Преданность

Боль в груди стала уже привычным явлением. Органы сдавлены металлическими прутами и вот-вот разлетятся на кровавые ошмётки. Но он ничего не меняет. Куникида живёт в соседней квартире, следует по пятам на работу и никогда не отходит дальше, чем на 20 метров. Он знает, что Дазай не чувствует ничего, и это в некоторой степени радует. Безразличие лучше боли. Фукудзава сочувственно качает головой, но молчит. Понимает, что ничего не изменить и то, что есть сейчас — лучший итог. У Куникиды стальное сердце и алмазные зубы. Иначе они бы уже раскрошились от постоянного трения друг о друга. Он не сможет жить без этого смертельного яда, который проник в его душу, пропитав её насквозь своим трупным запахом. Руки от предплечий до локтей в кровавых царапинах от его собственных, коротко обрезанных ногтей. Он спит на ледяном полу, стараясь хоть как-то отдалиться от острого ножа, полосующего грудную клетку изнутри. Дазай ничего не чувствует, и Куникида понимает, что так и должно быть. Один корчится в адских муках, а второй — улыбается весеннему солнцу. И кто-то, кто будет проходить через все круги ада изо дня в день — это Куникида Доппо. А Осаму ни о чем и не узнает. Пока Куникида идёт по его следам, Дазай останется в блаженном неведении, и это к лучшему. К лучшему для Дазая. Куникида погряз в собственном обмане, сжирающим последние остатки его личности. В голове крутятся разноцветной каруселью всего два слова. Дазай Осаму. Осаму Дазай. Дазай. Куникида готов повторять это имя тысячи раз на дню — это помогает оставаться в сознании. В голове оно звучит очень по-разному: тепло, осуждающе, беспомощно. С языка оно скатывается чуть ли не ругательством. Всего лишь один раз Куникида нерешительно замирает возле двери почти родной квартиры. В воспаленный мозг приходит осознание. Ему будет легче, если этот придурок умрет. Разъедающая душу боль исчезнет и больше не будет необходимости глотать пачками обезболивающее, которое практически никогда не помогает. Не будет необходимости смотреть на его лицо и прижигать руки, чтобы смягчить давление железных прутов вокруг уже почти застывшего сердца. Перед глазами Куникиды пляшут алые блики. Он распахивает дверь и со всех ног, падая и спотыкаясь, воя от усилившейся боли, бежит в ванную, где вытаскивает безвольное тело из холодной красной воды и прижимается губами к каштановым волосам, бледному лбу, тонкому носу. Ко всему, до чего успевает дотянуться, пока переносит парня на кровать и забинтовывает порезы. Путы на сердце сжимаются с удвоенной силой, кроша сердце на тысячу осколков, но Куникиде плевать. Дазай нужен. Нужен, чтобы он смог заглянуть в открывшиеся карие глаза и, счастливо рассмеявшись от облегчения, провалиться в бездонную тьму.