Помнить, любить...

Из-за того, что есть смерть, жизнь становится более ценной. ©

      Чонгук стоит столбом и ничего не понимает. Когда всё пошло не так? Почему всё пошло не так, как надо?! Осознанности в происходящем нет ни капли. Только безвольное наблюдение и нежелание принимать действительность. Нет, на самом деле, этого стоило ожидать. Всем было понятно и так, но… Столкнуться с реальностью совсем не то же самое, что воображать даже в своих самых худших кошмарах.       В них, в этих самых жутких сновидениях, Чонгук рыдает навзрыд и не может успокоиться, у него неконтролируемая истерика и мысли о том, что так жить — он не сможет. В действительности же он просто стоит около гроба и бездумно пялится на лежащего в нём человека. Разве что только слёзы сами собой порой катятся по щекам — совершенно непроизвольно. Чонгук бы сказал, что его сердце рвёт на части от горечи, но в настоящем он не ощущает ничего, кроме ужасного, отвратительного диссонанса между мыслями и реальностью. И пустоты. «Как так?..» — Чонгук просто не может осознать, от чего всё кажется просто дурным сном. И его мутит.       Ему хочется выбежать на улицу, упасть, закричать, в конце концов разрыдаться и биться в истерике. Но получается лишь стоять рядом и безучастно наблюдать, как приходят разные люди, чтобы попрощаться. «Попрощаться», — ужасающая правда настигает в тот самый момент, когда он осознаёт хотя бы тот факт, что ему придётся навсегда теперь попрощаться с Чимином. Что он больше его никогда не увидит. Не услышит. Не засмеётся с ним вместе и не забурчит от какого-нибудь до невозможности грустного и дурацкого фильма, над которым Чимин бы обязательно потом ревел, потому что грустно и жалко. Чонгук теперь больше не сможет быть вместе с Чимином. Ну или хотя бы знать, что тот где-то здесь. Рядом.       Он вспоминает. Вспоминает, как они когда-то, будто бы не в этой жизни, болтали обо всём на свете, сидя на маленькой кухне, и пили чай. На самом деле очень дурацкий и не слишком вкусный чай, но это почему-то кажется не таким важным — таким несущественным по сравнению со всем остальным. Важным кажется как раз тот факт, что они были. Были. «Были...» — как самый худший кошмар, который мог только произойти с ними в реальности.       На самом деле Чонгуку стоило ожидать такой развязки. В конце концов, Чимин был болен. Болен настолько, что ему едва ли оставалось жить ещё с десяток лет. Врачи же прогнозировали и того меньше — не больше года-двух. И это было ужасно. Ужаснее, что Чимин всегда старался успокоить и посмеяться — он-то ещё поживёт своё. Но никто не способен прожить две жизни. Жизнь вообще имеет свойство заканчиваться смертью. Неприложное правило, которое одно на всех. Но и это осознание не облегчает скорбь. Лишь только усугубляет, заставляя задумываться — а есть ли что-то после? И если да, то получается вся суть в этом бесконечном посмертии, и они, живые, всего-навсего гости в этом мире, а умершие уже давно дома? Чонгуку хотелось бы верить, что да. Что там — где-то за гранью — есть лучший мир, в котором всё гораздо, гораздо лучше, чём здесь. Он бы хотел в это верить. Но пока что получается с трудом.       Чонгук устало, будто бы он уже давно мёртв внутри, качает головой и бесцветно усмехается. В голове не то чтобы много мыслей. С другой же стороны, их настолько много, что нет никакой возможности сосредоточиться на чём-то одном.       И вот всё-таки Чонгук стоит в комнате с задрапированными зеркалами. Вокруг шепчутся люди, говорят об ужасающей потере. Ведь это неправильно, когда родители хоронят своих детей. И Чонгук им особенно сочувствует. Вот только словно никто не понимает его — и его вообще-то тоже — горя. Будто бы есть только горе родителей. Но вот незадача: у Чонгука не меньше других болит сердце и разрывается в клочья душа. И пусть это эгоистично, но утрата есть утрата — она для всех одинаковая и большая, если из твоей жизни уходит самый дорогой, самый ценный человек, ближе которого нет никого.       В поминальном доме он последний раз целует Чимина в лоб, прислоняясь затем к нему своим. Зажмуривается и прерывисто выдыхает. Нужно отойти, но сил уже, кажется, давно не осталось ровным счётом никаких.       Чонгук словно зомби медленно идёт по дорожке, ведущей к кладбищу со всеми родственниками, которые здесь собрались. И вот лучше бы не при таких обстоятельствах. Сейчас оно, кладбище, ему уже не чудится таким ужасающим и пугающим. Оно совершенно не навевает уныния и холода. Пожалуй, даже наоборот. Оно кажется ему самым тихим и умиротворённым местом. Таким, где душа Чимина наконец-то сможет обрести последний покой. Которого не было в последние месяцы его едва ли жизни.       