Золото

— Говорят, она сумасшедшая. — Говорят, он выгнал ее из дома. — Он-то? Ее? Они что, жили вместе? — Ну… так говорят… — Она сумасшедшая. Су-мас-шед-ша-я. — Сначала он ее выгнал, потом отец ее выгнал. Тут бы любой с ума сошел. — Там был та-акой скандал! Звякнул колокольчик на двери и разговоры смолкли, как обрезанные. Стоящий на пороге Голд медленно обвел взглядом притихшую кофейню. Аверс Щелкнул замок, из-за двери повеяло холодом, и чей-то неприятный голос проговорил: — Вас переводят в другую палату. Поближе к солнцу. Она тряхнула головой, отбрасывая волосы с лица, и попыталась вспомнить, какое оно — солнце. Вспоминалось что-то теплое, пахнущее медом и, почему то, золотом. Она не знала, как пахнет золото. Медсестра с сухими тонкими губами взяла ее под руку цепкими пальцами, провела по холодным пустым коридорам. Полы здесь казались ледяными даже через подошву больничных тапочек. А потом ее вывели на маленькую застекленную террасу, и впервые за долгое время она снова увидела солнце. Реверс В доме ее отца тоже пахло медом, и всегда было солнечно. Сквозь огромные окна с редкими вкраплениями разноцветных стекол падали пронизывающие воздух солнечные лучи. В их свете любая пылинка казалась золотой искрой. Солнце играло в ее рыжих волосах, рисовало лучистый румянец на ее щеках и грело кожу нежным теплом. Имя у нее тоже было солнечное: Белль. — Об этом только слухи ходят, слухи и ничего больше. — Вроде бы она у него работала. Ну там прибраться, пол вымыть. У него же дом-то видели? В одиночку с таким хозяйством не управиться. — Ее отцу, говорят, нечем было ему заплатить. — А потом у них случилась любовь? — Говорят… — Что еще говорят обо мне в Сторибруке? Голоса смолкли, посетители кофейни прятали глаза. Голд прошел помещение насквозь, чтобы сесть за дальним столиком. Кофе опять горчил. Аверс Теперь ее выпускали гулять. Эти два слова странно звучали вместе: «выпускали» и «гулять»; — как пленницу. Она и чувствовала себя пленницей всякий раз, когда приходилось возвращаться в палату. Пленницей, а еще, почему-то, заложницей и жертвой. Но это было уже не так страшно. По крайней мере, не так страшно, как раньше. Реверс — Моя цена — она. Бэлль почувствовала, как меняется мир. Прямо сейчас, в одну бесконечно длинную секунду. Слова ее отца не имели значения, слова ее жениха не имели значения, здесь и сейчас решала она и только она. Может быть — впервые в жизни. — Я уйду с вами. Она помнила прикосновение жесткой руки человека, которого не помнила. — Говорят, она была его пленницей. — Мы же не в средние века живем! — Ты это ему скажи… — А еще говорят, он любил ее без памяти. Аверс Она ходила по парку, от дверей больницы до больничной ограды — чугунной решетки с причудливым узором. В парке росли одуванчики и ромашки. Она собирала их в маленькие букетики и иногда плела венки, каждый раз удивляясь, что умеет это. Однажды по ту сторону решетки она встретила человека. Невысокий, с тронувшей отросшие волосы сединой и в добротном костюме, он не был похож ни на одного человека, когда-то встречавшегося ей. Она столкнулась с ним глазами, и мужчина пошатнулся, вцепившись в решетку побелевшими пальцами. Она испугалась, что он сейчас упадет и шагнула ближе, не уверенная, что сможет помочь ему и не смея оставить его одного. — Вы в порядке? Она не узнала собственный голос и удивилась, что он звучит именно так. — Да, да, — мужчина отстранился, тяжело опираясь на трость. Она загляделась на его колдовские пальцы и кольцо с молочно-белым камнем, и не сразу поняла, что он пристально смотрит на нее. — Вы знаете меня? — спросила она робко. — Знал, — он вздохнул и протянул ей руку — через решетку. Она вложила руку в его ладонь и почувствовала, как под кожей у него оглушительно бьется пульс. — Тогда вы можете сказать мне, как меня зовут, — она улыбнулась, поглаживая его пальцы, пытаясь прогнать из его кожи леденящий холод. — Белль. В его голосе мелькнуло что-то чужое, нездешнее, что-то из