Крылья в комплект не входят

       Хочу сегодня выговориться. Не то, чтобы мне хреново, или что меня мучает совесть, нет. Просто когда-то нужно признаться себе в том, что все это, действительно, случилось со мной. И лучше сделать это сейчас, когда с земли сошел снег, обнажив черную землю, готовую выпустить на волю свежие зеленые ростки. Это уже само по себе кажется мне символичным, к тому же, я держу в руках открытку, которую нашел днем в своем почтовом ящике…       Итак. Прошлой осенью мы с супругой решили поехать в Париж. До сих пор не понимаю, как ей удалось уговорить меня на эту авантюру. В свои двадцать семь, на тот момент, я еще ни разу не летал на самолетах, и стальные птицы пугали меня так же, как морские корабли. Однажды мне довелось плыть на одном из этих прогулочных чудищ, которое всю дорогу пыталось в буквальном смысле размазать меня по палубе. Отсутствие твердой почвы под ногами для меня всегда было чем-то противоестественным, и если плавать я еще хоть как-то умел, то крылья изначально не входили в мою комплектацию, а без них, понятно, можно лететь только в одном направлении – вниз и с ускорением.       Алена еще до посадки в самолет уже находилась на седьмом небе от счастья. В принципе, можно было понять: еще бы – Париж! Хотя, по правде сказать, ее сумасшедшего восторга я не разделял. Ну, Париж, столица Франции и красоты, Эйфелева башня там, Триумфальная арка, Лувр… Здорово, конечно. Но, в целом, я был вполне готов прожить и без этого. Так что, пока моя благоверная заливалась соловьем, я, как любой уважающий себя мужчина, заправлялся перед полетом неразбавленным виски, и, надо сказать, неплохо в этом преуспел. Когда мое тело погрузили в самолет, мне было уже глубоко безразлично, что находится у меня под ногами, потому что самих ног я и не чувствовал. Очнулся я только тогда, когда самолет заходил на посадку в аэропорту Парижа, немного пьяный, немного опухший, но довольный, как слон, что пережил первый свой воздушный рейс.       Париж встретил нас мерцанием миллиона огней под проливным дождем. Калейдоскопические пейзажи за окном автомобиля напоминали кадры из постфутуристических фильмов, и их длинная череда заворожила меня. Многообразие эпохальных архитектурных изысков на пути гармонично сочеталось с элементами современной повседневности. Я протрезвел окончательно, испытывая растущее в груди волнение перед открывшимся мне величием этого уголка Европы. И с каждым минувшим километром дороги до отеля я смотрел на улицы, дома, тротуары, мосты... и тонул в восхищении, захлебываясь, понимая, чувствуя всем сердцем, что безоглядно влюбился в этот волшебный город...       Заселились мы в небольшой уютный номер с видом на скромную улочку. Компактная двуспальная кровать, стеклянный журнальный стол, отдраенный до состояния невесомой прозрачности, на окнах тяжелые портьеры цвета индиго и мерцающий в свете прикроватных светильников белоснежный тюль. Финальным штрихом к созданной обстановке безмятежного покоя был дубовый бар, в котором уживались виски, ром, кальвадос, несколько бутылок французского вина и русская водка. Короче говоря, все это в точности соответствовало нашим ожиданиям и не могло нам не понравиться. Мы не были искушенными туристами, за границу приехали впервые, и все нам было хорошо и удобно.       Обернувшись в необъятные махровые полотенца после душа, мы устроились на постели, разлив по бокалам рубиновое вино. Наконец-то, после долгой вереницы рабочих будней, я ощущал полное погружение в атмосферу отдыха. Смена обстановки всегда оказывалась мне на пользу, как бы я ни убеждал себя в собственной чрезмерной ответственности за каждый дюйм сопутствующего быта. В этом плане Аленка была проще. Я всегда дивился ее способности переключиться на другую тему буквально по щелчку. Она отдавалась перемене обстоятельств легко и, как-то даже радостно, вне зависимости от перспектив.       Наверное, стоит упомянуть о том, что на момент нашего путешествия, мы были женаты пять лет, частично громких в период притирки, частично счастливых от бурной нежности и страсти. Мы старались проживать каждый наш день, не пренебрегая личными интересами, питая друг друга взаимным уважением и заботой. Но к шагу оформить визы нас подвела простая напасть, подстерегающая, рано или поздно, большинство пар. А именно - спад уровней адреналина, серотонина, дофамина и прочих гормонов в крови, случающийся от усталости, замыливания ценностей и блуждания по замкнутому кругу нереализованных надежд в соотношении с потерянным временем.       Алена была ровно на два года моложе меня: мы даже дни рождения, обычно, праздновали вместе. В банальной гонке за карьерой она уже умудрилась изрядно подпортить себе здоровье, что сказалось на ее фертильности, хоть и не фатально, но все же придав нашему союзу определенный оттенок драматизма. Не сказал бы, что я без ума хотел поскорее стать отцом, но страх не стать им вообще посещал меня с завидной частотой. Вкупе все эти обстоятельства удручали нас, накладывая отпечатки якобы недосказанности, кажущейся неискренности. Я-то за себя могу сказать, что всегда был откровенен в наших отношениях, но за жену ручаться бы не стал. Женщины есть женщины, и их тонкую душевную организацию, порой, бывает не понять.       Каждую ночь, ложась в постель, я обнимал Алену и шептал ей в волосы: "Я люблю тебя", на что она тесно прижималась ко мне и отвечала: "И я тебя". Это был необходимый нам обоим ритуал. Ведь всегда важно знать, что ты находишься в тепле и безопасности. И тот день, когда мы в полной обволакивающей тишине парижской гостиницы, не смогли устоять перед одолевающей нас дремой, не стал исключением.       Проснулись мы довольно рано, с улицы веяло озоном и ароматом свежего хлеба из пекарни, что находилась через дорогу от нас. Несмотря на то, что небо по-прежнему было затянуто серой пеленой, а асфальт на проезжей части еще не просох от ночного ливня, погода была комфортной и располагала к прогулке.       Район, в котором мы обосновались, в утренние часы субботы был немноголюден и чист, словно только что изготовленный макет. Изредка сверху слышался легкий стук открываемых окон, единичные жители ленно выбирались из подъездов домов. Открытый цветочный киоск благоухал запахами роз и гардений, пробуждая душу и одновременно наполняя ее невнятным абстрактным томлением. Неудивительно, что с Францией связывают красоту и утонченность, изысканность и чувственность - в этих нескольких минутах от одной двери до другой и того, и пятого, и десятого было с лихвой.       - А ты же знаешь, что мы находимся недалеко от "Парк де Пренс"? - вытащила меня из приятных раздумий Алена. Мы стояли возле Памятника прав человека, уже немного уставшие.       - Да, пожалуй, - ответил я, прикидывая, сколько до него идти пешком.       - Осилим? - она озорно взглянула на меня.       - Почему бы и нет? - принял вызов я, предчувствуя, чем может обернуться к утру такой пеший марафон.       "Парк де Пренс", обитель одного из сильнейших футбольных клубов "Пари Сен Жермен", не мог выпасть из перечня достопримечательностей, у которых мы планировали отметиться. Наше семейное увлечение футболом было одной из немногих оставшихся круглогодичных отдушин. Почти каждый мальчишка в детстве хотя бы раз мечтал о том, чтобы гонять мяч на лучших стадионах мира, и почти каждая девушка хотя бы раз в жизни мечтала выйти замуж за знаменитого спортсмена. Но мечты остаются в прошлом, а в настоящем миллионы людей регулярно занимают свои места у экранов телевизоров и смотрят яркие спортивные шоу, следят за трансфером игроков, делают ставки и занимаются прочими, в общем-то, бесполезными вещами, которые доставляют им удовольствие, и лишь изредка ощущают привкус разочарования. По разным причинам, как правило, не заслуживающим серьезного внимания.       По пути к стадиону мы зашли в кафе, подкрепились потрясающими мясными рулетиками и немного отдохнули. Прошли вдоль набережной Гренель и перешли Сену по мосту Мирабо. Вдалеке, где-то за Булонским лесом повисли свинцовые тучи, и мы чуть ускорили шаг, чтобы успеть добраться к цели до грозы. Минут через двадцать впереди показалось серое сооружение, напоминающее гигантский космический корабль. Зрелище оказалось не таким впечатляющим, как мы того ожидали. Во-первых, почти вплотную к комплексу "Парк де Пренс", который мы узнали по фото, громоздился "Стад Жан Буэн", архитектурно куда более изысканный, а во-вторых, создавалось впечатление, что эти два средоточия футбольных прелестей были втиснуты в объятия частых жилых застроек. Очертив круги почета около обоих стадионов, мы заняли столик в открытом кафе напротив, заказали кофе с плюшками и стали перебирать в телефонах десятки сделанных сегодня фотографий.       Я никогда раньше не испытывал благоговейного трепета перед знаменитостями. Может быть, конечно, потому что не оказывался с ними рядом, не знаю. Зато Алена постоянно купалась в звездной пыли. То она взахлеб дышала музыкантами, то денно и ночно пересматривала фильмы, разглядывая актеров, а в последние несколько месяцев неистовствовала в отношении футболистов.       Поэтому, листая картинки в телефоне, я краем глаза видел, с каким неспокойным ожиданием поглядывает она в сторону "Парк де Пренс".       - Думаешь, выбегут сейчас автографы раздавать? - пошутил я, но жена только отмахнулась.       - А вдруг? - ехидно ответила она. Но вскоре ей пришлось признать несостоятельность своей затеи, и мы решили вернуться в отель.       Время близилось к ужину, и Алена моя сказала, что ей нехорошо. Она не стала есть, горячая и слабая легла в постель, напившись воды, и уснула. Я караулил ее, сколько мог, потягивая ром под мерное бурчание французского телевидения, но она спала тихо и спокойно, и я, в конце концов, тоже отключился.       Наутро температура все еще держалась, и это было обидно. Заболеть на второй день отпуска - это Алена умела хорошо и практиковала буквально через раз! Она проглотила пару разномастных таблеток и настояла на том, чтобы я не менял планов и один шел осваивать намеченный путь. Раздосадованный сложившейся ситуацией, я пообещал слать фотографии и, покинув номер, двинулся вниз по улице.       В тот день беззаботно светило солнышко, а прозрачный воздух был наполнен запахами увядающих, но еще не опавших листьев. Яркие разноцветные кроны деревьев, растущих вдоль бульваров, радовали глаз. Я отметился у великого Собора Парижской Богоматери, пешком дошел до Люксембургского сада, полюбовался его просторами, каштановыми аллеями и королевскими скульптурами, хоть у меня и не хватило терпения обойти все заслуживающие внимания объекты на его территории. А потом я открыл в телефоне карту Парижа, покрутил ее вправо, влево... и принял решение изменить маршрут в пользу района Булонь-Бийанкур. Почему? Честно скажу, ткнул наугад. Добрался я на метро, очень быстро, огляделся по сторонам и пошел куда глаза глядят.       Пока ехал в метро, успел прочитать, что это местечко в пригороде нынче является, наряду с Дефансом, бизнес-центром Парижского округа. Но, в отличие от последнего, не славится столь прогрессивной архитектурой. Бледные безликие здания-коробки соседствовали с уютными кирпичными домами и домиками различной этажности. Характерные узкие живые дороги с односторонним движением, вдоль которых тянулись вереницы припаркованных машин, сменялись либо довольно широкими проспектами, либо совершенно пустынными камерными кварталами. В одном из таких тихих переулков и нагнал меня лихой парень на мопеде, благо, чудом не задел, резко обогнув меня и проносясь мимо. Впрочем, этого мне хватило, чтобы отпрыгнуть в сторону от неожиданности, налететь лодыжкой на выступ крыльца и эффектно приземлиться на тротуар под визг тормозов за спиной.       Я хотел подняться на ноги, но это оказалось больно. Правая штанина джинсов была разодрана на колене, а из полученной ссадины сочилась кровь. Коленная чашечка ныла. Все, что я смог сделать в первые несколько секунд - это присесть на ступеньку лестницы у входа в подъезд дома. От пережитого эпизода сердце стучало, как сумасшедшее, и в глазах было мутно. Со стороны, похоже, я выглядел отвратительно и жалко, потому что водитель остановившейся машины мгновенно оказался рядом со мной, опустился на корточки напротив и схватил меня за щеки, пытаясь поймать мой взгляд. Я постарался восстановить сбившееся дыхание и посмотрел на мужчину, собираясь сказать, что со мной все в порядке, но слова застряли в горле, а обрывки фраз на испанском языке, доносившиеся до меня сквозь густую пелену, застлавшую мне уши, повисли в воздухе, когда я узнал его. На меня в упор смотрел Эдинсон Кавани, форвард клуба "Пари Сен Жермен".       Я уже упоминал выше о том, что всегда ровно относился к звездам, но этот случай застал меня врасплох, и я тогда был сразу же готов откреститься ото всего, чем жил раньше. Я никогда в жизни не видел таких прекрасных внешне людей! На экране, на фотографиях в интернете Кавани выглядел, бесспорно, отлично, как и все популярные личности. Удачно пойманные моменты, выгодные ракурсы, безукоризненные движения на поле... все это составляло его совокупный образ. Но в реальности он превосходил все возможные и невозможные представления о красоте. За доли секунды я оказался распластанным на дне его зрачков. Я не то что не понял его испанскую речь, хотя, в силу своей профессии, владел испанским вполне сносно, я и родной-то язык забыл напрочь. Обеспокоенный моим молчанием, Кавани переключил свое внимание на мое рваное колено, бегло ощупал его и подытожил: "Тебе нужно к врачу, парень".       