артем и глубоко-глубоко вдыхает, чувствуя какое-то болезненное расширение ребер. Это его решение? Это он должен определять, что дальше? А еще неплохо бы дуть поменьше, судя по накапливающемуся склизко-давящему комку в груди. - Попить захвати ток, лады? Ведь уже неважно, чем все кончится? Глеб не отвечает, потому что у него, кажется, на сегодня слова кончились. Закрывает дверь и понимает, что ему дали зеленый свет? И право выбора самому до кучи. Вот же уебок. Они с Бульваром будто перебрасывались ответственностью за выбор, не желая делать его сами. Проще же скинуть на кого-то последствия и съебать в случае чего? Сука ты, Тем. ** Он возвращается в комнату спустя половину бутылки коньяка, банки колы, нескольких отказов от случайных перепихонов с мутными девицами и пару гостевых затяжек от не менее мутных пацанов. Видит убитого и чересчур умиротворенно спящего Депо, косо свернувшегося в мутировавшую позу эмбриона. Нихуя, оказывается, человек и так может сложиться, ему норм ваще? А, окно открыто. То-то он подумал, хули так холодно, перешагнув порог. Иррационально сильно хочется его обнять, растормошить, поднять с кровати, потанцевать в темноте. И, собственно, он бы так и сделал, не будь это именно Шатохин. Шато-о-охин. Шатохин? О да. Пиздец как. Скрипит зубами и уже знает, что не сможет, именно потому что так хочется. Откуда взялись эти ушатанные обрывочные мысли? С каких это пор принципиальный похуист, берущий от жизни все, очкует? Разъедающие ехидные суждения поднимают в Фаре волну отвращения к себе. Обычно это дерьмо начинает желчно липнуть на третий день марафона, но тут? Он чувствует прогорклую подкатывающую к горлу тошноту и знает, что пора заканчивать. Ресурсы уже не вывозят и физически, не то что морально. Его хватает только на то, чтобы злобно пнуть ни в чем не виноватую хуету, которую они сшибли с тумбочки (самым уебским образом оказавшейся фотографией слащавой парочки в подарочной рамке, ну не смешно ли?). Он вытаскивает злосчастный плед из-под _друга_, чуть цепляясь за его плечо (и удерживаясь от бухого падения тоже). Злоебучая худи скользит и тянет за собой теплое тело, и Глеб отцепляется как ошпаренный. Потому что не знает, как стал бы реагировать на пробуждение? Темыч что-то бормочет во сне, но Фара не различает чего-то членораздельного. Кажется, именно в этот момент он сжимает руки в кулак до побелевших костяшек. Да что ж такое то, сука... Голубин кое-как расстилает плед над Шатохиным, стараясь сделать так, чтобы эта гребаная розовая тряпка утеплила максимум конечностей. Вроде вышло не так плохо, как могло. Како-ой же ты забо-отливый, Глеб. А потом до него доходит: он, блядь, забыл воду. Но понимает, что второй (третий?) раз в эту комнату он прийти (или выйти?) не сможет. Прости. Знать бы ему тогдашнему, сколькo и насколько можно переходить границы, ломать устоявшееся, приближаться, отталкивать, подпускать, отрицать, принимать, снова ломать… Фара матерится сквозь зубы и с усиливающимся давлением в висках съебывает с хаты, скомканно бросив возмущенным корешам тупое – сорян, мужики, дела личные, сами понимаете. Блядь, ничего не было, какого хуя так… Уснуть на заднем в такси кажется одной из самых неправильных вещей, сделанных сегодня, но разбираться с этим ему предстоит уже позже. А потом и еще с чередой образцово тупых решений – ну он же терпит, он же терпит? почему терпит, если может?.. - которые будут ему очень дорого стоить.