другого, запретного, тысячи раз забытого мира. Золото и хрипотца. Она подняла голову, чтобы посмотреть в его глаза. А потом она его узнала. Реверс — Ты будешь прибираться. Готовить мне еду. Приносить солому, когда я пряду, — он улыбнулся неприятной улыбкой, и она запоздало удивилась, что у него во рту не клыки. — Свежевать детей, которых я убиваю ради кожи. Чашка выскользнула из ее рук, она заметила отколовшийся кусочек и присела на корточки, растерянно поглаживая пальцами место скола. — Это всего лишь чашка, — он улыбнулся, и она подумала с секундным удивлением, что готова сделать еще тысячу глупостей, только бы он всегда улыбался ей — так. — Как в него можно влюбиться? — Ну, влюбиться-то не сложно. Это кто угодно сумеет. Аверс Сначала она услышала гул в коридоре, прыгучий, как упругий мячик. Выписывают-выписывают-выписывают! Потом дверь в ее палату, новую, светлую и солнечную, распахнулась и медсестра с сухими узкими губами неловко улыбнулась. — Вас выписывают. Белль подумала, что отсюда никого еще не выписывали, и что она дала всем этим людям, даже персоналу, надежду. Второй мыслью было, что она привыкла называть себя именем, который дал ей мужчина из ее прошлого, чьего имени она не спросила. — Почему меня выписывают? — спросила она осторожно, пока медсестра, которой неожиданно шла улыбка, помогала ей собирать вещи. — За вас поручился мистер Голд. Он будет вашим опекуном, пока вы полностью не поправитесь. — Мистер Голд, — Белль повторила незнакомое имя, будто пробуя его на вкус. Имя было звучным, металлическим и холодным. А у больницы ее ждал мужчина с прядками седины в отросших волосах и худыми колдовскими пальцами. И Белль знала, что его настоящее имя вовсе не мистер Голд. Реверс В его замке было темно, пыльно и гулко. И очень одиноко. Первое время у нее всегда мерзли руки, а разжигать камин она не умела. Зима заканчивалась, и ветер бился в занавешенные тяжелыми портьерами окна. Он заметил однажды, как она зябко ежится, а на следующий день в замке стало тепло, хотя камины по-прежнему оставались холодными и пустыми. Он раздавал указания и иногда пропадал целыми днями. Она заваривала чай из трав, рябины, гвоздики, крапивы и шиповника. Он пил из чашки, которую она уронила в первый же день своего пребывания в замке, и говорил, что в ее чае не хватает магии. Она не сразу выучила его сложное колдовское имя: Румпельштильцхен. — Говорят, он забрал ее из больницы. — Тоже со скандалом? — Мэр рвет и мечет? — Кажется, ей достаточно того, что репутации у него больше нет. — Ну, тут уж или репутация, или любовь. — Он выбрал любовь? — А ты бы что выбрала? Аверс. Его дом был похож на замок, с витражами на окнах, антикварной мебелью и пыльным запахом сказки. Белль ходила по нему, прикасалась к предметам кончиками пальцев, и ей казалось, что она видит другой замок-дом, из прошлого, полузабытого сна. Она заваривала чай в маленьком чайничке с причудливым узором. Рябина, гвоздика, крапива и шиповник. — Твоему чаю не хватает колдовства, — говорил мистер Голд, улыбаясь уголками губ. Он всегда пил из чашки с отколотым краем. «Ты — мое колдовство», — всегда хотела ответить Белль, и никогда не отвечала. Ей казалось, что с ее появлением этот дом оживает. Она открывала тяжелые темные шторы, и первое время мистер Голд морщился от слишком яркого света. — Почему вы забрали меня из больницы? — спросила она однажды. Они сидели на светлой теперь кухне, и Белль резала маленьким ножиком вкусно пахнущий сливами пирог. — Кто-то однажды должен был это сделать, — чуть улыбнулся мистер Голд. Белль поймала его улыбку, как мячик, улыбнулась в ответ. А потом отложила нож и протянула руку, не совсем уверенная, что он позволит ей прикоснуться к себе. Мужчина поймал ее руку, поцеловал линию жизни на ее ладони. У него было теплое дыхание и обветренные губы. На следующий день он впервые в этой жизни принес ей цветы. Розы пахли приторно сладко. Побегом, свободой и домом одновременно. — Я не знаю, любила