Тут я окончательно стушевался от его приятного заботливого голоса и не придумал ничего лучше, чем притвориться, что я не узнал его.       - Спасибо большое, - сказал я, наконец, - ты не мог бы подсказать мне, как добраться до ближайшего медпункта?       - Я даже отвезу тебя, - ответил он тоном, не терпящим возражений, и подставил плечо для того, чтобы я мог на него опереться, поднимаясь на ноги. На нем была черная куртка из мягкой кожи, пропитанной невероятным ориентальным ароматом, в котором мне захотелось задохнуться. От напавшего на меня притяжения к этому человеку мне было так неловко, что возникло подозрение, не приложился ли я к тротуару, помимо колена, еще и головой.       - Спасибо, спасибо, - бормотал я, пока Кавани вел меня до двери своего глянцевого черного седана, за которым уже успел вырасти хвост из нескольких автомобилей. Устроившись на переднем сидении, я подумал, что нужно позвонить или хотя бы написать жене, но впорхнувший в салон Эдинсон перебил мои намерения. "Он даже в машину садится по-спортивному ловко!" - с какой-то неуместной досадой подумалось мне. Чертов футболист являл собой само совершенство, затмив и улыбчивое полуденное солнце, и благородное очарование маленькой улочки, и прочий парижский антураж. Я, конечно, не был увальнем, и, вообще, природа довольно щедро одарила меня внешне: физиономией я вышел весьма смазлив (факт объективный, но для меня не слишком радостный), ростом не обделен, сложением умеренно строен и несколько худощав. Все это венчалось пикантной изюминкой, доставленной с глубин армянских корней моей родословной. В сочетании со своей романтической деятельностью в области лингвистики, среди женщин я, безусловно, пользовался популярностью, так что комплексам взяться было неоткуда. Но, глядя на Кавани, я как-то сразу ощущал, что проигрываю ему во всем. Он обладал неким внутренним магнетизмом, изяществом, сочетанным с брутальностью. Это бросалось в глаза с первой секунды, а далее впечатления только набирали обороты.       - Ты турист? - спросил Кавани, плавно трогаясь с места.       - Да, второй день как приехали, - невольно вздохнул я.       - Не один? - он мельком взглянул на меня, приподняв бровь.       - С женой, - кивнул я и добавил, - приболела она сегодня, вот я и оказался без присмотра.       - Придется, тогда, мне о тебе позаботиться, - засмеялся он, - начнем с визита к травматологу, есть у меня один знакомый, как раз недалеко отсюда живет, - и хитро прищурился, не отрывая взгляда от дороги. Видимо, ждал, когда я проколюсь и сознаюсь, что идентифицировал своего гида. Я упрямиться не стал и, на удивление, пафосно протянул:       - Ээээдинсон Каваааани! Боже мой, какое стечение обстоятельств!!       - А я уж было понадеялся, что останусь инкогнито, - пошутил он, - ну что ж, мое имя ты озвучил, теперь озвучь свое.       - Сеймур.       - Приятно познакомиться, Сеймур, и добро пожаловать! Рассказывай, откуда ты? Твой испанский хорош, но ты явно не его носитель...       - Россия, - начал было я, но Кавани тут же меня перебил с нескрываемым восторгом воскликнув:       - О! Россия восхитительна! Я так не хотел уезжать!       - Правда? Это очень приятно слышать!..       Пока мы рассыпались в любезностях, автомобиль неспешно двигался вперед, и вскоре мы остановились возле симпатичного таунхауса с голубым фасадом и множеством цветочных горшков с различного вида растительностью вдоль лицевой стены.       Выбравшись из салона, ковыляя, как старый дед, я присоединился к Эдинсону, который подождал меня, и вместе мы обогнули угол дома. На наш стук дверь открыл бородатый мужчина средних лет и возопил по-испански с изрядным акцентом:       - Какие люди, Эди, мой дорогой!!!       После теплого обмена приветствиями Кавани представил меня: "Сеймур, мой друг из России", отчего я смутился. Мы вошли в парадную, разулись, хозяин пригласил нас пройти в гостиную и сразу же налил мне полстакана водки, чем вызвал с моей стороны добродушный смешок. Жю (странное, конечно, сокращение для мужского имени) тоже довольно расплылся:       - Ну, наконец-то, сеньор изволил улыбаться!       Он плеснул также и себе, только раз в пять меньше, вопросительно посмотрел на Кавани, махнул рукой и поднял бокал, как бы, в мою честь.       Потом он попросил меня спустить несчастные джинсы с ноги, усадил на диван и шустро произвел несколько тестирующих маневров с моим суставом. Обращаясь к Кавани так, будто я являлся его собственностью, он деловито сообщил, что ничего кроме ушиба здесь быть не может, но место болезненное и беспокоить может еще довольно долго. Антисептик. Тонкая повязка. Холод. И еще полстакана водки.       До машины я дошел сам, ободренный положительным медицинским заключением. И опять повременил с тем, чтобы позвонить Алене. С Кавани было так легко, что мне сразу и в голову не пришло вызвать такси. Потом, конечно, спохватился... Я бы с удовольствием никуда не уезжал и еще какое-то время провел бы рядом с этим человеком. Пока бы я ему не надоел. Пока бы он меня не прогнал. Настолько он был мне приятен. Но я, все же, был человеком воспитанным и также понимал, что Эдинсон тратит на меня свое драгоценное личное время, к тому же, делает это явно из вежливости, хоть и ведет себя непринужденно и дружелюбно.       Поэтому, как бы мне ни хотелось остаться, я нашел в себе силы поблагодарить Кавани за участие и спросил, как можно вызвать такси. Но, прежде чем он мне успел ответить, я, машинально потянувшись к заднему карману за бумажником, его там не обнаружил. Заметив перемену в выражении моего лица, Эдинсон сразу понял, что случилось.       - Погоди, - торопливо сказал он, - я сбегаю к Жю, наверное, ты там его выронил, когда он тебя смотрел.       - Точно! - согласился я, но меня уже осенила другая догадка, что неспроста меня напугал лихач на мопеде, это был просто повод, чтобы меня обчистить. Вероятно, так оно и оказалось, я не мог быть столь рассеянным, чтобы просто обронить бумажник и не заметить этого. Кавани вернулся ни с чем и развел руками.       - Мне очень жаль, что так получилось! - сказал он с сочувствием, - Давай тогда я сам отвезу тебя в отель.       Я расстроено покачал головой и воскликнул:       - Надо же, какой я неудачник! - и прибавил, - Тебя не затруднит? Правда?       - Конечно, нет, я же пообещал позаботиться о тебе, и слово свое сдержу. Не каждый день мне под колеса падают русские парни, тем более, такие...- он вдруг запнулся, затем похлопал меня по плечу и улыбнулся своей добрейшей, лучезарной улыбкой.       Следующие минут десять я боролся с любопытством в отношении того, что имел в виду Кавани после слова "такие", и победу таки одержал. Наша ладная беседа несла светский характер. Я узнал, что Эдинсон собирался провести день-другой в доме на побережье Нормандии и, как раз по пути, в буквальном смысле наткнулся на меня. Я, в свою очередь, поведал о том, что мы с Аленой приехали всего на четыре дня, второй из которых стал стоковой ямой для целой грозди событий. Кавани тут же заметил, что при должном подходе из этой грозди может получиться прекрасное вино, и стоковая яма тогда станет хрустальным бокалом. Говорил он замечательно! Искренне, эмоционально, местами, как будто, с едкой горчинкой, но слушать его было одно удовольствие! А смотреть на него я стеснялся - слишком уж он был хорош собой.       Тем временем, на границе с седьмым округом Парижа судьба подкараулила меня и подкинула очередной сюрприз. Нас остановил полицейский и сообщил, что центр города закрыт для въезда из-за вспыхнувших массовых народных волнений. Я забеспокоился, в первую очередь, из-за того, что мы с Аленой оказались отрезаны друг от друга. Мне пришлось позвонить ей и в общих чертах обрисовать сложившуюся ситуацию. Об Эдинсоне Кавани я предпочел пока умолчать. Узнав, что Алена чувствует себя значительно лучше, и что вблизи отеля обстановка спокойная, я испытал огромное облегчение. На вопрос, что я собираюсь делать дальше, я точно ответить не мог и стал искусственно растягивать разговор, боясь, что вот сейчас-то Кавани и оставит меня одного. Тот жестом показал мне, чтобы я поторопился, так как оставаться на этом месте дальше было нежелательно. Я попрощался с женой и сбросил вызов.       Эдинсон резко дал по газам, ушел на разворот и припарковался на соседней улице. Момент был совершенно идиотским! Я, руссо туристо, с травмированной ногой, без копейки денег и возможности добраться до места назначения, сидел рядом с одним из самых крутых футболистов мира, взявшим на себя роль моего опекуна. Мне было ужасно стыдно за свою неудачливость, и я совсем поник. Кавани установил в авто режим паркинга и повернулся ко мне, посмотрел на меня несколько недоуменно и растерянно. Я же, хоть и считал себя воспитанным молодым человеком, в эту минуту поступил, наверное, по-хамски и отвернулся, притворившись, что рассматриваю ярко-желтую стену ближайшего дома.       Наверное, у них, латиносов, тактильные контакты - в порядке вещей, но тогда я оцепенел от того, что Эдинсон положил ладонь на мою руку и сжал ее со словами:       - Не вешай нос, Сеймур, клянусь, это не я подстроил!       Я посмотрел на него, но ничего не сказал.       - Раз уж так все вышло, и неизвестно, сколько продлится ограничение на въезд, поехали со мной, я тебя приглашаю, угощаю, катаю и отказ не принимаю!       Его глаза смотрели так тепло и пронзительно учтиво, что я сразу согласился. А что еще мне оставалось делать? Это была официальная версия моего решения. На самом же деле, я был готов выскочить тотчас же на мостовую и петь и плясать от радости.       Мы поехали на запад по тринадцатой автомагистрали сквозь широчайшие, еще зеленые, просторы французской земли, минуя многочисленные поля для игры в гольф, складские помещения и супермаркеты. По пути Эдинсон изложил мне часть своих планов, и я даже заерзал на месте в предвкушении. Он собирался заехать в отличный, по его словам, супермаркет в Довиле, излюбленном курорте столичной знати ("Знаешь, какой там прекрасный песчаный пляж!"), закупиться элитным алкоголем ("Ты должен попробовать тот самый кальвадос.!"), проехать по побережью Нормандии ("...отвесные скалы и широкие пологие берега...") и провести остаток времени на атмосферной вилле с видом на Ла-Манш ("Ты точно не пожалеешь!"). Куда бы мне пожалеть! Я и мечтать о таком не мог! Еще утром меня измучили угрызения совести, что я собирался предаться радостям жизни в отсутствие супруги. Но устоять перед харизмой и обаянием Эдинсона Кавани... было невозможно. По крайней мере, я не смог!       Так, втайне от себя, спустя несколько часов после знакомства со звездой футбола, я стал его ведомым. Ну, а кто бы не стал? Кому бы из простых смертных не польстило столько эксклюзивного внимания? Да, быть может, это выглядит как оправдание, и, в большей степени, это оправдание тому, что с тех пор, как я согласился на эту великолепную авантюру, меня ни на секунду не посетило чувство вины.       По пути Эдинсон несколько раз сворачивал с трассы, проезжая через близлежащие населенные пункты, чтобы показать мне обустройство провинции. Больше всего меня восхитил отрезок дороги от Леса Лонд-Руврей до Тутенвиля. Это было райское место, где среди диких, нетронутых человеком лугов, стоило лишь немного проехать вглубь, возникали, как оазисы, небольшие коммуны с ухоженными игрушечными участками, с фонариками и сказочными домиками, точно такими, как рисуют на открытках, с изумительными живыми изгородями и миниатюрными клумбами, завораживающими буйством осенних красок.       Мы почти подъехали к Довилю через два часа, несмотря на неспешную езду по деревенским улочкам. Кавани любил полихачить там, где того допускал скоростной режим. Солнце уже близилось к закату, но сумерки еще не настали. Притормозив вскоре у таблички с надписью "CALVADOS EXPERIENCE", Эдинсон пояснил:       - Это, что называется, дом-музей кальвадоса, здесь можно поучаствовать в экскурсии, продегустировать что-нибудь... туристы любят это, но мы туда не пойдем даже за покупками. А вот дальше... - он снова ускорился, - будет место, которое я очень ценю. Надеюсь, ты пьешь кальвадос?       Я тихонько хмыкнул, что было расценено, видимо, как отрицательный ответ.       - На самом деле, совершенно неважно, пил ли ты его до сего момента, если ты не пил ЭТОТ кальвадос! - подытожил Эдинсон.       - Да с радостью! - поспешил заверить его я.       Мы немного проехали вперед по двухполосной дороге, миновали небольшую католическую церковь по левую сторону от нас, снова попали в узкий коридор из деревьев и, спустя минуту, свернули налево. "Calvados Christian Drouin" - успел прочитать я на скромном зеленом указателе перед тем, как перед нами открылся вид на своеобразный вылощенный городок с аккуратными фахверковыми постройками и прочей старинной хозяйственной атрибутикой.       Здесь мы остановились и, после недолгой прогулки по ровнейшим грунтовым дорожкам, зашли в одно из помещений. Кавани поздоровался с персоналом как со старыми знакомыми, выбирал недолго, расплатился щедро, и мы отправились обратно. Я ощущал себя неким бестолковым приложением рядом с Кавани, что, конечно, было неудивительно, но никакого повода к этому он не давал. Пакет с бутылками отправился на заднее сиденье, а мы выехали на дорогу. И словно прочитав мои мысли, Эдинсон снова заговорил первым:       - Я не слишком пугаю тебя, Сеймур? Сам не знаю, с чего бы, но твое внезапное появление вдохновило меня... на приключения. Как будто мы давно знакомы, что ли... А твоя жена, надеюсь, не сильно рассердится, когда узнает о таком спонтанном побеге?       - Я об этом и не подумал, - я развел руками, - так что, мне тоже остается только надеяться.       - Не волнуйся, все-таки сейчас очень просто находиться на связи! А завтра я верну тебя прямо в руки супруги.       - Ты прав, я не вполне расслаблен. Но уверен, твой хваленый кальвадос сделает свое дело.       Эдинсон фыркнул:       - Ты можешь начать согреваться прямо сейчас, иначе еще полчаса молчания, и у меня начнется паранойя неясного генеза. Я решу, что ты террорист и хочешь взять меня в заложники. Или что я маньяк и хочу похитить тебя. Или что мы, как Бонни и Клайд, едем на дело.       - Ну и больная же у тебя фантазия! - я не смог сдержать до неприличия громкого хохота, а когда отсмеялся, сказал, - я бы предпочел нечто более банальное. Давай на этом и остановимся пока, а пить без тебя я не собираюсь.       Через некоторое время впереди я увидел внушительного вида здание со стеклянным фасадом и вывеской "Carrefour". Эдинсон заехал на парковку и занял место недалеко от центрального входа.       Я отметил, что боль в моем колене уже перестала быть интенсивной, и это не могло не радовать.       "Я в Довиле, Ален", - на ходу написал я в WhatsApp. Две галочки рядом с сообщением уведомили меня о том, что оно доставлено.       "Я с Эдинсоном Кавани", - смайл, имитирующий персонажа с картины Мунка.       "Батарея разряжена", - ответил мне телефон.       "Ничего не спрашивай, вернусь - расскажу! Целую!" - сердечко.       "Выключение..." - надпись на экране моего мобильного. И с некоторым сожалением я отправил телефон в карман.       Мы закупились продуктами, среди которых были сыр, овощи, фрукты и орехи.       - Это все на потом, - сказал Эдинсон, - а сейчас перекусим на пляже.       Ясное дело, октябрь во Франции - далеко не пляжный сезон, что нисколько не умаляло красоты и величия известного пролива Ла-Манш. Приближающееся к линии горизонта солнце ласкало своими оранжево-золотыми лучами водную гладь. Платиновый, местами с рыжиной, песчаный берег, поражал своими масштабами на всем своем протяжении. В отличие от пустынного пляжа, на построенном с размахом деревянном променаде было довольно многолюдно. Несколько молодых ребят узнали футболиста и подбежали к нам за автографами. Эдинсон раздал свои подписи желающим, сфотографировался с ними и повел меня дальше за собой. Кафе, которое он выбрал, было непримечательным и находилось несколько поодаль от скопления людей. Готовые блюда принесли быстро, и засиживаться там мы не стали, нужно было добраться до виллы засветло. И все же, ограничение во времени не помешало мне в достаточной мере ощутить дух популярного элитного курорта. Все вокруг было вычищено до лоска, как будто на каждом квадратном сантиметре поработали сотни микроуборщиков. Мы отправились прогуляться по песчаному берегу. Шли ровным шагом бок о бок, подставляя лица свежему ветерку и жмурясь, как довольные коты. Девочка лет двенадцати подбежала к нам и вручила Эдинсону яркого воздушного змея. Он был глубоко растроган, а она обняла его крепко и пожелала ему удачи. Потом посмотрела на меня задумчиво, хотела что-то сказать, но промолчала. Я отнес это на счет политкорректности, но послевкусие осталось странное, хоть и приятное. В машину мы возвращались втроем: я, Кавани и бумажный змей.       - Сколько по времени ехать до пункта назначения, капитан? - спросил я, когда мы пересекли мост в северном направлении, оставляя позади русло реки на границе между Довилем и Трувилем с двумя высившимися на длинных пирсах симпатичными маячками зеленого и красного цветов, соответственно.       - Учитывая скоростной регламент, до Виллервиля часа полтора.       - Виллервиль? Это же то самое место, где кутили в фильме Жан Габен и Жан Поль Бельмондо!       Кавани пожал плечами, мол, не понимаю, о чем речь.       - Да ты что! - вспыхнул я так, будто смотрел этот фильм сто раз. На самом деле, я узнал о нем случайно совсем недавно, как раз перед поездкой, и очень хотел его посмотреть.       - А что, хорошее кино? - поинтересовался Кавани.       - Вообще-то, я и сам его не видел. Но говорят, что рекомендовано к просмотру всем, а особенно тем, кто собирается пить кальвадос в Виллервиле.       - Звучит интригующе, и если это предложение, то я - за!       Шоссе на Виллервиль пролегало в отдалении от побережья, лишь изредка мелькали вдали отблески воды, что придавало пейзажу особый шарм. Даже небольшой кусочек Нормандии, что мне довелось увидеть к тому часу, произвел на меня до писка фантастическое впечатление. С каждым пройденным километром я все сильнее проникался сладостным, несколько щемящим чувством. Франция пленила меня, и я, словно перелистывая красочно иллюстрированные страницы фэнтэзийного романа, продолжал влюбляться теперь не только в ее города, но и в характерную природу. И балансировал на грани того, чтобы влюбиться в своего новоиспеченного приятеля.       Кавани был на полголовы выше меня, весь, какой-то, визуально жесткий, с божественными пропорциями, с небрежно раскиданными прядями длинных, почти черных, волос и удивительно маневрирующим выражением лица. Каждая произнесенная им фраза обволакивала меня незримым полотном уюта и, в то же время, будила миллионы бабочек в каждой клеточке организма, которые трепыханием своих нежных крылышек повторяли вибрации его голоса. Его речь можно было бы слушать как сказку на ночь, а можно было бы слушать и всю ночь до утра.       Мы съехали на второстепенную дорогу в направлении океана, проехали немного по мелким кварталам, и вскоре перед нами простерлась роскошная панорама пролива с утонувшим на две трети в воде солнечным кругом. Эдинсон остановился у низких, но внушительных ворот, за которыми возвышался двухэтажный каменный дом, похожий на готический замок, с одного угла до самой крыши заросший зеленью, обрамлявшей небольшой балкон.       - Ну, вот я и привез тебя, - скромная улыбочка на потемневшем вдруг лице. Мне на секунду показалось, что это сомнение из области "А стоило ли?", но назад пути уже не было, и нам предстояло провести вечер и ночь под одной крышей.       - Да, - почему-то сказал я в подтверждение то ли его слов, то ли своих мыслей.       Кавани открыл ворота с брелока и завел машину во двор на вымощенную булыжником площадку. Я покинул салон и огляделся по сторонам. Аскетически оформленный придомовой участок с четкими прямыми границами газона вдоль дорожек из темной брусчатки, умеренных размеров бассейн, выложенный голубой плиткой, беседка, увитая плющом... Все источало сонное холодное спокойствие в ожидании своего хозяина.       Тяжелая входная железная дверь плавно открылась, и, подхватив пакеты с продуктами, я проследовал за Кавани через порог. Дом полнился едва слышимыми ароматами пряных трав, теплыми, несмотря на то, что само помещение было ощутимо выстуженным. Уютный холл, прямо - вход в большую, занимающую почти весь этаж, комнату с драпированными приглушенного кофейного цвета тканью стенами, камином у противоположной входу стены и аркой, ведущей на кухню, отделанную в стиле прованс.       Кавани оперативно раскидал основное содержимое пакетов по полкам холодильника, оставив на столе камамбер, банку оливок и листья салата. Я наблюдал за его ладными, быстрыми движениями, на пару минут утратив способность действовать, но вовремя опомнился и помог ему организовать поднос со специфичными тюльпановидными бокалами и большим блюдом, на котором разместилась вся закуска. Отсутствие в нашем арсенале гвоздя программы мы заметили только когда примостились на мохнатом ковре перед зияющей чернью топки камина.       - Сейчас принесу, - опередил я Эдинсона, осадив его за плечо, прихватил с тумбы ключи и отправился за кальвадосом.       Я вышел во двор. Уже стемнело, и на небе взошла ясная растущая луна. Открыв машину, я забрал с заднего сиденья забытые бутылки, но возвращаться внутрь дома не торопился. Странная тоска одолела меня, и минут пять я тупо стоял, как вкопанный, и смотрел в окно, занавешенное портьерами, меж которых пробивался неяркий свет. Я думал.       С самого начала нашего путешествия в Виллервиль меня не покидала ребяческая радость, словно мы двигались по украшенной праздничными гирляндами магистрали, осыпаемые разноцветными букетами фейерверков. И, стоя посреди черноты нормандского вечера, вдыхая чистый морской воздух, я продолжал испытывать бесконтрольный восторг, не имея ни сил, ни желания одернуть себя и, хотя бы ради приличия, посокрушаться, что события минувшего дня так безжалостно развели меня с женой по разным уголкам чужой страны. Мне было одновременно хорошо и горько, и сочетание это было пикантным, как противоречивый вкус свежего, спелого грейпфрута, орошающего рецепторы брызгами сока, растекающимися по языку кисло-сладкими ручейками с тонкой горчинкой. Это было давно позабытое чувство, и это было то, что надо!       И я думал: "Неужели наш размеренный, как по метроному, ритм жизни настолько опротивел мне? И неужели для того, чтобы это понять, нужен был такой стихийный поворот? Быть может, и Алена сейчас переживает нечто похожее? Нужно будет спросить, когда вернусь..."       - Эй, я думал, ты сбежал, - Кавани хихикнул своим урчащим подхриповатым смешком, от которого мне за ворот резво поползли мурашки.       - Тебя не смутило, что я мог бы сбежать на твоей тачке? - я прошел через комнату и торжественно извлек обе бутылки из упаковки.       - Смешная шутка, брат, такое мне в голову не пришло, - он ворочал в камине дрова, добиваясь равномерного горения пламени, и голос его звучал так же беззаботно, как и прежде.       - Если ты не против, я тебя оставлю ненадолго и приму душ.       Он обернулся и оглядел мои разодранные джинсы.       - О, прости, что не предложил сразу! Сейчас подыщу тебе что-нибудь из одежды, - с этими словами он встал на ноги и повел меня на второй этаж, - ванная вон там, - он махнул рукой направо, а сам скрылся за одной из дверей рядом с лестницей.       Я отправился в указанном направлении, нашел книжный шкаф, кладовую и, наконец, попал в ванную. Лампы зажглись автоматически, осветив фигурную винтажную ванну и латунные краны на фоне матовой плитки с растительным узором. Полотенец я не обнаружил, как и шторок для ванной, и решил повременить с разоблачением до тех пор, пока Эдинсон снабдит меня всем необходимым. Он не заставил себя долго ждать, и вскоре в моем распоряжении были и полотенце, и халат, и чистые джинсы с футболкой. Перевязочный материал для своей раны, я обнаружил в подвесном шкафчике.       Джинсы, конечно, мне пришлось подворачивать, зато в бедрах они сидели очень комфортно. Халатом я осторожно пренебрег, дабы не выглядеть псевдоаристократом. В зеркале я выглядел прилично, разве что взъерошенные мокрые волосы придавали мне вид романтичного разгильдяя.       Когда я спустился вниз, Кавани уже развалился в одном из огромных кожаных кресел, закинув босые ноги на край журнального столика, на котором в боевой готовности стояли два полных бокала кальвадоса. Огромная, в полстены, панель телевизора была единственным, не считая мерцающего в камине огня, источником освещения, и холодный свет от нее падал на кожу Эдинсона, выхватывая из полумрака и строго очерчивая губы, скулы, надбровные дуги, жилистые кисти рук и выразительные своды стоп.       - Сеймур! - он приветливо развел руками, меняя положение тела на менее вальяжное.       Так непривычно было принимать его радушие по отношению к едва знакомому гостю, что я снова стушевался, пробормотал невнятно что-то вроде неуместного "Спасибо" и занял второе кресло подле него.       - Твое здоровье, - Эдинсон приподнял бокал, и я последовал его примеру.       Мы отпили, не чокаясь, по глотку, и благоухающий яблочный алкоголь заполнил все пробелы в моем восприятии. Ретировались сами собой вертевшиеся на языке глупые уточняющие вопросы, наподобие "А я точно не помешал?", и осталась уверенность в "здесь и сейчас", в неоспоримом провидении случая.       - А я-то сокрушался, как жаль, что никто не сможет составить мне компанию на грядущие выходные! - ответил Эдинсон на мой незаданный вопрос, и последние оттенки неловкости покинули меня. Я сделал еще один большой глоток и невольно выдохнул:       - Эдинсон Кавани, ты восхитителен!       Пришло время смутиться и ему:       - Ну-ну, что за лесть, Сеймур?! Расскажи-ка лучше, что ты любишь? Моя жизнь - сплошной футбол, это не секрет, а вот чем живешь ты?       - Я живу поиском, - Кавани вопросительно поднял одну бровь, и я продолжил, - ищу себя, свой смысл, ищу больше красоты и любви, ищу и собираю крупицы всего настоящего в этом мире...       Я произнес это так, будто каждый день презентовал себя публике.       - Это связано с твоей профессией?       - Может только совсем чуть-чуть, - улыбнулся я, - я занимаюсь проблемами лингвистики, что также можно сравнить с поиском... истин.       - Серьезно? Какая прелесть! - Кавани смеялся часто, но сейчас я не мог понять, что я сказал смешного.       - Может, это не так увлекательно, как спорт...- прибавил я, и он тут же опустил уголки губ и сдвинул брови.       - Я нахожу это не то чтобы не увлекательным, но доступным явно не каждому, - суровый взгляд поверх края опустевшего бокала.       - У каждого свое предназначение, - подытожил я и сменил тему на менее щепетильную, напомнив о фильме, который мы договорились посмотреть.       - Обезьяна зимой? - переспросил он.       - Именно так, - кивнул я, водружая свой приконченный бокал на стол.       Пока Эдинсон искал и настраивал субтитры на видео, я налил по второму бокалу и вдруг понял, что сегодняшний вечер - из тех, что тянутся бесконечно долго, но пролетают в мгновение ока.       Кино оказалось изумительным в своей простоте, и в то же время насыщенным глубокими философскими диалогами, пропустить пару фраз из которых значило бы утратить смысловую нить. И мы оба ловили каждое слово, изредка перебрасывались понимающими взглядами и снова окунались в действие, происходившее на экране.       Тем временем, персонажи Габена и Бельмондо, вдрызг напившись, играют в свои мечты и устраивают пиротехническое шоу на берегу Ла-Манша... Лента подходит к своему аккуратному непретенциозному завершению, а мы дружно вздыхаем, буквально вкушая сладость леденца, которым тешит себя герой Жана Габена в финальной сцене.       На фоне титров Кавани разливает остатки кальвадоса, и мы выпиваем их залпом. Оба явно уже опьяневшие, но разум чист и адекватен. Настолько адекватен, что я говорю:       - А ведь тот городской бар имеет место быть и по сей день!       Кавани недоверчиво щурится:       - Хочешь прогуляться?       - Почему бы и нет?       - Действительно, почему бы и нет! - с легкостью соглашается он, просовывает ноги в ботинки и топает в сторону кухни. Я иду за ним и по пути понимаю цель его маршрута. Останавливаюсь заблаговременно, дверь санузла закрывается, но щелчка замка не слышно. Я ловлю себя на мысли, что готов войти следом...       "Какая чертовщина, Сеймур, - говорю я себе, - и чего ты там не видел?" И пока я пытаюсь найти оправдание своему порыву, Эдинсон появляется мне навстречу с улыбкой на лице. Я, как нашкодивший мальчишка, шныряю мимо него и через минуту выхожу, готовый к новым подвигам. Виновник моего стыда, наклонившись, завязывает шнурки, поднимается, и мы выходим из дома.       Маленький городок встречает нас скупо освещенными узкими тротуарами, каждый наш шаг отдается тихим эхом в стенах близко расположенных друг от друга зданий. Мы пересекаем очередной перекресток по диагонали, и, вуаля, оказываемся на улице, в конце которой виднеется искомая перспектива.       В заведении оказалось немногим больше десяти мужчин. Никто из них не обратил на нас внимания. И тут что-то нашло на меня, и я затеял игру, с виду безобидную, но грозящую обернуться армией скелетов, вылезших из шкафа. Мы заняли места за барной стойкой и заказали, конечно же, кальвадос.       - Сделайте, пожалуйста, шесть порций сразу и, будьте добры, поставьте их в один ряд, - попросил я молодого бармена. Тот удивился, но исполнил мою просьбу. Кавани удивился еще больше, а я многозначительно поднял указательный палец вверх.       - Смотри, Эдинсон, - я поймал его взгляд, - мы с тобой два независимых странника, встретившихся в одной точке, и завтра каждый продолжит свой путь...- его внимание было приковано к тому, что я говорил, - предлагаю тебе небольшое развлечение. Правила таковы: ты высказываешь что-нибудь обо мне, какой-то неочевидный, но кажущийся тебе явным факт, или предположение, или химеру, и, если я соглашаюсь с этим, то выпиваю рюмку и делаю следующий ход. Если то, что ты скажешь, будет неверно или не найдет отклика, то меняемся ролями без возлияний.       Кавани потер пальцем правую бровь:       - Попахивает провокацией, но, раз уж пошла такая пьянка... Только, чур, начинаешь ты, - и с любопытством уставился на меня во все свои чернющие глаза.       Авантюризма во мне сразу поубавилось, но я, все же, нашел в себе силы сказать:       - Представление о твоей экстравертности, которую ты демонстрируешь мне, обманчиво. Со своими шапочными, но давними знакомыми ты ведешь себя не так тепло, как со мной. Но человеческая потребность открыться движет тобой, поэтому ты выбрал для этого встречного незнакомца в моем лице.       Кавани нахмурился, не ожидав такого поворота, слегка замешкался, но выпил. Дальше был ответный выстрел:       - Ты слукавил, когда слепил унылое выражение лица в момент моего предложения посетить Нормандию. На самом же деле, твое сердце стучало так громко, что я его слышал.       Я чуть не подпрыгнул на стуле.       - А ты и тут не промах...- с этими словами я осушил вторую рюмку. Он задел меня этой констатацией факта и сделал это явно умышленно, и теперь мне захотелось так же его уколоть:       - Ты легко расстаешься с людьми. Завтра ты также просто высадишь меня из авто, как и подобрал в Бийанкуре.       Кавани совсем помрачнел, и я уже было пожалел о сказанном и раскрыл рот, чтобы извиниться, но он остановил меня взмахом ладони, не опуская ее, отпил половину следующей порции и с долей вызова поставил фужер передо мной.       - Если бы не перекрытый центр, все это, - он совершил обводящий кругом жест рукой, - вообще не имело бы никакого значения для тебя, - тихо произнес он после недолгой паузы...       Я не мог с этим согласиться. И не мог это опровергнуть. Я не мог отвечать за "если бы", и Эдинсон должен был это понимать!..       - Мне нужен тайм-аут, - я помахал рукой бармену, подзывая его, попросил сигареты и, не проронив больше ни слова, вышел из бара.       В глубине души мне хотелось, чтобы Кавани догнал меня, но он этого не сделал. Видимо, ему тоже требовалось некоторое время для осмысления нашей интеллигентной перепалки.       Находясь рядом с ним, я физически ощущал, как он читает меня, и мне это нравилось, ведь можно было не думать, что говорить и как себя вести - это было излишним и либо выглядело бы смешно, либо просто осталось бы неучтенным.       Вообще-то я не курю, но, порой, отголоски отрочества проявляют себя. Это случается крайне редко, только в особенные моменты, исполненные драматизма и душевных мытарств. Несколько минут наедине с собой, вырванные из стремительного потока обстоятельств, кишащего кричащими наперебой деталями, помогали мне выстроить мне дальнейшую относительно безукоризненную тактику поведения. Но, на сей раз, я не мог собраться с мыслями.       "...не имело бы никакого значения..." "...если бы не перекрытый центр..." Эти дословные фразы вертелись у меня в голове и никак не могли найти себе пристанища. Изрядно подмерзнув и докуривая вторую сигарету, я продолжал искать верный вариант исхода данного эпизода придуманной мною же игры. И чем дальше, тем больше я понимал, что сам себя загнал в ловушку из непонимания и откровенного маразма, состоящего во взявшемся на ровном месте претенциозном выяснении отношений.       Стараясь унять дрожь в теле, я вернулся на свое место у стойки, где меня ждал Эдинсон. Он что-то листал в телефоне, но, заметив меня, убрал аппарат в карман куртки.       - Ты замерз, - отвесил он.       - Самое время согреться, - я опрокинул остатки кальвадоса со дна располовиненной рюмки.       - Я бы просвистел, фиксируя оффсайд, да не умею, - пошутил Эдинсон, - а это значит, - добавил он уже на полном серьезе, - что мы можем продолжать играть...       У нас оставалось еще три нетронутых кальвадоса, промилле алкоголя в крови нарастали, а я не знал, что придумать в продолжение нашей словесной вакханалии.       - Может быть, все же свистнешь? - я умоляюще посмотрел на Кавани, но он отрицательно покачал головой, насквозь прошивая меня взглядом. Он твердо намеревался выйти победителем из этой дуэли. Тогда я набрал в легкие воздуха и едко выплюнул:       - А для тебя все это, - тут я нарочито преувеличенно скопировал его круговое движение рукой, - и так не имеет значения!       Конечно, я знал наверняка, что ему не все равно. Не знаю, для чего я совершил эту выходку, ожидал ли подтверждения своим мыслям или нарывался на грубость, как это часто делают под градусом молодые люди. А еще это было просто невежливо с моей стороны. Но Кавани был непробиваем. Он снова обезоружил меня, задорно вскинув брови. Взял рюмку, покрутил ее двумя пальцами и поставил обратно, чуть придвинув ко мне:       - Ты чем-то недоволен.       Я хотел ответить, но вместо этого выдал совсем другое:       - Тебе есть, что мне сказать.       Он усмехнулся. Я видел, что он не хотел соглашаться, но и лгать было не в его стиле.       - Сеймур, - вздохнул он, - не кажется ли тебе, что мы немного... эээ... заблудились?       - Вполне возможно, Эди, - я позволил себе назвать его уменьшительным именем, - я ведь турист, и никогда не был в ваших краях, - мой голос предательски дрогнул на последнем слове.       - Проблема в том, что и я не абориген и еще не забредал так далеко...       Я немного наклонился к нему и театрально произнес:       - Надеюсь, ты не жалеешь, что взял в свой экипаж именно меня, капитан.       - Даже если ты - корсар, мой мальчик, - он залпом опустошил рюмку, - мне есть, что сказать, а ты знаешь, что с этим делать.       - Есть, капитан! - торжественно гаркнул я, после чего на стойке осталась только одна порция напитка, - Полагаю, ты скажешь: "Поднять якоря!"       Кавани засмеялся, как мальчишка, которому впервые за долгое время разрешили позабавиться, а моя душа, сделав сальто, стекла в пятки.       - Поднять якоря! - скомандовал он, логически завершая последовательность своеобразных тостов.       Мы покинули бар, пребывая в том самом состоянии эйфории, когда кажется, что вот-вот раскинутся волшебные крылья за спиной, и ты воспаришь надо всем земным, покоряя все возможные и невозможные измерения. Было чертовски сложно отличить влияние алкоголя от истинных эмоций, завладевших нами в те минуты. Мы оба перемещались вслепую в дебрях своих мыслей и фантазий. Заблудились... сбились с курса... И нужно было нащупать хоть какой-нибудь край суши, чтобы не затонуть, не умереть с голода в пучине все более настойчиво набегающих волн.       Бог весть, о чем думал Кавани, шагая в ногу со мной по темным переулкам Виллервиля в тот поздний час. Я же боролся с вязким опьянением, старался двигаться ровно, не раскачиваясь из стороны в сторону, и, хотя это занимало большую часть моего бдения, я испытывал навязчивое, чуждое до той поры, веяние преступной липкой тяги к человеку одного со мной пола, и сей факт меня беспокоил и увлекал одновременно.       С Кавани было до невозможности хорошо и безмятежно, и в то же время, он привносил в каждую минуту некий взрывной элемент, делая меня зависимым от него, как от наркотика.       - Непорядок, Сеймур, - он неожиданно разорвал молчание, - мы уже, как минимум, часа полтора плывем на отменном корабле, но до сих пор не лицезрели звездного неба над морем! А ну-ка!.. - и не дожидаясь моей реакции, он схватил меня за руку и потащил за собой вперед, ускорившись практически до бега. Я едва поспевал за ним, травма моя давала о себе знать, но я старался не обращать на это внимания. Через пару кварталов перед нами предстал крутой склон, ведущий к дикому пляжу, и Эдинсон замедлился. На полусогнутых ногах мы стали двигаться вниз по тропинке, с трудом различимой в слабом свечении луны. Я боялся оступиться и инстинктивно сжимал кисть Кавани в своей, а где-то на задворках моего сознания, как зарницы на горизонте, мелькали сполохи неукротимого притязания на чужую плоть. Вскоре мы преодолели спуск и очутились у бескрайней черни океанского залива с россыпью мелких алмазов над ним. Позади нас остался Виллервиль с его тихой размеренностью, уступая величию раскинувшейся перед нами стихии.       - Это потрясающе, Эдинсон! - прокричал я, и мой голос утонул в окутавшей нас темноте.       - Ты уверен, что нам следует возвращаться к изначальному курсу? - Кавани все еще держал мою вспотевшую руку. Уровень романтического вайба достиг критической отметки и продолжал неумолимо расти.       - Если бы я знал, как!.. То у меня был бы выбор. Но я рад, что моего опыта недостаточно для того, чтобы посреди ночи в открытом море определить, в какую сторону идти.       - Тогда, - Кавани раскрыл мою ладонь и, наклонив голову, вгляделся в линии на ней, будто изучал карту, - тогда мы пойдем на восток... Но без спешки.       Мы пошли по прибрежной кайме. Игривые волны то и дело норовили лизнуть наши ноги, но им удавалось лишь обновить песчаную кромку. Вокруг не было ни души, и если бы не огни домов вдалеке на небольшом мысе, окружившая нас натура предстала бы абсолютно первобытной. Я брел немного позади Эдинсона и с восхищением следил за перемещением его стройной фигуры. Прохладный ветер трепал его длинные, отяжелевшие от морской влаги волосы. Я, наверное, хотел бы зациклить на повторе эти несколько минут, если бы не полнился томлением в ожидании продолжения вечера. Все эти странные и красивые, как из артхаусного кино, иносказания, лившиеся из наших уст, наталкивали меня на самые безумные мысли, от которых становилось и сладко, и душно, и до озноба страшно! А Кавани продолжал идти вперед, быть может, и не подозревая о том, что творилось со мной за его спиной, а может быть, и сам был не меньше моего вовлечен в наш неоднозначно развивающийся сюжет.       -Эди, - позвал я его, он обернулся. Я остановился, призывая его к тому же.       - Что-то не так? - взволновался он.       - Нет-нет, что ты, - я положил руку ему на плечо и сжал его, - мне так чудесно, и я обязан этим тебе...       Он протянул руку ко мне и ласково погладил по щеке. По отблескам лунного света в его глазах я мог определить, что он заглядывает в мои. И не от его прикосновения, а от этого взгляда я задрожал весь до кончиков пальцев и не мог пошевелиться.       - Тебе холодно? - шепот прямо у моих губ, обдающий теплом.       