Жест

— Н-не трогайте меня!.. И снова наступила тишина. Но теперь такая оглушительная. Она давила на уши, но никто не мог открыть рта. Из маленьких уст вырвалась строчка, после которых, казалось, уже невозможно было начать заново говорить. Мальчик был зажат в угол кровати собственным страхом. Его хрупкое тельце окаменело. Не было слышно даже, как оно дышит. В те минуты для юнца остановилось и время. Голова зарылась, прикрылась коленями, а рука бережно обхватила их. Другая, сломанная, была бережно закрыта от чужого взора. Глаза нервно моргали в такт сердечному ритму. В голове немного гудело. Тогда он ничего не слышал, кроме себя. А может, вовсе и не хотел. Сознание игнорировало все звуки и мимолетные возгласы, исходящие извне. В ушах создался невероятный вакуум, будто большие пробки из ваты скрывали слух. Иногда все же проскальзывали слоги, слова, фразы: — Послушай же, это совсем не больно. Нет ответа. По ощущениям, звук стал ближе: — Это будет очень быстро. Интенсивно начал мотать головой. Лицо сморщилось. Челка вздымалась, хлестая по лицу. Нет, он не хочет этого… Мольба, просьбы сыплались от незнакомого голоса: — Ну посмотри же, это нисколько не страшно. — Не могу. …Не хочет испытать это снова. Однако оглущающе распахивающаяся дверь нарушила едва начавшийся диалог. Он знал, кто мог открыть дверь. Высокий голос становится по-настоящему писклявым, детским, таким беспомощным, нотки которого мальчик был способен понять: — Простите, Т-товарищ Куромаку. Я ничего не м-могла с ним поделать… — Я понял. Звон от стукающих по полу каблуков Короля эхом отдавался в ушах. Неприятно зашушршали брюки, подол пиджака. По мере приближения к кровати мальчик все сильнее и сильнее зажимал себя в угол, но сознание, мысли уже не могли раствориться от нарастаивающего напряжения и страха. — Зонтик. — произнес Куромаку. Мальчик не знал, что и как отвечать. Как подобрать хоть словечко. В горле пересохло, хотелось пить. — Валет! Зонтик тотчас же распахнул глаза, поднял голову и посмотрел на обладателя голоса, в которых проскользнули нотки железа. Все произошло рефлекторно, спонтанно. То было призывом, который мальчик уже не мог игнорировать уже очень давно, ведь он почти заменил ему имя. Зонтик сильно испугался тогда. Потаенно лишь, так как уже не мог оторвать взгляд от прищуренных глаз, отсвечивающих серебром и сталью на солнце. Мутный взгляд цеплял, а голос вкрадчиво и всё равно продолжал говорить: — Сядь нормально. Зонт выпрямил спину, опустил ноги, но забинтованная рука так и осталась прикрыта другой. — Зонтик, убери руку с бинтов. Ресницы мальчика дрогнули. Он взглянул на руку и не поднял глаз затем: — Я не могу. Громкий вздох заставил его заметно поежиться. — Зонт, если мы не вколим обезболивающее, твоя рука будет так же болеть и заболит ещё сильнее, понимаешь? Куромаку объясняет ему очевидное, но ведь Зонтик и так понимает. Как дурачку объясняет. Обидно. Валет же просто не хочет этого, верно? — У меня она уже не боли… Тут же судорога предательски схватила руку, и мальчик зашипел, подбородком приникнув к груди. Пальцы больной руки скрючились от боли, а вторая рука ещё сильнее сжала другую. — Твоя способность врать составляет столько же, сколько и моя, то есть около 20%. Зонтик не любил врать. Точно так же, как и не любил этого Маку. И в этот момент мальчик подумал: «А ведь сколько не ври, действующее за настоящим всё равно неизбежно, да? Похоже, придется смириться». Юнец, кажется, собрался с силами, мыслями и взглянул на медсестру, которую доселе не хотел замечать. А она была прехорошенького виду: маленькая, с кругленьким лицом и пучком волнистых светлых волос. Только в белом халате. Девушка легонько улыбнулась ему. Серебряные глаза-стеклышки быстро зыркнули по мальчику с ног до головы, как бы оценивая его состояние, а затем ушли из-под взора. И тут Зонтик увидел, как едкие пальцы-дутики в перчатках достают шприц. Они зашуршали упаковкой, а игла блестнула при свете вышедшего солнца. Зашуршало всё. Звуки смешались и забрались в уши, не желая больше оставлять в покое. Руки и ноги задрожали мелочно, но часто, мешая сосредоточиться. Становилось труднее дышать. А глаза смотрели и смотрели. И уже не игла мысленно впивалась в тело, а глаза в неё, и не было больше ничего, а потом всё утихло разом. Кровь прильнула к голове и от беспомощности, как бы в попытках последней борьбы прорезался голос: — Нет. нет. нет… Нет! Зонт завопил, испугавшись даже затем, что мог сорвать голос. Он чувствовал, как сначала загорелись уши, щеки, от чего пришедшие потом слёзы больно прожигали солью лицо. Он так ненавидел себя в тот момент! Трус. Тряпка. Ему было по-настоящему стыдно. Перед Куромаку, перед невинной девушкой, перед собой в конце концов. Да он бы сам хотел не бояться, пережить это всё легко, непринужденно. Ему очень хотелось, но тело и разум не слышали его. Но мгновение, и Зонтик заметил сначала, что всё разом потемнело и только потом почувствовал холодные пальцы на его лице. Мальчик даже и представить себе не мог, когда его Король успел присесть на поскрипывающую кровать и придвинуть к себе обездвиженного ребенка. Однако думать Зонт больше об этом не желал, а хотел убрать руку с лица. Но он дрогнул, когда вторая рука Куромаку зарылась в копну аляповатых васильковых прядей. Это было так удивительно и необычно. Подобная снисходительность и излишняя для мужчины нежность вспоминалась мальчику лишь из детства и давних времен, когда всё было по-другому. Сейчас же Валет усомнился в своих вербальных чувствах и дотронулся кончиками пальцев до головы, а затем внежапно сжал ледяную руку и не хотел больше отпускать. Не заметил он, и как ему оголили плечо и ввели анестезию. Он узнал об этом только, когда Король наконец отстранился от него и медсестра радостно возвестила: — Ну вот и всё! «Уже?..» — подумал Зонтик. То ли с радостью, то ли с грустью — он сам не понял. Через минуту никого и подавно не было в комнате, кроме самого мальца. Валет взглянул на дверь. Забывшись, легонько подался вперед и остановился на середине комнаты. Если бы всё повторилось, он был бы рад. Слишком уж быстро прошло то, о чем он будет вспоминать ещё очень долго.