ли я розы, — улыбнулась Белль, ставя цветы в воду. — Если честно, я тоже, — откликнулся Голд. — Я хотел купить рыжие, но красных было больше. Она рассмеялась, неловко обнимая его за шею. Он обнял ее в ответ робко и бережно, и она подумала с почти отчаянием, что совсем не знает этого человека. И еще, что всегда, всю свою жизнь, все свои жизни, его любила. Реверс Красная роза пахла сахаром и магией, и от этого сочетания кружилась голова. Белль никто никогда не дарил цветов. Солнце светило в избавленные от портьер окна, рисовало квадратики света на полу, грело темные доски столешницы. Они сидели рядом на краю стола, пленница и пленитель, Красавица и Чудовище. — Если я не узнаю в своей жизни ни одного человека, то могу я хотя бы узнать вас? — Он в два раза старше ее. — Любовь, знаете ли, такая штука. — Она сумасшедшая, он тоже не особо-то нормальный. Идеальная пара. — Она и так настрадалась, зачем все повторять-то? — Любит она его, что уж тут попишешь. — Любит? Ни за что не поверю. — Посмотри на них. Ну? Все еще не веришь? Аверс Губы у Голда были обветренными, медово-металлическими на вкус. Белль запуталась пальцами в его волосах, прижалась всем телом, стремясь почувствовать его ближе, запредельно близко. Голд рассмеялся сквозь поцелуй, попытался подхватить ее и закружить по комнате, чтобы тут же упасть на постель, не выпуская ее из рук. Белль стащила пиджак с его плеч, неловко, но уверенно. Мужчина повел плечами, помогая ей, и осторожно потянул за шелковый шнурок ее корсета. Под одеждой Голд был жестким, будто собранным из металлических тросов, крепким. Белль чудилось золотое крошево на его коже. Он целовал ее быстро, оглушительно-нежно и оглушительно-сладко. Она прижималась к нему всем телом, а он был теплым, почти горячим, как будто расплавленный металл тек в его венах вместо крови. Это тепло передавалось ей, и ей казалось, что в ее венах тоже течет его колдовская кровь. Белль думала, что она впервые за всю свою жизнь, за все свои жизни, в постели с мужчиной. А потом перед глазами рассыпались искры фейерверков, и стало решительно незачем думать. Голд тяжело дышал ей в шею, навалившись на нее всем весом. Белль перебирала его спутанные мягкие волосы и впервые чувствовала себя по настоящему счастливой. Реверс На закате Белль вернулась в замок, из которого уходила на рассвете. Редкие капли дождя еще падали с неба, и ее плащ промок насквозь. Она сбросила его на пороге комнаты, и там же оставила корзинку с соломой. Она уже знала, что ее Чудовищу не нужна солома. Ее Чудовищу нужна была Красавица. Тонкая золотая нить подрагивала в пальцах Румпельштильцхена, Белль порезалась о нее, забирая веретено из его рук. На вкус его губы были горьким золотом. Ей показалось, что его позолота остается на ее губах. А потом золотая шкура спала с него, как будто темное золото, в которое его окунули когда-то, потеряло свою силу. Белль почувствовала его магию, падающую к ее ногам, и поняла с горечью и страхом, что он никогда ей этого не простит. И еще, что она всегда любила его Чудовищем. — Ну любовь у них была, а потом что? — Да какая любовь? Проклятье как есть. — Любовь — проклятье? — И это тоже. — Выгнал-то он ее почему? — Она спасти его хотела. Женщины, они вообще всегда пытаются любимых спасать. — Его-то от чего спасать? — Говорят, она хотела уехать из Сторибрука. И его увести. Начать все сначала. Ну, чтобы совсем сначала. — А он? — Ну, это же его город. Куда он отсюда денется. — Разрушили они друг друга. И себя разрушили. Прокляли. — Любовь, говорят, сильнее любых проклятий. Звякнул колокольчик на двери и разговоры смолкли, как обрезанные. На пороге кофейни стояли объекты сплетен всего Сторибрука, и держались за руки. Солнце, пробиваясь сквозь жалюзи, играло в рыжих волосах Белль, золотило седину на висках Голда. — Кофе? — улыбнулась Руби из-за стойки. — Пожалуй, — улыбкой на улыбку ответил Голд, не отпуская руки Белль. Одно из проклятий Сторибрука разрушалось на глазах. 2012