Эдинсон был пьян, как черт, да и я не лучше. Я уперся лбом в его лоб, не отнимая руки:       - Нет, капитан, но я не прочь добраться до каюты.       - И плевать, что станет с кораблем?.. И.. - его голос снова практически сошел на "нет", - с нами?       И тут я не сдержался и выпалил:       - А тебе???       Кавани чуть отстранился и, не говоря ни слова, повел меня в сторону аллеи, ведущей в город. Обратный путь выдался не слишком легким для меня, сказывались и общее утомление, и расслабляющий эффект от большого количества выпитого бренди. В итоге, к концу прогулки я чувствовал себя выжатым лимоном, чего нельзя было сказать о моем товарище. Его состояние выдавали лишь растянутые почти на бесконечность слова да сведенная к нулю физическая дистанция между нами. Он перекинул руку через мое плечо, от чего идти мне было вдвойне тяжелее, но я изо всех сил старался держаться на ногах уверенно, чтобы только он не отпускал меня. А где-то за грудиной у меня творилась беда: маленький анимированный человечек ежесекундно взбирался на высокую гору и прыгал с нее в пропасть.       Время близилось к полуночи, когда мы вернулись домой.       - Вот тебе и комфортабельная каюта, только не вздумай спать! - Кавани небрежно бросил свою косуху на банкетку в прихожей и направился через комнату к лестнице, ведущей на второй этаж.       - Я? И не собирался даже...       - На кухне есть кофемашина, мне кажется, она тебе пригодится.       Я остался один. Усталость моя, видимо, осталась за порогом, но от кофе я бы не отказался. По дороге на кухню, я задержал взгляд на куртке, безучастно свесившей рукав к полу. Словно пораженный магическим заклинанием, озираясь по сторонам, как воришка, я взял ее в руки и прижался лицом к вороту... Мне было просто необходимо узнать, как пахнет Кавани, и я поглощал и впитывал каждую услышанную в ткани ноту с несвойственной мне жадностью. Да и вообще, раньше я никогда не замечал за собой подобных порывов... И уже под урчание кофеварки я уговаривал себя очнуться от алкогольного марева и звездных чар уругвайца, но безуспешно. Мир, в котором я оказался, был слишком заманчивым и пряным, и я беспомощно барахтался в нем, не в силах найти спасительную соломинку. Я приготовил две чашки кофе, прихватил с собой сливки и сахар, не имея понятия, в каком количестве добавляет их Эдинсон, картинно расставил все это на подносе и вернулся с ним в гостиную. Я удобно расположился на диване и, пригубив черный дымящийся напиток, стал считать минуты до прихода хозяина.       Очнулся же я вовсе не от вышеупомянутых чар, но от того, что задвинуло куда подальше все мои метания... Вынырнув из густой тягучей дремы, я бесконтрольно застонал, увидев перед собой Кавани. Он невесомо трогал мое колено, но я чувствовал его прикосновения так остро, словно меня насаживали на лезвие ножа. Заметив мое пробуждение, он отдернул руку и почти беззвучно шевельнул губами: "Кровь".       Я посмотрел туда, где только что порхали пальцы Эдинсона. Действительно, джинсовая ткань пропиталась бурыми пятнами, но никакого дискомфорта не ощущалось, и я отмахнулся: "Ерунда, только джинсы жаль". Кавани покачал головой:       - Пойдем, перевяжем по новой.       За доли секунды я успел оценить, как это "перевяжем" могло бы выглядеть, и запаниковал.       - Я сам, - услышал я резкий голос, в котором едва ли узнал свой собственный. Кавани чуть отступил назад, подняв руки ладонями кнаружи, мол, я не трону тебя. В его глазах мелькнуло нечто опасливое, как будто я напугал его, и это выглядело так ошеломляюще-жалко, что жесткая сжатая пружина внутри меня сорвалась и развернулась со всей мощью, срывая на своем пути все стереотипы и предрассудки, прожигая изъязвленный тоннель, по которому со скоростью, близкой к телепортации, рванули все мои самые нахальные эмоции. Я метнулся прочь с дивана, схватил Эдинсона за запястья и стал покрывать их поцелуями. Он сначала застыл, позволяя мне вытворять это безрассудство, а затем опустился на колени напротив меня и ловко высвободил руки. Мое сердце осатаневше бухало в груди, я задыхался, готов был провалиться сквозь землю от стыда и ждал кары за свое сумасшествие. А он смотрел на меня, словно изучая все мимические экивоки на моем лице, смотрел так, что в паху стало совсем нестерпимо больно. А потом взял меня за подбородок, потянул к себе и нырнул языком меж моих губ. Я раскрылся в ответ, впуская его, лаская каждый, ставший, наконец, доступным, квадратный миллиметр его рта. Он вел меня, как в танце, неожиданно нежно и в то же время настойчиво, предельно осторожно и даже робко, но требовательно. Он прикасался к моему лицу как к некой реликвии, безмолвно прося позволения продолжать, но избегая опускаться ниже. Я запустил руки под его футболку, скользнув по упругому прессу и чуть не потерял сознание от контакта с горячей влажноватой от пота трепещущей кожей. Он громко, судорожно выдохнул и уронил меня на пол, сминая в трепещущий ком, и я потерял контроль над собой. Навалившись всем своим весом, он целовал и кусал мои щеки и шею, мурлыкал в ухо и обсасывал мою серьгу. Я дышал им, я хотел его себе, хотел разжевать, смешать со слюной и проглотить всего, чтобы после меня не досталось никому ни кусочка. Мы сдирали одежду друг с друга, с треском нитей по швам и ушибами пальцев пряжками ремней, чтобы прильнуть, примкнуть всеми частями тел, чтобы тошнило от концентрации запаха секса в воздухе. Я терзал его лопатки своими коротко остриженными ногтями, оставляя за собой даже не полосы, а обширные плоские ссадины. В какой-то момент мне удалось вывернуться из-под него и отправиться в чумовое путешествие по безупречному, без излишеств, рельефу его груди, минуя границы облегающих богатырскую эрекцию боксеров, слизывая напряжение в мышцах бедер, накрывая куполом ладоней коленные чашечки, пробегая кончиком носа по гладкой голени, обводя языком косточки щиколоток, выступающие вены на плюснах и провожая их на протяжении всего подъема. Боковым зрением я видел, как Эдинсон прижимает ладонью свой пах, а когда я добрался до самых кончиков пальцев его ног, он назвал меня по имени, позвал меня по имени, нашел мою руку и положил ее туда, где только что царила его... Плотная натянутая ткань была более чем теплой, а то, что скрывалось под ней, предвещало катастрофу...       - Сеймур... Пожалуйста... - он приподнялся и прижался лицом к моему плечу.       - Что, Эди? Что мне сделать? - я был уверен, что он попытается остановить это греховное пиршество, но не был готов остановиться.       - Пожалуйста, пойдем наверх.       Он деликатно и нехотя отстранил меня, и я на дрожащих ногах последовал за ним по лестнице. Эта пауза теоретически могла бы стать шансом для того, чтобы собрать мозг в кучу и устоять перед нездоровым искушением, но Кавани выглядел как бог, и она стала точкой невозврата.       В спальне было непроглядно темно, и до того, как в поле моего зрения стали появляться очертания предметов, я был повержен властью горячих объятий со спины и касаниями дыхания по линии роста волос на шее. Мое сердце вновь пустилось вскачь под мужской ладонью, и я чуть не сорвался на крик. Его руки зашлись в дьявольской пляске по моему телу, завинчивая вихри на ребрах, задевая соски, кружа возле пупка. Внизу творилось апокалиптическое восстание, но пальцы Эдинсона намеренно шастали мимо, доводя меня до полного исступления. Он увлек меня за собой на кровать, не прекращая своей мастерской пытки, а я был даже не в состоянии мучить его в ответ. Я комкал льняное покрывало и прятал катившиеся по вискам слезы.       - Какой ты красивый, - прошептал он мне в ключицы, - я сошел с ума, Сеймур...       Я сделал над собой усилие и прохрипел:       - Иди дальше.       А дальше было невыносимо терпеть. Я забрался под широкую резинку его белья и стянул его до середины бедер, дав волю его пожару полыхать вовне. Он страдальчески зарычал и грубым рывком проделал со мной то же самое. Я стиснул его в кулаке до пульсации, а он замкнул на мне кольцо из пальцев, оголяя сочащуюся вершину. Мы дышали рот в рот со свистом, на грани обморока, больше ни слова, раз-два-три-с-половиной, жестоко, молниеносно, громко, ослепительная радуга, кипящая патока, проникающая радиация... два-раз-минус-двести.       - Живой?       - Живой.       Когда опали последние искры, мы остались обездвиженными и притихшими, боясь лишний раз глубоко вздохнуть. Прилипшие ко лбу волосы, поблескивающие в темноте холодящие жемчужные потеки на коже, проявившееся вдруг амбре алкоголя и ни капли сожаления - об этом говорили переплетенные пальцы наших рук.       Вымышленный корабль, на борту которого мы находились, еще недавно несшийся на всех парусах, теперь плавно дрейфовал на якоре, брошенном нами у долгожданных живописных берегов. И хотя оба мы знали, что это не наша родная земля, она все же пленила нас, как мираж в пустыне, манила образами свободы и сокровищницами, полными наслаждений. И только дурак обошел бы ее стороной.       Когда наши распластанные тела немного остыли от буйства крови, и ночная прохлада заявила о своих правах, Эдинсон откинул с постели одеяло и забрался под него, избавившись от никчемного куска ткани, до сих пор обхватывающего его бедра.       - Ныряй скорее,- он похлопал по соседней подушке, и я с удовольствием принял его приглашение. Мы лежали лицом друг к другу. Уголки губ Кавани были приподняты, выдавая трогательное ко мне отношение, а глаза-омуты продолжали затягивать меня в бездну, подобно пению сирен. Я дотронулся до его переносицы большим пальцем и провел им по левой брови, опустился через скулы к подбородку и прижал выразительную нижнюю губу. Он поднял голову, оперев ее на согнутую в локте руку, склонился надо мной и поцеловал меня в нос. Я прильнул к нему вплотную, запустил пятерню в его волосы, стянул их, зарываясь лицом в его грудь, а он, откинувшись и, придавив мою руку затылком, гладил мою спину, играл с ожившими на ней мурашками, ласкал ступнями мои лодыжки и дразнил низ моего живота нежной плотью в обрамлении коротких, едва отросших волосков... Он вил вокруг меня сладкую паутину, а я млел от счастья и все плотнее заворачивался в нее.       На секунду я вспомнил, что так и не связался с Аленой повторно. И если бы секунды могли различаться по длительности... то, черт возьми, это была бы самая короткая секунда в моей жизни.       Последнее, что я запомнил перед тем, как провалился в сон - это фраза, слетевшая с его губ на выдохе и запутавшаяся в моих ресницах.       "Я хотел бы пустить тебя по своим венам..."       И, нет, мне не послышалось.       Я проснулся от голоса Эдинсона, говорившего с кем-то по телефону по-французски. Открывать глаза не хотелось. Я знал, что утро уже явилось во всей своей безжалостной красе, и, как мог, оттягивал момент возвращения в реальность. Но как бесподобно чувственно звучали эти малознакомые, произнесенные с хрипотцой, слова! Когда же разговор был закончен, и расстелившаяся на моем разомлевшем слуху коса из утонченных звуков, оборвалась, мои веки дрогнули, и матрац рядом со мной прогнулся. Я почувствовал на себе ищущий признаки пробуждения взгляд и сдался.       - Доброе утро, капитан, - я постарался, чтобы моя интонация была более или менее нейтральной, опасаясь того, что Эдинсон все же переживает разочарование относительно произошедшего между нами ночью. Далось мне это непросто и выглядело, скорее, довольно вымученно. Слабая ухмылка возникла на лице Кавани и тут же исчезла.       - Доброе утро. Прости, что разбудил тебя... - его рука лежащая рядом с моей дрогнула, но осталась на месте.       - Ничего страшного... Скажи, что ты узнавал, открыт ли Париж?       "Разве это то, что я должен сказать сейчас??" - подумал я с долей отчаяния.       - Так и есть, - кивнул он, не спеша продолжать.       - Ну, и что там?       Он помедлил с ответом, видимо, прикидывая возможные варианты моей реакции или просто подбирая подходящие слова. Дневной свет проникал сквозь полупрозрачные задвинутые шторы, и в его приглушенном потоке смуглая кожа Кавани приобретала завораживающее матовое сияние.       - Я могу отвезти тебя. Если ты хочешь, - выдавил он.       - Если ты хочешь... - непроизвольным эхом отозвался я, протянул руку и провел ею по его тугому бицепсу.       Он мягко накрыл мои пальцы своими:       - Ты не хочешь...       - А ты? - снова этот дурацкий вопрос комом в горле и предательски дрожащие губы...       - Сеймур-Сеймур-Сеймур... - он резко развернулся всем корпусом и навис надо мной, уперев ладони по разные стороны от моей головы, - если всего несколько часов назад я хотел, чтобы ты смешался с кровью в моих венах... Как ты считаешь... хочу ли я сейчас избавиться от тебя?       Я не нашелся, что ответить. Я просто любовался им, каждой его черточкой, точеными изгибами плеч, изломами скул, темнеющими впадинами подмышек, развратными коричневыми кружочками вокруг сосков, отмечая каждый бугорок, каждую впадинку. Он сводил меня с ума, Эдинсон Кавани, мой случайный кумир, мой фетиш, и я безропотно покорялся ему, влюбившись внезапно и безоглядно, и, по большому счету, беспрепятственно для самого себя. Никаких внутренних протестов. Никакого самобичевания.       ...Изнуренный жарою и жаждой, обретший на пути своем оазис... стал бы он размышлять о целомудренности испития влаги из кристального источника?..       - Что же ты молчишь? - прервал мое безмолвное созерцание Эдинсон, опускаясь на локти и становясь предельно близко ко мне. Я не успел и рта раскрыть, как он сам проник в него кончиком указательного пальца, прошелся по деснам и заполз за щеку, приласкав ее изнутри. Это взбудоражило меня, развеяв меланхолию, я легонько прикусил его, захватывая глубже...       - Я хочу тебя, - его взгляд тяжелеет, а у меня тяжелеет под ребрами от заполняющей все нутро томной сладости.       Я падаю за борт, и меня накрывает волной.       Он меняет положение, перекатывается через меня и сгребает меня в охапку. Я выбираюсь из пут одеяла и задыхаюсь в его цепких объятиях.       Я хватаю воздух ртом, мои руки ищут спасительную соломинку.       Он стискивает мои бедра и жмется к ним раскаленной сталью.       Я ухожу на глубину, задержав дыхание, на время или навсегда... неважно...       Я устремляюсь вниз, обвожу языком пупочную ямочку и еще через полувздох наталкиваюсь на трепещущее налившееся мужское эго.       От развившейся асфиксии темнеет в глазах и гудит в ушах, и это состояние затягивает меня пуще лакомой трапезы. Эди изгибается и стонет, но обхватывает руками мою голову в попытке вернуть меня на поверхность, а я сопротивляюсь и истязаю пик его страсти коварным флиртом. Я почти вышел из берегов, и, чтобы еще хотя бы на пару минут продлить игру, иду на поводу у желанных ладоней, влекущих меня наверх, где меня встречают полные неистовства глаза.       - Тебе... что-то... не... нравится... Эди?.. - мне приходится переводить дыхание после каждого слова.       - Я просто не хочу взорваться слишком скоро...       Он весь излучает тепло, пробирающее меня до мозга костей, и я нежусь в нем, истосковавшийся по ощущениям собственной безраздельной принадлежности другому человеку и, вместе с тем, уверенности в своем обладании им. Я лежу на нем, и точками опоры мне служат лишь естественные выступы его тела. Мы блуждаем в дебрях затянувшегося поцелуя, словно обтачивая языками друг друга, чтобы сомкнуться воедино. Я дарю ему все самое лучшее, что до сих пор неосознанно берег и прятал в самых дальних уголках своего существа, недоумевая, что способен на такую щедрость, и благодарности его нет предела. Он впитывает меня без остатка каждой своей соприкасающейся со мной клеточкой и претендует на большее...       Я готов сделать все, что он пожелает, без раздумий и предрассудков. Но он дает понять, что ему и этого мало. Ему, так же, как и мне, жизненно важно почувствовать себя вершителем феерии, и он лелеет меня самозабвенно, заставляя извиваться и кричать от безумия, от слабости, от рвущего меня в куски вожделения. Его инициатива грозится испепелить меня, но я утаскиваю его за собой, и оба мы, захлебнувшись друг другом, нарушив все мыслимые и немыслимые законы, падаем на самое дно шестого океана.       ... И лежим на нем, дыша в унисон.       - Сколько времени в нашем распоряжении? - спросил Эдинсон, глядя в потолок, на котором вырисовывались фигурные тени от узорчатого шитья портьер.       - Не убивай меня. Ты прекрасно знаешь, что у тебя его меньше, чем у меня, - с горечью ответил ему я.       - Но меня никто не ждет в отеле, и у меня нет обратного билета, - возразил он с нажимом.       На миг я нарисовал себе картину снующей из угла в угол Алены, не имеющей возможности дозвониться до меня, после чего наглухо залип на утопии, исходящей из последних слов Кавани и имеющей ненавистный мною, уже упомянутый выше, гриф "если бы". Я мысленно продегустировал вариант "если бы я был свободен от... всего", и меня захлестнула такая пронзительная грусть, что захотелось лезть на стену от безысходности. Одно оставалось фактом явным и неоспоримым. Я принял решение пробыть с Кавани столько, сколько это будет возможно в его доме.       - Если ты даешь мне выбор... В пределах... - я всплеснул руками, - разумного... - посмотрел на него, убеждаясь, что не несу ересь, - то я приравниваю наши временные рамки.       Я слышал, как он облегченно вздохнул, но то, что последовало дальше, размазало меня по плоскости моего ограниченного восприятия. Мускулы его лица напряглись, а атмосферную гладь надорвал гортанный возглас. Я вспомнил, как меня всегда обескураживали яростные эмоции Эдинсона на футбольном поле после состоявшихся голевых моментов. Он превращался в кровожадного матадора, одержавшего очередную победу над могучим агрессивным животным. Так его и называли поклонники. Эль матадор. Мясник. И именно таким он и предстал мне в своей радости, нагой и могучий, как ожившая скала и парадоксально уязвимый для моей воли.       Все, что мне было нужно в это утро, наличествовало в одуряющих объемах в каждом кубонанометре окружающего меня пространства. Но кое-что все же резонно удерживало меня на земле - обязательства, которые я взял на себя пять лет назад и не абы где, а перед алтарем. Я уговаривал себя, хотя бы на минуту, вырваться из объятий Эди и позвонить Алене, в итоге, мне удалась только половина задуманного, и, пока я нелепо оправдывался в телефонную трубку, чувствуя себя несколько виноватым потому что не чувствовал себя нисколько виноватым, моя скромная среднестатистическая человеческая комплектность пополнилась новейшей моделью инструмента незаменимого в случаях, когда судьба сталкивает тебя с обрыва. Главное - вовремя овладеть... главное - не облажаться и не начать махать ими направо и налево, главное - поверить, что они - неотъемлемая часть... И тогда чудо вознесет тебя и доставит в пункт назначения, именуемый счастьем.       Она не злилась, она была строга и немного взволнована. Я благоволил ей как добрейший из богов и, в завершение разговора, сумел ее смягчить и убедить в безобидности обстоятельств, которыми мы располагали. Я убедил бы самого дьявола, лишь бы отвоевать драгоценные часы наедине с Кавани. Когда я закончил говорить, Эдинсон принял из моих рук свой телефон.       - Ей бы фото отправить... глупо, конечно, но было бы более внушительно... - предложил я самым непосредственным тоном и, глядя на показательно раскинувшегося на смятой постели Кавани, в недоумении давящегося смехом, расхохотался сам.       - Да, да, Сеймур, мы с тобой выглядим сейчас - внушительнее некуда!       - Ну, хорошо, чуть позже, - согласился я, уютно устраиваясь на его груди, положив кисти рук под подбородок.       - Ты в порядке? - несмотря на смешливый настрой, он был немало обеспокоен исходом моего телефонного звонка.       - В хаотическом порядке, Эди, и я в восторге от этого.       - Что ж, если ты хочешь организовать фотосессию, нам следует на время снизойти, для начала, до таких тривиальных занятий, как принять душ и позавтракать.       Я не стал возражать и, собрав с пола одежду, направился по знакомому коридору в ванную. И на этот раз Эдинсон последовал за мной.       Струи воды, бьющие нас по коже, до пошлости скользкая пена, и наивные минуты десятками стекают вниз по спинам, бедрам и икрам, пока мы ласкаем друг друга. Он целует ссадины на моем колене, а я наматываю пряди его мокрых волос на фаланги пальцев. Комната заполняется густым паром. Я разыскиваю плечевые скаты, твердые бока, дерзко торчащие соски, упругие, упрямо сжатые ягодицы. Он не отстает, и мы передаем эстафету из рук в руки, изо рта в рот.       - Эди... - шепчу я, и мой голос теряется в шуме воды.       Он припечатывает меня щекой к стене, и я не понимаю, что со мной творится. Если до этого я был готов исполнить любое его желание, то теперь отчаянно жаждал, чтобы он сам исполнил со мной все, что вздумается.       - Ты же понимаешь, что ты творишь со мной, Сеймур?       - Возможно, - любое слово стоит мне титанических усилий, но если он хочет говорить, то и я буду. Но я молюсь неизвестно кому, чтобы Кавани перестал задавать вопросы. Я не вижу ничего из-за застилающей глаза водной мути, но ощущаю, как крепко он возбужден. Моя глотка слипается от волнительного ожидания, но он медлит. Его нерешительность прокрадывается внутрь меня, и я понимаю, что должен помочь ему. Нам обоим до ужаса тяжко переступить невидимую грань, за которой мы рискуем перестать существовать по отдельности. Я хочу его везде, в моих мыслях, в моей крови, во мне.       - Молчи, Эди, умоляю.       Он скользит кончиками пальцев там, где еще не был. И проникает ими на считанные сантиметры туда, где не был вообще никто до него. Я рукой усмиряю конвульсивный бунт, чтобы не расплескаться раньше времени. В сознании вспыхивает слепящий до крамольной черноты белый свет... и ни отблеска боли, он заполняет меня плотно, смело и радикально, и, не успевая оценить опасность, мы благополучно замыкаем фазу на фазу, сгорая одновременно.       Еще какое-то время он продолжает прижимать меня, уткнувшись лбом в мой затылок, удерживая нас обоих на острие...       Я и не подозревал, что могу сдаваться так быстро и экстатировать так длительно. Близость с Эдинсоном явилась для меня настоящим откровением, и я терялся, не зная, чему именно обязан. Все смешивалось и бурно фонтанировало, образуя на исходе воронку, в которую затягивало с чудовищной силой, без шансов на спасение. Я не хотел отпускать его от себя, я бы с радостью врос в него, как сиамский близнец. Я бы бросил все: дом, работу, жену... за одну попытку быть с ним. Но моя трагедия заключалась в том, что ничего подобного он не предлагал по ясным причинам. Как бы неравнодушно он ни смотрел на меня, как бы жарко ни холил, я изначально был для него развлечением, пусть и зашедшим гораздо дальше, чем он предполагал.       Пока я, опустив руки, предавался обструктивной философии и рассыпал осколки своего здравомыслия под ноги, Эдинсон заботливо смыл все следы преступления с нас обоих и закрыл кран. Тень уныния никак не желала сползать с моего лица, как я ее ни гнал, и это не прошло незамеченным для Эди. И в точности так, как днем раньше на тротуаре, он обратил мое лицо к себе, впиваясь в него пытливым взглядом. Я отвел было глаза, как вдруг меня осенило:       - Слушай... А почему ты заговорил со мной именно по-испански?       Он облизнул губы в своей неповторимой манере и чуть склонил голову.       - Переволновался. Испугался... Ведь это мой родной язык, - длинная пауза, в течение которой Эди неотрывно смотрит на меня, - ты же не считаешь, чтооооо... - он протяжно выдыхает, - Сеймур, я никогда... - он ищет нужные слова, - черт!!!! - орет и отнимает руки от моих щек.       - Пойдем уже, выпьем кофе. Времени у нас - вагон, - примирительно говорю я, сжимая его плечо...       Это был самый вкусный кофе в моей жизни! Нет, правда! В его брутальную крепость вплетались тонкие ароматы корицы и кардамона в идеально подобранных Эдинсоном пропорциях, а завершала композицию скромная щепотка сахара, смягчающая резковатое послевкусие. Солнечные зайчики плясали на столе и купались в чашках, мы сидели друг напротив друга, немного обжигались, немного тормозили, немного балдели и подтаивали, как пломбир в креманке. Все было ровно на своих местах, и ножи, и блюдца, и даже крошки от крекеров, и мои ступни, по воле Эдинсона покоящиеся на его бедре, как в ванильной киномелодраме.       Я понимал, что там, наверху, он попытался предвосхитить мои сомнения относительно естественности его образа действий в столь неординарном амплуа. Сомнений, как таковых, у меня не возникало, я и сам со стороны, наверное, не слишком был похож на новичка, но почему-то был уверен, что с ним подобное происходит впервые. Быть может, сказывалось некое состояние аффекта, а может, трансфер в особую веру с пометкой "соулмэйт". Как бы то ни было, мы проживали первые часы нашего эклектического сосуществования так, будто были вместе всегда.       После завтрака Эди предложил прогуляться по окрестностям, а я все никак не мог оторваться от него.       - Мой мальчик, - он огладил мои щиколотки, вызывая во мне новый прилив эйфории, - я хочу насытить тебя лучшими впечатлениями, позволь мне сделать это.       - Я не могу себе представить, что может быть лучше, чем то, что ты делаешь со мной сейчас.       - Тогда доверься мне.       Я продолжал проваливаться в его очарование, и все остальное стремительно и напрочь утрачивало в моих глазах свое былое значение. Я был весь его - насколько он хотел взять меня и, боюсь, даже больше. Если бы он попросил меня уйти прочь пешком, я бы не задумался ни на минуту, лишь бы исполнить его волю. Если бы он попросил меня остаться... Господи, если бы он попросил меня остаться!!!..       ...Мы вышли из дома ближе к полудню. Погода призывала к неторопливому шествию, небо было застлано тонкой белесой пеленой, сквозь которую местами лениво источало свои блеклые лучи остывающее осеннее солнце. За ближайшим поворотом нас увлекла меж зарослей кустарников узкая тропинка, кокетливо виляющая из стороны в сторону, уводящая все дальше от жилых кварталов. В ноздри врывались девственно-чистые запахи увядающей зелени и сырой после дождя земли, мешаясь с неизменным тонким и пронзительным веянием соленой свежести океана.       Эдинсон остановился, достал из кармана телефон, поколдовал над ним, и к безмолвному повествованию привечающей нас природы добавилось гитарное соло незнакомой рок-композиции. Эди игриво посмотрел на меня:       - Нравится?       Я поднял вверх большой палец:       - В десяточку!       Он по-свойски сграбастал меня себе подмышку, и мы пошли дальше в обнимку, толкаясь бедрами случайно и нарочно задираясь, и чуть не наступая друг другу на ноги.       