На сто восьмой странице

      Документов оказалось неожиданно много: какие-то справочники, брошюры, несколько писем на разных языках, даже что-то вроде картотеки. Сразу было понятно, что они относились не только к разным людям и событиям, но и к разным временным отрезкам. Бен, мрачный донельзя, наотрез отказался что-либо пояснять заранее, а когда Рей наконец приступила к чтению - и вовсе куда-то ушел из дома, сказав, что ему нужно срочно «провентилировать мозги». Рей подавила острое желание сообщить Фареру, что вентиляция мозгов в его случае – давно пройденный этап, теперь спасти может только трепанация черепа…       Оставшись с непонятным архивом наедине, Рей наугад открыла потрепанную книжицу, на обложке которой было написано «Вермахт и оккупация (1941-1944)», авторства некоего Н. Мюллера, изданную, судя по всему, в середине 70-х. Часть книги составляли, видимо, копии подлинных документов. «Документ № 10» был отмечен маркером… "Приказ по корпусу. Телефонограмма. Гриф: Секретно. Главное командование (обер-квартирмейстер). Коменданту тылового района 580. № 271/43. Секретно. № 408 /43. Секретно. 22 января 1943 г. По приказанию корпусного командования в подчиненном вам районе для использования в работе все годное к военной службе население должно быть собрано в рабочие колонны под охраной. Подготовленные люди, годные к военной службе, получают продовольствие, установленное для военнопленных. Оно принципиально должно быть изыскано на месте. Передано по телефону. Принято: рядовой Вейдер 0 часов 30 минут Главное командование 2 (обер-квартирмейстер). Обер-группенфюрер Гузинда."       Рей, пожав плечами, отложила книжку и взяла другую, еще более потрепанную, на которой значилось: Kirchmayer J. Powstanie warszawskie. Wyd. 3-е. Warszawa, 1960. - Жаль, по-польски я не понимаю, - Рей взяла следующую брошюру, уже на английском языке, полистала, остановившись на словах: «1 августа 1944 г. под руководством Армии Крайовой вспыхнуло Варшавское восстание… Восстание продолжалось 63 дня, было убито более 150 тысяч мирных жителей и свыше 15 тысяч солдат Армии Крайовой, 200 тысяч жителей Варшавы было отправлено на принудительные работы в Рейх, около 70 тысяч депортировано в концентрационные лагеря. Потери с немецкой стороны противоречивы – по разной информации, от 2 до 10 тысяч человек убитыми. После капитуляции 2 октября Варшава физически была уничтожена, 85 процентов города было полностью разрушено. Подавление восстания было поручено рейсфюреру СС Генриху Гиммлеру. Гиммлер немедленно отдал приказ убивать всех жителей Варшавы – независимо от того, повстанцы ли это, дети, женщины, старики – а сам город сравнять с землёй. Специальным Айнзатц-группам было поручено осуществлять массовые казни. …». - Жуть какая-то… – Рей поежилась. Ей по-прежнему было непонятно, какое отношение все это может иметь к их с Беном проблемам, поэтому пришлось продолжить чтение: «К началу восстания в левобережной Варшаве с учётом подразделений полиции, СС, жандармерии, СА, сапёров, мостовой охраны, курсантов военных школ, зенитчиков, персонала аэродромного обслуживания и связистов находилось около 16 тысяч хорошо вооружённых гитлеровцев, принадлежавших к 300 различным формированиям и ведомствам».       В письмах разобраться было сложнее – написанные на плохой бумаге, разными почерками, они явно требовали более вдумчивого чтения. Поэтому Рей решительно потянулась к картотеке, надеясь хотя бы там найти какое-то объяснение. Между канцелярскими бланками запросов, справок, удостоверений ей на глаза, наконец, попалась копия свидетельства о заключении в 1950 г. брака между некоей Таль Хершлаг, польской гражданкой, и гражданином США Эн. Скайуокером. Судя по другим документам, тогда же вышеупомянутый Скайуокер усыновил и двоих детей – Лукаша и Лию Хершлаг, которым сменили не только фамилию, но и имена. Близнецы стали Люком и Леей Скайуокер…       Когда хлопнула входная дверь, Рей как раз заканчивала укладывать странный архив аккуратной стопочкой. Бен, судя по звукам, пошел почему-то сразу на кухню и начал там чем-то ожесточенно грохотать. Сложив, наконец, бумаги, Рей отправилась к нему.       