двое в лифте, не считая текилы

Слышится топот тяжёлых ботинок, сбивающий с подошв снег, а затем запыхавшееся: — Придержите двери! Арсений на автомате зажимает кнопку открытия дверей лифта и не успевает опомниться, как рядом оказывается долговязый молодой человек с раскрасневшимися от мороза щеками. — Спасибо, — выдыхает он, обеими руками поудобней перехватывая увесистый пакет с чем-то шуршащим внутри. — Мне двадцать третий. Пожалуйста. — Хорошо, — отвечает Арсений, нажимая кнопку нужного парню этажа. Та горит теперь ровно под нужной ему: двадцать четвёртой. Когда двери закрываются, высоченный парень немного нервно, по мнению Арсения, выдыхает и переминается с ноги на ногу. — Не любите лифты? — участливо интересуется Арсений, отчего-то не в силах оторвать взгляда от незнакомца. Он прекрасно знает, что так пялиться неприлично, но кто его осудит, в самом деле? К тому же он уже придумывает себе оправдание на всякий случай: не каждый день встретишь человека выше тебя на полголовы, когда ты сам почти два метра ростом. Ещё и красивого в придачу. Ну, по крайней мере красивое в нём то, что не скрывается за воротом пуховика и шапки, почти надвинутой на глаза. Щёки и нос ну очень красивые, правда. — Я бы лучше пешком пошёл, но двадцать третий, — отмахивается парень, пристально вглядываясь в табло над дверью, как-то слишком стремительно отсчитывающее этажи, которые они уже проехали. Арсению отчего-то где-то на периферии подсознания хочется, чтобы время шло медленнее, чтобы цифры не столь торопливо росли и четырнадцатый не становился пятнадцатым. Ведь получается, что скоро придётся распрощаться с красивым незнакомцем и залипать будет не на ком. Возможно, в Арсении говорит уже выпитый чуть ранее вишнёвый сидр, а возможно, у него просто так игривое и предпраздничное настроение, но ему очень хочется продлить момент на подольше. Но парню явно некомфортно в закрытом помещении. А Арсений не изверг всё-таки. Но, как будто повинуясь его мимолётному желанию — это же Питер, тут надо быть осторожнее со своими мыслями, не раз же так было — лифт едва заметно дёргается, останавливая плавное движение. Табло над дверью ещё пару секунд светит цифрой девятнадцать, а затем гаснет, вместе с этим притупляя освещение в кабине, благо то хоть не отключается полностью. — Ну пиздец, — вслух хмыкает Арсений, почёсывая затылок свободной от пакета рукой, и смотрит на парня, который в мгновение ока — даже при таком тусклом свете видно — белеет, а глаза его становятся размером с мячики для тенниса. — Блядь, — шепчет он рвано. Начинает дышать нервно и быстро, прерывисто. Он обхватывает своими длинными руками большой шуршащий пакет и продолжает гипнотизировать взглядом табло, которое не подаёт признаков жизни. — Блядь, блядь, сука, блядь… — Эй, эй, тихо ты, — пытается успокоить его Арсений, понимая, что вряд ли у него что-то получится. Если у парня клаустрофобия, то это пиздец, и что с ним делать, Арсений в душе не ведает. — Тихо, сейчас разберёмся, сейчас… Он настойчиво тычет пальцем в кнопку вызова диспетчера, но та, как назло западает, а когда Арсению всё же удаётся добиться гудка, тот слишком быстро пропадает, как будто его тупо сбрасывают, как будто празднование нового года уже идёт вовсю, как будто работникам диспетчерской вообще поебать на проблемы простых смертных. Мобильник тоже глух: эти металлические бункеры в новостройках, гордо зовущиеся лифтами, просто напрочь блокируют все сигналы, и позвонить нет возможности, хоть ты обосрись. — Сука, да вы там охуели все, что ли? — возмущается Арсений, бросает взгляд на время, добавляет себе под нос ещё парочку нецензурных и смотрит на парня, который, кажется, уже чуть ли дышать не перестаёт. Ну уж нет, трупов ему тут точно не нужно за полтора-то часа до нового года. И панических атак тоже не будет, он так решил. — Так, эй, эй, смотри на меня, слышишь? Смотри, — Арсений встаёт перед парнем, немного проталкивая его глубже в лифт, подальше от наглухо запертых дверей. Он не очень соображает, что надо делать, но действует как-то по наитию: в первую очередь избавляет парня от пакета, в который тот вцепился почти мёртвой хваткой, а затем расстёгивает и стягивает с плеч пуховик и снимает шапку. Бесцеремонно бросает их на пол, потому что сейчас не до этого. Да и пол в лифте дома, охраняемом консьержем, застеленный паласом, даже несмотря на снег на улице, очень чистый. На залипание открывшегося полностью лица времени