Платонизм

      Зимой Ойкава бесконечно хлюпает носом, натягивает рукава растянутого свитера на кулаки и хмурится, когда Иваизуми говорит ему, что уже давно пора купить обогреватель. Квартира Ойкавы — угловая, продуваемая стылым февральским ветром, а на окнах то и дело образуются задорные узоры, которые тают к утру. Но глубокими ночами Ойкава любит дышать на них, протирать ладонью и смотреть в образовавшуюся лазейку между внешним миром и его собственным.              — Словно подглядываю в сказку, — Ойкава наклоняет голову сильнее, ломко и по-анатомически противоестественно.              — Так обычно смотрят в замочную скважину в женских раздевалках, — Иваизуми накидывает на его плечи одеяло и дёргает бровями. Ойкава тихо давится смешком и косится сначала в сторону накрытых плеч, а после — на руки Иваизумии, находящиеся вровень с лицом.              — Знаешь по собственному опыту?              — Засёк вас с Макки на втором году обучения в старшей школе, — Иваизуми подтягивает стул ближе к подоконнику, опускается на него и протягивает Ойкаве кружку с чаем — обжигающе горячим, крепким и до ломоты сладким. Всё как он любит. — Не помнишь?              Уголок губ Ойкавы дёргается, но он, трогая практически кипяток языком, ведёт плечами и машет головой:              — Тебе приснилось, Ива-чан.              Они молчат пару минут. За окном продолжает идти снег, и, честно говоря, в Токио давно не было снега. Наверное, с прошлого года. Ойкава продолжает коситься через созданный портал во внешний мир и думает, что снег всё делает красивее, волшебнее, лучше. Токио уж точно — превращает из огромного стеклобетонного монстра в пушистого трёхголового пса, засыпающего от навязчиво звучащей в самых уголках подсознания ещё с Рождества «джингл беллс».              — Тебе стоит приезжать чаще, Ива-чан. Видишь, даже снег выпал от удивления, что ты явился, — Ойкава поддевает беззлобно, он и сам почти не бывает дома — тренировки в национальной сборной и дружеские матчи забирают много времени и сил, но в противовес дарят исполнение мечты.              Иваизуми слабо толкает его в коленку и фыркает:              — Тебе стоит купить обогреватель.              Ойкава хрипло смеётся куда-то в кулак, едва не роняет кружку и думает, что когда-нибудь его найдут в обледеневшей изнутри квартире в самом глупом свитере из всех возможных: растянутом, ярко-голубом, с дурацкими белыми — уже серыми — помпонами на горловине и таким старым, что Ойкава лишь иногда вспоминает, что это подарок Иваизуми — в отместку за плюшевого энгри бёрдс со сведёнными к переносице бровями.              Они ложатся поздно, когда до отправления поезда Иваизуми в Йокогаму остаётся всего три с половиной часа, до тренировки Ойкавы — четыре.              Ойкава долго возится, крутится и греет холодные ступни о лодыжки Иваизуми. Одеяло совсем не греет, кажется бесполезным, ни на что не годным куском тряпки, а Иваизуми закипающим чайником — и не только потому что такой же горячий, но и бесконечно шипящий и требующий Ойкаву прекратить вертеться.              — Ты не увидишь меня три недели, Ива-чан, — шепчет тот, и ему кажется, что даже шёпот — это очень громко для небольшого пространства между ними. — Это просто несправедливо, что тебя перевели из Токио, стоило нам съехаться.              — Ты говоришь об этом второй год.              — Я буду это говорить, пока ты не вернёшься обратно в Токио.              — А ты уедешь на тренировки или соревнования? — Ойкаве чудится, что Иваизуми даже не говорит, просто шевелит губами куда-то ему в висок.              Утром Иваизуми встаёт на пятнадцать минут раньше и включает на кухне плиту, чтобы прогреть небольшое помещение до того, как с кровати поднимется сонный, растрёпанный и совсем не выспавшийся Ойкава. Как обычно, он встретит его чёрным кофе без сахара, потому что с сахаром Ойкава пьёт только чай, и слегка пригоревшими гренками, потому что Ойкава безбожно испортил сковородку и до сих пор не купил новую.              Но кухня приятно тёплая, Иваизуми с утра уютный и немного рассеянный, и, признаться, это самое очаровательное, что Ойкава когда-либо наблюдал в своей жизни.              