Все эти луга и заросшие изгороди, полусвет и полутень, и задорная мальчишеская прыть, обуявшая нас, навеяли мне милейшие воспоминания, когда я, будучи подростком, проводил много времени с друзьями на даче. Мы с семьей заезжали сразу после школьных экзаменов в конце мая и жили там почти до сентября. В то время для меня это был лучший курорт, и я никогда не соглашался променять его на иные поездки, которыми пытались соблазнить меня родители. Нас таких было много, человек пятнадцать ребят, приезжающих на каникулы. Летние деньки творили с нами чудеса, и, по приходу осени, мы все становились до боли родными и никак не могли расстаться, встречаясь по выходным в уже холодных домиках, гуляя по пустынным аллеям и на пожелтевших полях, и клялись не забывать друг друга до следующей весны... И несколько преждевременно, под шумок ностальгии, забралось ко мне в душу щемящее уныние. Ведь если я печалился тогда, разлучаясь с друзьями, питая веру во взаимную преданность и уверенный в том, что через семь или восемь месяцев мы встретимся вновь, чтобы переживать вместе лучшие моменты юности... То с какой же зияющей дырой в сердце я должен буду прощаться с Эди, когда настанет этот жуткий час??       Тропа круто изогнулась в очередной раз, и перед нами открылся беспризорный пляж, узкий, местами каменистый, с разбросанными зашлифованными волнами древесными останками и небольшими мрачными валунами. По правую руку тянулся возвышенный берег, состоящий из скалистых пород, а слева он плавно сходил практически на ноль, норовя обличить тот факт, что мы все еще находимся в пределах цивилизации.       Эдинсон выставил руку с телефоном для селфи вперед, коснулся легким поцелуем моего виска и кивнул в сторону повернутого экрана, на котором красовались наши до разнузданности счастливые лица. Я постарался изобразить нечто менее компрометирующее, но чемпионский вид Кавани был абсолютно неисправим.       Единственное сделанное фото было незамедлительно отправлено Алене, и, с чувством исполненного долга, я осмотрелся по сторонам, задумав самую что ни на есть банальщину. В следующую секунду я оттолкнул Эди:       - Догоняй! - и побежал, раскидывая щепки и мокрый песок. Не самая лучшая затея - обычному смертному играть в догонялки с футболистом, к тому же, еще не полностью оправившись от недавнего ушиба. Но я урвал фору в десяток метров и детский восторг Кавани. Радость в глазах любимого человека - бесценный дар, который хочется взращивать как экзотический цветок и оберегать, как хрупкую статуэтку. Я ускорился, что было сил, проносясь мимо дивных зеленых холмов, и краски окружающего меня ландшафта сливались в поле бокового зрения в лазурно-изумрудный тоннель. Чувство любви к мирозданию заполняло меня, било горячим ключом в мельчайших кровеносных сосудах. И холодящий кожу воздух, и недружелюбные невесомые облака-невидимки, скрывающие последние в этом году пучки тепла - все мне было любо и кстати. И нужно было выплеснуть излишки бешеной энергии, чтобы не взорваться насмерть самому и не напугать Эди.       Он настиг меня намеренно нескоро, когда я был уже на импровизированной финишной прямой возле края набережной. Заключил в кольцо из рук мою вздымающуюся грудную клетку и, мерно дыша, спокойно и отчетливо сказал:       - Ты не убежишь от меня.       Я развернулся к нему, глядя распахнутыми глазами в его тревожно потемневшие.       - Сейчас? Или вообще?       - А что тебя так напугало?       - Я просто уточнил... Пытаюсь сообразить, хорошо это, или плохо...       Он коротко поцеловал меня в лоб, и я не стал заниматься дальнейшими копаниями ни в собственных, ни в его переживаниях, ни в смыслах произнесенных нами фраз.       Мы проводили этот день, смакуя каждую минуту и каждое слово, каждое случайное касание и мимолетную ласку. Идя целенаправленно в ресторан на обед, уминая за обе щеки простую еду или дурачась на буднично оживленных улицах, мы были и хранителями, и добровольными заложниками сугубо нашего тайного амбьянса. Тем временем, на Виллервиль спустились светло-лиловые сумерки, наводя искусную ретушь на все вокруг, стирая с лиц трещинки мимических морщин и пряча глубоко под надбровными дугами робких призраков прошлой ночи.       Мы вернулись на виллу, и стоило мне переступить порог, как что-то екнуло, завибрировало в солнечном сплетении, оторвалось и покатилось вниз, цепляя и таща за собой сотканную из притворной невозмутимости вуаль. Было ли это идентично состоянию Эди, я не знаю, но, повернув защелку замка, он в исступлении налетел на меня, отбросив к ближайшей стене, жадно впиваясь в мой рот, тягаясь с моими рефлекторно упирающимися в него ладонями. Он забирал своими губами все, что у меня было, собирал по крупицам, вычищал наголо, падал ниже, сквозь ткань одежды, залезая под нее и вальсируя языком по дорожке волос до пуговицы на джинсах. Препятствовать этому я не мог и не хотел, все мои стремления сбились в тяжелую массу под его пальцами, и когда те справились с тривиальной застежкой, я балансировал на грани беспамятства. Я стоял перед ним на трясущихся ногах, а он стоял передо мной на коленях, запрокинув голову, неотрывно следя за выражением моего лица, между тем разоблачая мое шквальное нетерпение. И когда он, наконец, завладел им, я инстинктивно толкнулся вперед, вторгаясь в теплую влажную полость, не избежав болезненного столкновения с краями зубов. Но боль не отрезвила меня, а напротив, зажгла еще сильнее. Своими размашистыми поглощающими движениями он разрезал меня на сочные ломтики и слизывал с них густые сладкие капли, я растекался обильно, молился и матерился по-русски, хватал его за локти, давил на макушку, выпрашивал тайм-аут, просил продолжать... Он водил меня по лезвию бритвы, слишком острому, чтобы забыться, и сам хитро маневрировал, оставаясь на высоте. В какой-то момент я бесконтрольно всхлипнул, и он выпустил меня. Я неопределенно махнул рукой. Нам обоим требовалось отдышаться. Новизна ощущений затмевала все, что когда-либо случалось со мной на зыбком поприще взаимовыгодного симбиоза. Ни одна женщина не делала со мной того, что с легкостью удалось Эди. Стать для меня центром Вселенной и самозабвенно и бескорыстно расточать себя в честь моих слабостей, в честь моей воли, в честь... просто меня... "Или у них, латиносов, так принято?" - в который раз подумал я, пока мы, не сговариваясь, направлялись в гостиную: я, придерживающий за пояс сползающие джинсы, и он, раскидывающий по пути куртку... футболку... ремень...       Он не завлекал, не красовался и не флиртовал, как обычно ведут себя в подобных ситуациях девушки, он просто был собой, и в этом была самая соль. Ведь одно дело - когда тебе намеренно демонстрируют себя только с лучших ракурсов, преследуя цель понравиться, а совсем другое - когда имеешь дело с человеческой непосредственностью, и не можешь противостоять невинному шарму. Исконно взаимодействие мужчины и женщины таит в себе, в той или иной степени, корысть. Она заложена гендерными основами, ожиданием исполнения ролей, обязанностей, навешиванием определенных ярлыков, в зависимости от полученного воспитания и приобретенной системы ценностей каждого из партнеров, что неизбежно влечет трудности в достижении эмоционального или бытового консенсуса, не говоря уже о позитивном резонансе. Не спорю, есть пары с высокой выживаемостью, движимые, прежде всего, взаимоуважением и порядочностью, но даже при наличии самых возвышенных чувств, подсознательно предполагается некая сделка, взаимовыгодный бартер.       На звание эксперта в области отношений я никогда не претендовал, к тому же, большинство моих стереотипов уже превратились в сплошные руины. Тем не менее, мне упорно казалось, что с Кавани нас связало нечто куда более тонкое, нежели физическое влечение. Нечто, подкупающее своей независимостью от каких бы то ни было клише и лишенное малейшего намека на меркантильную подоплеку.       Эдинсон разводил огонь в камине, и я, расположившись позади, не спускал с него глаз, созерцая, как грациозно он двигается, как перекатываются под его кожей бугорки мышц. Это было сродни акту мазохизма - блюсти, но не прикасаться, добиваясь полного средоточия на эстетической компоненте момента, нагнетать концентрацию приторного дурмана, наполниться до краев, чтобы после опоить им объект своей одержимости. Он оглянулся:       - Ты прожжешь мне спину, Сеймур. Иди ко мне.       Мы уютно расположились на полу, греясь в исходящем от очага тепле. Он взял мою руку и приложил ее ладонью к тому месту, где ярче всего отбивало свою чечетку его сердце. Каждый раз, в преддверии очередного телесного контакта с ним, я замирал, как перед прыжком с парашютом, но, начав осязать, не мог оторваться.       - Запомни, как оно бьется сейчас. Когда я тренируюсь, оно бьется не так ожесточенно. Когда я выхожу на поле играть, оно бьется не так сладостно. Когда я забиваю голы... Оно останавливается. А сейчас оно бьется для тебя.       Я понимал, что красивые фразы далеко не всегда отвечают реальности, и что молчание, зачастую, бывает красноречивее стихов, и в то же время, если излишне не романтизировать, следует отдать должное вербальному общению. Можно бесконечно твердить о телепатических мистификациях в общении двух людей, но, абсолютно точно, дар словесности был дан человеку разумному не просто так.       - Какая-то медовая утопия, - пространно ответил я, невольно подстраивая дыхание под ритм энергично сокращающейся мышцы.       Как и днем раньше, компанию нам составила оставшаяся бутылка кальвадоса, и мы вновь тянули благоухающую обжигающую жидкость и обсуждали все подряд: погодные условия разных широт, жанровые пристрастия в музыке и кинематографе, кулинарные предпочтения и, непременно, футбольные матчи. Мы обсуждали женщин, идеалы красоты внешней и личностную харизму. И если я скажу, что не испытывал трудностей в восприятии испанского языка вкупе с говором его носителя, я слукавлю. На самом деле, несмотря на довольно свободное владение, порой, случались серьезные заминки, и чем обширнее был охват тем для разговоров, тем чаще они возникали. Вот в эти-то моменты и пригождалось нам то самое понимание без слов, и, пожалуй, я бы назвал это апогеем нашего общения. Раньше я не замечал в себе тенденцию раскрываться в беседах с людьми. Даже моей будущей супруге пришлось нелегко, прежде чем она вывела меня на вменяемый уровень. С Эди сразу было иначе. Я бы вывернулся наизнанку с потрохами перед ним, тормозило лишь то, что я не до конца представлял, чем это может закончиться.       Он был очень легок и реактивен, но не агрессивен, не язвителен, хотя, случалось, на экране телевизора я видел его и в другом свете. Он был внимателен ко мне, как я не умел того, в принципе. И, вместе с тем, он не распалялся, и, смеживаясь с ним, невольно поминал я слова Заболоцкого: "...сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?"...       Кальвадос разбежался по всем моим клеточкам, и сон застал меня врасплох. Сквозь безликий туман донеслись до меня чарующие нотки голоса Эдинсона: "Пойдем спать, мой ангел".       Мой ангел.       Мой ангел.       Пьяный, уставший и не принявший душ после долгой прогулки, я был ангелом для него! И даже пребывая в полубессознательном состоянии, я не хотел его разочаровывать. Когда он попытался взвалить на себя мое отяжелевшее туловище, я запростестовал. Вцепился в него, обнимая, выцеловывая немыслимые орнаменты на его торсе. Я повалил его на ковер, и все оставшиеся границы между нами стерлись к хренам. Он подарил мне космос, и я осыпал его звездами. Он стал устьем ручья, а я - его продолжением. Плоть к плоти, и вдох к выдоху, и все чаще и наперегонки бились вздувшиеся жилки. Побелевшие костяшки обалдевших от вседозволенности пальцев, онемевшие от незримо пробившихся щетинок губы, хаотично раскиданные кляксы засосов. Незабвенный, крепкий до помутнения в глазах, вкус умасленной феромонами кожи. Излагавшие вызывающие, отнюдь не схожие мнения в светских беседах, на интимном поприще мы были одной крови. Ломая задвижки из предрассудков и табу, мы вылизывали друг друга от мочек ушей до мизинцев рук и ног, спеша успеть везде и не торопясь финишировать...       Мы потеряли счет времени, тускло тлели угли в бесхозном камельке, как бы призывая к постепенному угасанию буйства, к преобразованию бешеной кинетики в емкий потенциал. И спустя пару часов, мы все-таки угомонились и лежали, обнявшись, слабо водя сухими губами там, где было возможно дотянуться. Напитанные друг другом, с эйфорической слабостью в мышцах, мы парили высоко над плоскостью существования, и для полного счастья добавить было больше нечего.       Засыпал я трудно, но можно ли назвать мучением эффект от прижимающегося к тебе тела самого желанного человека? Я буквально выскакивал из сонного плена каждый раз, когда Эди вздыхал чуть глубже или шевелился. Моя кожа продолжала гореть и сохраняла сверхчувствительность, словно верхний ее слой содрали с меня. Иногда я нашептывал ему по два-три слова, срывающихся с языка подобно капелькам росы с листьев травы. И когда я произносил его имя, он весь отзывался и лип ко мне, и казался тогда полностью принадлежащим мне. Но, несмотря на вновь вздыбившийся свой неуемный аппетит, я все же отправился в морфеево царство...       - Я хотел бы просыпаться рядом с тобой всегда... Вплетать солнечные лучики в твои волосы... Провоцировать тонус во всех твоих конечностях... Любить тебя каждую минуту... Когда ты смотришь на меня и когда ты вне досягаемости... Укрывать тебя, когда ты спишь... И раздевать на пороге... Проникать в твои физиологические уголки языком и заполнять твою душу своей... Хотел бы принимать тебя бездонно глубоко и глубже от раза к разу... Я хотел бы быть причастным к твоему счастью безвозмездно, и в то же время быть несравненно лучше всех его составляющих вместе взятых... Но я боюсь, что не сумею... Не смогу ответить всем твоим капризам... Ты заслуживаешь большего, Эди Кавани, и ты это знаешь...       