нет, но Арсений мысленно отмечает, что ему не показалось — парень действительно очень симпатичный. — Такой большой, и боишься, а? — он кладёт одну руку парню на затылок, а вторую на грудь, замечая, как бешено колотится сердце. Когда парень фокусирует-таки взгляд на его глазах, Арсений не удерживается и мягко улыбается, чуть кивая. — Отлично. Привет. Дыши, пожалуйста, ладно? Тебя как зовут? — Антон, — тихо, едва слышно выдавливает из себя парень, и Арсений кивает ещё раз. Очень хорошо. — Антон, очень приятно. Я Арсений. Можно просто Арс. Не отводи взгляд, нет, не думай даже, смотри на меня, хорошо? Мы просто застряли в лифте. Ты не умираешь, ты не задыхаешься, ты тут не один, и мы скоро отсюда выберемся, обещаю, — он говорит медленно и максимально спокойно, сам не до конца, правда, веря в свои слова. Но сейчас он должен во что бы то ни стало успокоить Антона, а не себя. Он считает, что достиг большого такого прогресса, когда Антон, нервно дёрнув плечом, кивает. А секунду спустя испуганно дёргается, когда в динамике над панелью кнопок раздаётся шуршание, а затем смеющийся голос уточняет проблему. Диспетчера проснулись, ну надо же! — Мы, блядь, в лифте застряли! — рычит Арсений, чувствуя, как на его запястье тисками сжимаются пальцы Антона, увенчанные бессчётным, кажется, количеством колец. — Ну это вы молодцы, конечно, — ржёт диспетчер, отчего в Арсении просыпается удивительное желание убивать. — Адрес-то какой? Он говорит адрес, продолжая непроизвольно поглаживать затылок Антона пальцами и смотреть на него во все глаза, совершенно случайно копируя взгляд парня. — Ну да, там какая-то авария, скоро всё починят… часа через три, — после недолгого молчания динамик снова оживает. Арсений смотрит в сторону панели так, будто там находится диспетчер лично, и будто его можно ударить вот прямо здесь и сейчас. — Или раньше. Или позже. Вы пробовали связаться с консьержем? — Да. — Ну, тогда остаётся только ждать. С новым годом! — на этой радостной ноте диспетчер решает, видимо, что его работа здесь выполнена, и отключается, вновь погружая Арсения с Антоном в гнетущую тишину, нарушаемую только лишь громким дыханием. Причём своего Арсений не слышит, а вот Антон дышит так, будто пробежал три километра, сдавая норматив. Он вновь очевидно начинает паниковать. Его ладони ощутимо потеют, и Арсений искренне не знает, что ещё сказать и как поступить, чтобы предотвратить паническую атаку, до которой рукой подать, а то и ближе. Поэтому Арсений совершает первое, что приходит в голову. Опрометчиво, но вроде это должно сработать как эффект неожиданности. Он подаётся вперёд, чуть привстаёт на цыпочки, поднимает голову и целует Антона в губы, притягивая его к себе за затылок. Первые секунды ничего не происходит. Затем глаза Антона становятся огромными, брови едут вверх, он в шоке делает шаг назад, ударяется спиной о стенку лифта и металлическую перекладину где-то в области поясницы и отталкивает Арсения от себя, насколько позволяют размеры металлической коробки. — Ты чё? — в шоке выпаливает он, ошарашенно (это если мягко говоря) глядя на Арсения. — Ты, блядь, чё? — Зато ты переключил внимание, и теперь тебе не так страшно, — вроде как в своё оправдание произносит Арсений. Ну не будет же он говорить, что сделать это ему хотелось задолго до того, как он всё-таки это сделал? Правда, если учитывать, что знакомы они и видят друг друга вообще-то минут пятнадцать от силы, термин «задолго» как-то немного неуместен. Но кому сейчас какое дело до терминов, ну? — Ты чё? — тем же тоном повторяет Антон в очередной раз, и Арсений едва удерживается, чтобы не закатить глаза. — Я теперь ещё сильнее боюсь, вдруг ты маньяк какой и захочешь меня изнасиловать, пока я в бессознанке от паники? Арсений вздёргивает бровь, скептически глядя на Антона, до которого, похоже, тоже доходят его слова, и он начинает улыбаться, а затем и вовсе смеётся, демонстрируя Арсению, кажется, все тридцать два зуба. — Слушай, а ведь и правда сработало, — отсмеявшись, говорит Антон, но поглядывает на Арсения всё же ещё с лёгкой опаской. — Я вот вроде и понимаю, что мы всё ещё заперты и всё пиздец, но не так… тревожно, что ли. — Считаю, что это успех и надо за это выпить, — уверенно кивает Арсений и, усмехнувшись, выуживает из своего пакета бутылку текилы, приготовленную для вечеринки, на которую он шёл. И раз уж им предстоит встречать новый год вот так, в лифте, то надо сделать это как-то