Когда она появилась на пороге, Бен раздраженно открывал уже третий по счету кухонный шкафчик. - Где в доме этот чертов кофе? Куда ты его все время прячешь? - Я ничего никуда не прячу. Кофе там, где ты его сам поставил. И велел мне не сдвигать банку с места даже при наступлении конца света. - А кофемолка? - Там же, где была утром. С тех пор ничего не изменилось. - Правда? – Бен наконец-то посмотрел на Рей. Вид у него был странный – не то настороженный, не то виноватый. Рей первый раз его таким видела. - Правда. - А… ты точно все бумаги до конца разобрала? - Что я не разобрала, то ты мне сейчас расскажешь. В подробностях! - Ну, подробностей я и сам не знаю. Все, что я смог выяснить – мой дед служил в вермахте. Он молодой совсем был, лет восемнадцать, наверное. Нет, я понимаю, что это не оправдание… Ну, он служил в Польше. Летом 44-го попал в штрафбат, вроде бы с офицером подрался, а потом штрафников отправили на подавление Варшавского восстания. Дед был… в команде зачистки… если ты понимаешь, что это такое. - Да… я понимаю… - шепчет Рей. Вот теперь она жалеет о том, что вообще настаивала на каких-то там подробностях. Сидели бы сейчас спокойно, пили кофе с пирогом, обсуждали какую-нибудь животрепещущую фигню…       Бен, снова опустив глаза, продолжал говорить каким-то механическим тоном, рассказывая о том, как команды зачистки расстреливали повстанцев, попутно не гнушаясь грабежом. - Статуэтка! – вспыхивает Рей. – Она… оттуда? - Да.       У Рей пропадает дар речи. Она смотрит на Бена, как на инопланетянина. Как, как это возможно – спокойно держать у себя вещь, принадлежавшую ограбленным и, скорее всего, убитым людям? Да, это было давно, но это же было!       Должно быть, Бен что-то понимает по выражению ее лица, потому что замолкает на полуслове. Не в силах выдержать этого молчания, Рей задает еще один вопрос: - Если Люк Скайуокер твой дядя, то Лея… - Мама. Таль Хершлаг, соответственно, бабушка. Она участвовала в Варшавском восстании. Дед, я так понимаю, должен был ее расстрелять. Но не расстрелял… - А кто такой тогда Эн. Скайуокер? – на Рей вдруг наваливается страшная усталость от всего этого разговора.       Бен поднимает, наконец, глаза, и криво усмехается. - А это он и есть – мой дед. Каким-то образом ушедший от преследования нацистский преступник. Сменил имя, легализовался… - Ты его знал? - Нет, он умер задолго до моего рождения. - А бабушка? - Никогда ничего никому не рассказывала. Кстати, при ее жизни эти статуэтки никто не прятал, я смутно помню, они стояли в каком-то застекленном шкафчике. Это потом уж дядя строго-настрого велел мне запрятать их подальше и никому не показывать. - Кто-нибудь еще, кроме вашей семьи, знает об этом? - Вот ты теперь знаешь. - Нет, но кто-то же написал: «отдай то, что тебе не принадлежит»? - Рей, да я бы отдал, давным-давно бы все отдал, знать бы – кому… - То есть этот человек открыто не появляется, а изводит тебя дистанционно? - Ну да. - Тогда у него тоже … не все в порядке. - От этого не легче. - На самом деле – легче. Во-первых, он не может действовать легально. Во-вторых, рано или поздно он допустит ошибку. - Ты оптимистка. - Пессимистка с тобой бы уже повесилась, - рассеянно отвечает Рей, и лишь минуту спустя, глядя на возмущенно замолкшего Бена, понимает, что сказала.       … По молчаливому взаимному согласию больше к этой теме они не возвращались. Рей даже удалось заставить непривычно тихого и покладистого Фарера немного поработать с последними вариантами очередных сценарных набросков для сериала («Кинематограф – никогда больше! – Бен, это не кино, это телевидение. – Тем более!»).       Когда закончили, за окном было уже темно. Вылезая из-за письменного стола и потягиваясь, как огромный кот, Бен заметил: - Слушай, хорошо, что ты меня пинаешь, а то бы я еще неделю с этой хренотенью возился. Так, глядишь, и закончим пораньше. А следующий сезон у них через полгода будет, успеем отдохнуть… Тебе так точно надо, а то ты очередной сценарной гонки не выдержишь. - Я? - Ну, а кто еще? - Бен, мне это, конечно, очень лестно, но не факт, что я постоянно буду работать именно с тобой! - Почему? – Бен, похоже, искренен в своем недоумении. - Как это - почему? Ну, это как-то странно… - Чего тут странного? Нет, ты не думай, я ведь не всегда буду зашиваться на нескольких проектах сразу. Я понимаю, работы до хрена, да и я не подарок, но ты же справляешься… - Ты считаешь? - Конечно, прекрасно справляешься, и даже ни разу меня ничем по голове не стукнула. Хотя могла бы. - Я буду иметь это в виду. - Э-э, я вообще-то в фигуральном смысле… - Значит, буду бить фигурально. Но сильно. - Договорились, - вид у Бена становится такой мечтательный, как будто именно на это он всю жизнь и надеялся. Помолчав пару минут, Фарер воодушевляется еще больше: - Прикинь, лет через двадцать я буду старый сварливый всемирно известный хрыч, а ты - мой единственный редактор…       Рей прыскает в кулак: - Старый, сварливый, еще и плешивый… - Почему это сразу «плешивый»? – Бен с некоторой обидой смотрит на Рей и украдкой прикасается к своим волосам, будто проверяя, на месте ли они. - Потому что так смешнее! - По-моему, я и так достаточно смешон. - Ага… обхохочешься. Бенеке, мужчина габаритами «два на полтора метра» смешным быть не может по определению. Или у тебя очень странное представление о юморе. - Как ты меня назвала? – Бен поворачивается к Рей всем телом, так резко, что она даже отшатывается слегка. - Бенеке, - шепчет она, понимая, что только что назвала своего босса уменьшительным именем…