Чонгук несёт дурацкий венок. Как будто это что-то значило бы. Этим венком невозможно выразить всё то, что творится сейчас в его душе. Постепенно накатывает злость — на себя, на Чимина, на судьбу, на болезнь, на врачей, на медицину, на прогресс, на мир в целом и в частности — на всё на свете. Он не хочет так! Так не должно было быть! И почему из всех, именно Чимин?! Что такого он сделал этому миру, что потребовалось забирать именно его? Чонгук с силой закусывает губу так, что становится больно. Но не настолько, чтобы перекрыть осознание собственной бесполезности. А глаза наконец-то щиплет от слёз. От действительно осознанных слёз, пусть и гнева. Чонгук глубоко вздыхает, стараясь успокоиться, но получается до глупого ужасно. Это нисколько не помогает, а лишь ещё больше усугубляет положение, потому что вырывается не то стон, не то слишком громкий вздох. И он задирает голову вверх, запрокидывая её назад, не видя чистого, синего и высокого неба и словно желая, чтобы слёзы закатились обратно — но так не получится.       Чонгук не может сказать точно, на что в самом деле он злится. Но всё кажется абсолютно несправедливым. «Будто бы жизнь хоть когда-нибудь была справедливой», — хмыкает он между делом, пока кладбищенские служащие примеряются, как опустить гроб. Где-то здесь Чонгук осознаёт, что буквально полчаса назад он действительно видел Чимина в самый свой последний раз. Ему вдруг хочется крикнуть, чтобы работники остановились, перестали, чтобы он смог ещё раз хотя бы посмотреть на того, кто подарил ему целый новый мир. Что это какая-то дурацкая шутка и совсем не смешная. Но некоторое осознание безысходности его отрезвляет. От него Чонгука тут же охватывает ужас и паника, а глаза расширяются до невообразимых размеров. Неужели всё и правда случилось так, как случилось? Он всё ещё пытается отрицать очевидное, но с каждой секундой его мутит всё больше и больше, и хочется выблевать внутренности прямо здесь как есть. Этот страх подкатывает омерзительным комом к горлу откуда-то изнутри и никак не хочет сдвигаться с места, не давая себя проглотить. Чонгуку даже начинает казаться, что он вот-вот задохнётся, и сиплое дыхание никак не спасает.       К тому моменту, когда гроб начинают забрасывать землёй, Чонгук пытается успокоить себя мыслью, что все они когда-нибудь окажутся «там». Но помогает плохо. Если не сказать, что, пожалуй, не срабатывает вообще. Он уже давно хлюпает носом и поджимает солёные от слёз губы, даже не обращая на это внимания. Без толку. Торг с самим собой — весьма дерьмовое занятие, и кажется, что оно того не стоит. Ему хочется закричать куда-то в небо, далёкую и ясную пустоту, которая вряд ли вообще когда-либо откликалась на его мольбы. Теперь оно тоже останется безучастным, но желание на то и желание, чтобы быть нередко иррациональным. Чонгук думает, что хочет выторговать у бога, чёрта или хрен его знает кого жизнь Чимина. Вернуться назад и продать себя вместо него, лишь бы тот жил. Да только время вспять не повернёшь: прошлое имеет такое дерьмовое свойство оставаться глухим и не исправляться ни черта. Так что даже такой малости Чонгуку недоступно.       Его прорывает, когда он возвращается домой. Его колотит и трясёт. Даже слёз уже не хватает, он просто хватает воздух ртом, лишь бы самому не задохнуться от того, как больно и страшно стискивает грудную клетку — так, что не продохнуть, не вырваться.       Нет ничего хуже, чём хоронить любимого человека, который не успел прожить и тридцати лет, не говоря уже про всю жизнь.       Чонгук беззвучно воет, сидя в тёмном и узком коридоре, жмуря красные, слезящиеся глаза, кусая губы до крови, задыхаясь от истеричных всхлипов и сжимаясь на холодном полу в маленький комочек, чтобы стать как можно меньше. А ещё лучше, чтобы вообще исчезнуть. Испариться из этого места, чтобы _не_быть_ так же, как и Чимин.       Он захлёбывается истерикой, только сейчас в полной мере понимая, что дороги назад нет как не было никогда. Теперь эта квартира так и останется тёмной, мрачной, источающей холод и замогильную тишину. В соответствии с тем, во что превратились душа и внутренности Чонгука после смерти Чимина.       «Чимина...» Самого дорогого, кто у него когда-либо был.       «Чимина...» Самого ценного человека, который существовал в его жизни.       «Чимина...» Самого важного и любимого всей душой, не то что сердцем.       Эту дыру в нём, пожалуй, уже никогда и ничем невозможно будет закрыть и утолить.