On fire

этот шлейф из смертей и боли за тобой волочится всюду, как проклятье, как будто роли все расписаны. и как блюдо подадут всех твоих любимых, вместо соли приправив ложью. это бесит, но ты ждешь зиму, чтоб огнем стереть волю божью. чтобы вытащить их из мира, где их жизнь ничего не стоит. план хорош, но идет так криво — план приходится перестроить. гибнет он, а не ты, и это — самый худший из всех исходов. трио стало теперь дуэтом, и о всех остальных забота тяжким грузом встает на плечи. ты смиряешься. ты им нужен. пусть душою ты покалечен, но с семьей узы стали туже. он мерещится в каждом блике, а ты с Эммы не сводишь глаз. голос тонет в безмолвном крике: ты уже один раз не спас. и поэтому ты подруге подставляешь свое плечо, когда нужно, берешь за руку, полагаясь на свой расчет. ты становишься ей опорой и за Нормана в том числе. но проклятье приходит скоро: ты теряешь ее во мгле. ты теряешь и ты находишь, свято веря: она бессмертна, но судьбу за нос не поводишь: она падает. «Эмма» «ЭММА!» она падает и встает, завершает победой битву. раны страшные. «заживет» — кто-то рядом твердит молитву. все в порядке, она в порядке — смерть не станет твоей виной. вся семья ждет ее поправки, а тебе — тебе в память намертво та картина на мостовой: она в луже своей же крови и твой обреченный вой.