la lumiere

Виктор (сложно говорить иначе, мягкое, русское «Витя» – просто не выходит) смеётся, и от его глаз, от внутреннего — практически настоящего — света озарённых, разбегаются тоненькие, незаметные лучистые морщинки. (когда глаза смеются — смеётся сама душа). А Юри смотрит и насмотреться не может, потому что сложно вообразить хэппи-энд, если начинаешь гонку с гирями, прикованными к ногам, если твой талант есть: упорство, а твоя удача — слишком много времени. Вязкого, липкого — в одиночестве катка проведённого прежде, на протяжении лет. И теперь сложно поверить в то, что всегда было лишь далёкой мечтой, практически недостижимой (и пусть на льду их разделяли всего лишь метры, без лишних приставок этой — метрической — системы измерений), сейчас — здесь. Между Юри и Виктором по-прежнему метры, метр один, всего лишь, но Виктор смеётся по-особенному легко, и у него в руках обыкновенный картонный стакан, доверху наполненный ароматным капуччино. Виктор прилаживает пластмассовую крышку (чтобы не расплескалось, чтобы остывало медленнее, ты же знаешь, Юри, как на морозе кофе быстро остывает) — и протягивает. Пальцы Виктора теплом обжигают, жаром обдают, он весь есть противопоставление и отхождение от образа извечной русской зимы. (лёд весь — только с виду). Юри, если честно, замирает на мгновение: всё привыкнуть не может. Даже спустя одно: серебро, год. И время не тянется: оно идёт, бежит — не тянется. Юри-то и успеть за ним не может, мир вспыхивает яркими искрами, красками, мир бежит вместе с ним вперёд, только вперёд, без рамок, остановок, и душа ныне легковесна. (кольцо на пальце практически не ощутимо, оно — родное, влитое в душу и судьбу). Юри не прекращает тренировок — с Виктором. У него всё так же много тренировок — в одиночестве, что не гнетёт, не тянет, и даже извечные гири отброшены, разомкнут кандалы. р а з л о м а н ы. Дышать выходит полной грудью, и страхов нет. (Юри думает, что он летит).