Выпь и Вейп на окне полигональной Пепы.

В этот синий проморзглый вечер, Этот синий, проморзглый я, От заката шагал налево и в фуфайку кутал печаль. Все случилось вполне обычно – я и ты, теплый морок костра. Но внезапно в тебе открылась эта темная сторона. Ты задрыгалась и заорала, От истошного воя звеня. Я седея, млея, краснея, отшатнулся уж был назад. Прыг под куртку - там близко сердце, что так бьётся, учуяв тебя, Но не я на уме был у леди, И по лесу, сквозь птичий Грай, Разлетелся мой Крик утробный: «Слушишь, сука, верни насвай!» Я купил его честно, в подсобке У облезлой гниды-хача-а Убери же ты руку от куртки Это мой, слышишь, сука, насвай. Насва-а-ай. Я купил у хача в тюбетейке Близкий носу зелёный пакет. Я последние слил на это копейки За него познакомлю с твоим еблетом костет. Эту суку отбил я ломом, что удачно так лег в руке́, И понёсся по степи лесом, - но не тем, где деревья, а те́м, - где её никогда не видел, тем, где чисто душе и светло. Но остался на сердце камень, превращающий тело в зеро. Стал я пуст без неё и бледен, Гол и сыр, словно свежий холст Но запомню в сердцах я вечер, превративший жизнь в холокост. Я поехал кукухой, сдулся. Мне мерещится лес и костер. Но сейчас, и напившись вусмерть, Помню точно собачий лай, И зудит в моем горле узком Крик: «Слышь, сука, верни насвай!»