Отношения на расстоянии — это так романтично, говорил Ойкава, когда они только начали встречаться. По-настоящему, с неловкими касаниями друг друга, стеснительными поцелуями, но без смущающих недосказанностей, как в старшей школе. Их университеты находились далеко друг от друга, чтобы они могли жить вместе, а после выпуска их маленький оазис продержался только до августа, после Иваизуми перевели в Йокогаму с последующим продвижением по карьерной лестнице.              Сейчас отношения на расстоянии Ойкава называет трагедией, пытается драматично заламывать руки, но те совсем не тонкие и не изящные, чтобы это выглядело хоть сколько-то аутентично. И сам Ойкава — широкоплечий, вытянувшийся с годами сильнее, развитый и колко-звонкий — совсем не похож на Королеву Драмы.              Иваизуми по этому поводу высказывается редко и сухо: вынужденная необходимость. Расстояние. Не отношения.              И обещает взять отпуск на Золотую неделю вместе с билетами на Окинаву. На Золотую неделю у Ойкавы выпадает его первая настоящая — не тренировочная — игра в составе национальной сборной, и он каждый день присылает сообщения и фотографии с сияющей улыбкой и знаком «виктори» на фоне спортивной площадки, раздевалки и флага Тайваня. Матч команда Ойкавы выигрывает, и Иваизуми пишет, что не сомневался.              Руки у Ойкавы — две ледышки даже в июльскую жару. Иваизуми трогает их указательным пальцем, ведёт по костяшкам и очерчивает круг вокруг запястья. Они лежат в тени дерева где-то на краю — света — Токио и слушают дребезжание цикад. Ойкава переворачивает ладонь и хватает Иваизуми, переплетает их пальцы, и его выгоревшие ресницы дрожат под солнцем, которое упрямо пробивается через густую листву кипарисов.              — Почему мы не сделали это раньше?              «Почему мы не признались друг другу ещё в школе?», — глушат цикады.              Потому что не понимали, боялись, это всё так неправильно, потому что друзья. И плевать, что Макки с Матсуном удивлённо таращились на них, когда они на третьем году университета наконец рассказали о своих отношениях.              — Я думал, вы уже, — Макки слишком громко тянул колу через соломинку.              — Давно, — Матсун тёр висок указательным пальцем, и тогда это казалось намёком на их, Ойкавы и Иваизуми, заторможенность.              — У нас было бы больше времени, — кивает Иваизуми и гладит большим пальцем ледяную кожу Ойкавы.              — В следующий раз встанем раньше, чтобы приехать с самого утра, — Ойкава подкатывается к нему, утыкается носом в шею, и его дыхание приятно щекочет. Они оба не любят неловкость и разговоры об упущенных возможностях.              К зиме Ойкава так и не съезжает на новую квартиру — не хочет, нет времени и смысла. Ветер продолжает задувать в окна, а Иваизуми прогревать кухню по утрам. Ойкава жмётся к нему со спины, касается губами позвонков чуть пониже волос и всё чаще говорит, что не хочет отпускать или уезжать — в зависимости об обстоятельств. Иваизуми обещает, что летом его переведут обратно в Токио.              На Ойкаве всё тот же свитер со слишком длинными от стирки рукавами и дыркой у горловины от случайно оторванного одного из помпонов. Иваизуми просит выбросить его, потому что Ойкава напоминает бездомного.              — Только не говори, что ты так же безжалостно выкинул и тот энгри бёрдс, — Ойкава дует губы, шевелит бровями и тут же светлеет, когда его щёлкают по носу:              — Нет, лежит до сих пор у родителей.              — Я знал, что он тебе понравился!              Иваизуми мягко улыбается, ставит на стол кружки и лукаво смотрит из-под коротких ресниц:              — Мне нравился не он.              Ойкава стремительно краснеет и прячет щёки под намотанным на кулаки свитером.              В феврале иней снова налипает на оконное стекло, а снег засыпает город короткими перебежками. Ойкава всматривается в причудливые узоры, наблюдает, как они тают под пальцами, когда он ведёт по ним, и оборачивается на звук проворачивающегося в двери ключа. Иваизуми он встречает жадными объятиями, новым белым свитером и фразой:              — Я купил обогреватель.