Я сглатывал один ком за другим, и им не было счету. Мне было двадцать семь, и я впервые блевал любовью, такой простой и бестелесной, хотя дотла сгорел в пожаре контрастных слияний совершенных форм Эди с моими угловатыми. Всегда считал себя скуповатым на выражение и проявление чувств, но, видимо, дело было не во мне, а в чувствах... Как я уже говорил выше, от недостатка женского внимания страдать мне не приходилось, и это воспитало во мне сдержанность с оттенками флегматизма и доброжелательной снисходительности в любых связях с противоположным полом. А сентимент, экзальтированный во мне общением с Кавани, оказался настолько внештатным и скоропостижным... что я сразу и безоговорочно капитулировал. Мое наваждение было беспрецедентным и всеобъемлющим, и, в отличие от симптоматики канонической влюбленности, моя потребность в Эдинсоне как-то уживалась с перспективой расставания, в том случае, если оно случится не супротив его воли. Проще говоря, я смирился с тем, что, рано или поздно, придется отпустить его и любить на расстоянии. Доказывать ему и всему миру, что я - именно тот, кто нужен по жизни сеньору Кавани... такого права у меня не было.       Все эти славные признания я наболтал в его хребет на рассвете. Я не мог молчать, но и быть услышанным цели не ставил. Я принял решение сбежать на попутках до того, как он проснется, но после того, как резюмирую цепочку метаморфоз в своем мироощущении. Он был слишком чуток, чтобы позволить мне покинуть постель незамеченным и поймал мое запястье прежде, чем я успел попытаться оставить его.       - Сеймур, не уходи.       Бог знает, что сквозило в его словах, но все мои намерения заиндевели, и все, что осталось от решимости, я с надрывом выразил в трех уже звучавших не так давно словах:       - Сейчас? Или вообще?       Чего я ждал?? Что, спросонок, он, в одну секунду, перевернет все с ног на голову и...???       - Не уходи. Хотя бы сейчас.       Он, вообще, спал?!..       - Эди, скажи мне, - меня вновь размыло по выступам его мускулатуры, - если, вот, когда ты спишь... Отправить тебе точную передачу... Ты зафигачишь гол с закрытыми глазами или с открытыми?       - Если ты будешь присутствовать при этом, - он целует мои веки, - то я должен буду убедиться, что ты смотришь на меня... - его руки творят убийство между моих бедер, - Как я узнаю об этом?       - Я буду смотреть на тебя...- задерживаю дыхание на миг, - всегда! - и кончаю в его ладони, как мальчишка, дорвавшийся до первого контакта.       Он прижимает меня к себе, ничего не позволяя предпринять в его адрес.       - На случай, если ты исчезнешь, - он трется о меня торчащим истекающим низом, - я должен запомнить, как сильно я тебя хочу.       И разомлел я, вбирая его токи, и затерялся в обманчивых дебрях наших причуд…       С обоюдным энтузиазмом оттягивали мы час отъезда в город, близившийся неуклонно и беспощадно. Солнечное зарево рассеивалось над горизонтом, и вместе с ним расплывалась уверенность в преодолении предстоящего этапа. На моем счету не числилось еще расставаний, имеющих статус трагедии, единственный до сегодняшнего дня человек, потеря которого могла бы меня пошатнуть, ждал меня в Париже и был мною предан. И чем все это могло обернуться, я плохо себе представлял, но не исключал, что, покинув свой рай по имени Эдинсон Кавани, рискую отправиться вникуда. И, в общем-то, это меня заботило меньше всего. Но пустеющие чашки и бегущие стрелки часов, на которые мы по очереди украдкой бросали взгляды. Но упершиеся до синяков колени. Но раскаленный свыше всяких пределов эфир. Но левитация над уже упакованным багажом недосказанности. И кончиками пальцев с пронзительной нежностью в последний раз по возвышенностям и ложбинкам, увековечивая в памяти каждую пору кожи, реснички, околоногтевые валики, края ногтей, петельки и бороздки на ладонях и пятках, завитки ушных раковин, стыки зубов и прочие неочевидные, бесценные шедевры. И нехотя надевая одежду, опуская занавес на сцену осиротевшего театра безумия, где и актерами, и зрителями были лишь мы двое.       …Тихонько заурчал мотор автомобиля, и мы одновременно нырнули в салон. Нам предстояло провести еще несколько часов вместе, да только должной радости это не доставляло.       - Зайдешь познакомиться? - нелепый вопрос все-таки выскочил из моих уст, едва мы выехали на трассу. Эдинсон напряженно молчал, втопив педаль газа до предельно допустимой скорости.       - Она любит футбол, - начал было оправдываться я.       - Любой каприз, Сеймур, - он мельком взглянул на меня и положил ладонь на мое колено.       - И тебя очень чтит, - закончил я, не заботясь о том, насколько уместно звучит мое наивное признание.       Эдинсон резко свернул к обочине и остановил машину.       - Слушай сюда, Сеймур, - он повернулся ко мне всем телом, - не нужно меня ни о чем просить. Неужто я не дал тебе понять, что я весь твой? Если ты считаешь, что встрече следует быть, то так и будет, я доверяю тебе...       Он говорил, а я, наверное, не улавливал всей глубины смысла. То ли он ждал чего-то от меня, то ли избегал того же. А факт оставался фактом: мы находились в авто, везущем нас в столицу Франции, где я оставил больную жену, а он - свою работу. Мы оба, может, были легкомысленными глупцами, идущими на поводу общепринятых приличий, не успев расквитаться с ними за отведенные нам часы. И, тем не менее, не могли позволить себе вторгаться в малоизведанное пространство принципов друг друга. Для подобной дерзости, вероятно, требовалось чуть больше времени, но мы им не располагали. Мы и так исчерпали этот ресурс сполна, если не перебрали.       И я кивал в ответ. После чего кинулся ему на шею, как безумный, а он невозмутимо откатил кресло назад и перетащил меня на свою половину через коробку передач. Еще десяток приторных минут, украденных в пути, и лучше бы их не было. Он целовал меня, как целуют любимых перед концом света, а я плакал внутрь себя, боясь показать ему свою слабость, боясь причинить ему боль своей уязвимостью. Когда же он задержался, глухо дыша в мои губы, я перехватил его намерение что-то сказать:       - Эди, поехали.       Остаток пути мы провели в молчании. Из динамиков лились то яркие латиноамериканские мелодии, то шелковые гитарные рифы. Я пялился в окно на мелькающие окрестности, иногда узнавая, иногда открывая новые ласкающие глаз виды. И лишь один раз Эдинсон нарушил безмолвие и сделал это нехотя:       - Как жаль, что ты не увидел Этрету... В следующий раз я обязательно покажу тебе.       Я не стал нагнетать и без того губительное напряжение. Любое мое слово разорвало бы окружающее нас пространство уродливым пафосом с послевкусием драмы. Но ничто не могло удержать меня от того, чтобы похитить его руку с руля и неспешно оприходовать ртом каждый пальчик по отдельности...       ...А потом все расставил по местам Париж. Захвативший меня пару дней назад, он раздражал теперь на всех перекрестках. Он познакомил меня с Эди, и теперь безжалостно забирал его у меня. Несмотря на то, что пробок в городе не было, минуты до отеля показались мне тягостной вечностью.       Еще какое-то время мы сидели в припаркованной машине, бездумно глядя сквозь лобовое стекло. Мотор был заглушен, музыка выключена, окна плотно закрыты. Мы вслушивались в дыхание друг друга, и ни он, ни я не решались отдать команду на выход. Так могло продолжаться еще неизмеримо долго в отсутствие внешних раздражителей, но зажужжавший телефон Эди сделал свое дело. Он посмотрел на экран и молча передал трубку мне.       - Алена, да! - сказал я громче, чем сам ожидал, - Мы уже поднимаемся!       Эдинсон взъерошил мои волосы, вызвав напоследок бессвязный марш мурашек вдоль позвоночного столба, и, резко отдернув руку, вырвал ключ из замка зажигания и вышел вон.       Алена выглядела свежо и приветливо, а как увидела за моей спиной Кавани, так и вовсе засияла как бриллиант в сто каратов. Я усмехнулся про себя, питая то самое чувство то ли гордости, то ли превосходства Богом поцелованного, осознающего сей дар, но не умеющего им распоряжаться. Эдинсон повел себя подчеркнуто вежливо, с неизменной милой улыбкой и в шутливой форме он отчитался по-английски, что возвращает меня в целости и сохранности. Я бы поспорил, если бы не вычитал в морщинках уголков его глаз, как дорого ему обходится это напускное радушие. Алена неприкрыто кайфовала, разглядывая икону французского футбола, и если до нашего появления и таилась в глубине души ее обида, то от нее не осталось и следа, уж слишком хорошо я ее знал. Она предложила гостю чай, но он отказался, сославшись на то, что спешит на тренировку.       - Очень жаль, - разочарованно протянула она и закусила нижнюю губу. Я был уверен, что она не без усилий поборола желание попросить Эдинсона начеркать ей автограф. Мы все еще стояли у двери, образуя символичный треугольник, и обозначившаяся секундная пауза смутила, в первую очередь, меня. Заметив, что я растерялся, Эди встрепенулся и, как бы невзначай, коснувшись моего локтя, сказал, обращаясь ко мне:       - Ну, что ж... Мой номер телефона есть у твоей жены. А вот твоего у меня нет. Не хочешь поделиться? Как знать...       Он неопределенно развел руками и вопросительно посмотрел на Алену, как будто спрашивая разрешения.       Это была вынужденная мера, привести его в номер, но я ошибся, переоценив свою выдержку. Казалось, еще минута, и я расколюсь и сдамся, упаду на колени и буду умолять его не уходить. Голова шла кругом, я побрел в дальний угол комнаты, где лежал мой рюкзак, достал из внутреннего кармана свою визитку и вручил ее Кавани, чуть не подавившись официозом своего действия. Он бегло изучил фигурный шрифт, точно ему требовалось убедиться, что это, действительно, моя визитка, провел языком по губам.       - Здорово! - тут его голос резко осип, и добавлять ничего он не стал. Он протянул руку Алене, она чувственно пожала ее обеими своими маленькими ладошками, произнеся от волнения только одно слово, и то по-русски: "Спасибо!"       Я открыл входную дверь и, пропуская Эди вперед себя, вышел за порог следом чтобы проводить его. Что еще я мог сделать, находясь в поле зрения жены, как под прицелом? Я чувствовал ее взгляд, хоть и прикован он был, увы и ах, не ко мне, а к Кавани.       - Береги себя, Сеймур.       Я стиснул его ладонь, что было сил, и на его лице отразилась гримаса, знакомая всем болельщикам "Пари Сен Жермен" - гримаса отчаяния Эдинсона Кавани, пробившего мимо ворот.       - И ты береги себя.       И ни словечка больше выжать из себя у меня не получилось, да и к чему? Он не выпускал мою руку много дольше, чем подобало другу. Он уходил и уносил с собой мои крылья, те самые, на которых не улетишь домой. Я бы не сумел управлять ими без него.       Не помню, как вошел в номер и говорил ли что-то супруге, но помню, как потом мешал с потоками горячей воды свои беззвучные рыдания.       По возвращении домой я постарался запрятать все свои эмоции в самую хитрую ракушку, что удалось мне далеко не сразу. Когда я, наконец, приближенно добился нужного эффекта, Алена уже настаивала на посещении мною врача: я похудел и осунулся, под глазами пролегли тени, а кожа приобрела бледный холодный оттенок. Я кормил ее "завтра"ками, знал свой диагноз и не сказал бы, что бездействовал. Говорят, что время лечит. Главное - остаться в живых в период ломки, и я выживал. С приходом весны тоска отступила, я заново научился дышать, есть без приступов тошноты, а моя любовь к Эди взошла на искомый пьедестал и утвердилась на нем в своем умиротворенном величии. Я с наслаждением следил за каждой его игрой, умело абстрагировался от флэшбэков и постепенно уверялся в том, что поездка во Францию пригрезилась мне в пьяном угаре. Что до моей жены - ее так поразил мой тотальный упадок, что она умудрялась без слов, одним своим поведением изо дня в день убеждать меня в том же. Отпуск в Париже негласно стал в нашей семье запретной темой. К тому же, незадолго до сегодняшнего дня, нам стало известно, что Алена носит в себе долгожданный плод наших совместных стараний, и после этой новости я проникся к ней особым бережным отношением. Она вся как-то смягчилась и обрела ореол неприкосновенности. Я заботился о ней, что прибавляло мне значимости, и не трогал ее, соблюдая удобную дистанцию, а она не претендовала на большее, упиваясь своей новой ролью.       ...Возвращаясь с работы раньше, чем обычно, я привычным движением открыл дверцу металлического ящика, и в кипе рекламных листовок и бесплатных газет нащупал плотный конверт. Нет, ничего во мне не дрогнуло, и не забрезжила надежда. Я механически исследовал содержимое почты, вызволил сомнительное вложение и замер. Раз пять перечитал я незнакомый адрес отправителя. Париж. Париж. Сердце ухнуло на пол-удара и понеслось галопом в три восьмых музыканта-самоучки. Не помня себя, добежал я до квартиры и захлопнул за собой дверь, словно спасаясь от погони. Влетел в комнату, и по диагонали до письменного стола, роняя ботинки, к чертовой матери, сшибая вазу с принесенными вчера тюльпанами...       ...На принте открытки - дикий пляж и бесхитростно выведенный полукруг, утопающий в спокойном море или восходящий из него - сразу не понять. А на обороте - черной гелевой пастой волевыми росчерками:       "Я хотел бы просыпаться рядом с тобой всегда... Вплетать солнечные лучики в твои волосы..."