по-праздничному, что ли. Выпивка есть, закусь — в виде мандаринов — тоже. Чем не новогодний… пол? Антон тем временем наклоняется за пуховиком и тщательно его разглядывает. — Хотел наехать на тебя за то, что бросил его на пол, а не буду: смотри, чистый даже. Можно на нём сидеть, — и, чтобы слова не были беспочвенными, он так и поступает: стелет пуховик на пол на коврик и усаживается на него. Вытянуть ноги, как явно хотелось бы, увы, не выходит, но Антон и так выглядит хотя бы живым, а не собирающимся откинуть копыта. Он похлопывает по пуховику рядом с собой, глядя на Арсения снизу вверх, и совершенно очаровательно улыбается. Так, что у Арсения аж голова кругом идёт. Это всё от духоты, — уговаривает он себя, присаживаясь всё-таки рядом с Антоном, от которого прямо пышет жаром. — Рюмок только нет, — открывая текилу, вздыхает Арсений, а Антон широченно улыбается и вытаскивает из своего огромного пакета стопку одноразовых стаканчиков и победно заявляет: — Та-да! — Ты что, на пикник шёл? — Арсений смеётся, наполняя стопочки горячительным. — Не, просто Димка попросил купить по дороге, чтобы потом посуду не мыть. Мы планировали первого быть в жопу бухими, так что там явно не до посуды. — Серёга тоже который год уговаривает меня не использовать стекло, особенно с учётом того, сколько мы его уже побили. Но я считаю, что если разбил… — То это на счастье? — заканчивает за Арсения Антон и продолжает улыбаться всё той же своей очаровательной улыбкой, наблюдать которую хочется бесконечно. Арсений кивает и вскидывает свой импровизированный бокал. — За внезапное и очень неординарное знакомство. — Это, бля, точно. Не каждый день тебя мужик, которого ты знаешь три минуты, засасывает в застрявшем лифте, — Антон говорит это аккурат в момент, когда Арсений делает глоток. Разумеется, он давится текилой. Разумеется, она попадает не в то горло, и Арсений начинает кашлять, чувствуя, что, кажется, теперь его очередь умирать. Где-то на периферии подсознания проскакивает мысль, что, может, Антон сделает ему искусственное дыхание рот в рот, если он действительно решит тут задохнуться? Но проверять этого жуть как не хочется, поэтому Арсений вздёргивает руки вверх, пытаясь унять кашель и жжение в горле от текилы. — Сука, ну нельзя ж так, — прокашлявшись, когда уже может говорить и не рыдать при этом от недостатка воздуха, Арсений смотрит на Антона, который стоит на коленях и смотрит на него во все глаза, явно не зная, что предпринять. — Прости, — Антон корчит забавную раскаивающуюся рожу, и Арсению хочется смеяться. Следующие полчаса проходят как нельзя круто. Они пьют, смеются, обсуждают ситуацию, в которую влипли, снова пьют, зажёвывают текилу мандаринами, — лайм Арсений не купил, так как его должен был притащить Серёга, — снова смеются, снова пьют. Ни словом, впрочем, не задевая больше тему поцелуя и клаустрофобии Антона. А Арсению, блин, как будто хочется поговорить об этом. Не о клаустрофобии, разумеется. О поцелуе. Это-то и поцелуем можно назвать с большой натяжкой, просто прикосновение губами к губам, но, блин, это было, кажется, самое крутое прикосновение за прошедший год Арсения. Чего он, разумеется, ни за что не скажет вслух. — Серьёзно? — уже немного пьяно хмыкает Антон, проникновенно глядя на Арсения, и становится понятно: сука, сказал. Антон смеётся. И Арсений понимает, что не над ним смеётся, а просто. Вроде даже сказать что-то хочет, наверное. Задумчиво пожёвывает пухлую нижнюю губу. А Арсений думает о том, что не ударил ведь даже. Ни тогда, когда он его поцеловал, ни сейчас, когда напомнил. Не обозвал грязным пидором, не стал начищать морду, как могло бы случиться при том раскладе, не будь Арсений таким счастливчиком. Но испытывать судьбу ещё раз Арсению отчего-то боязно. Или просто в нём ещё недостаточно алкоголя и храбрости. Хоть губы Антона, особенно после этих идиотских покусываний, манят ещё сильнее. Сука. Воцарившуюся тишину нарушает протяжный стон Антона, который поднимается на ноги и теперь возвышается над сидящим на полу Арсением на километр, не меньше. — А-а-а-рс… — Антону даже потянуться в этой коробке нет возможности нормально: он утыкается руками в потолок. — М-м-м? — откликается Арсений, тоже поднимаясь на ноги. И тут же понимает, что зря — алкоголь всё-таки даёт о себе знать, и очень сильно. Арсений покачивается и едва не падает, упираясь одной рукой в стену, а второй попадает в Антона. Или тот оказывается тут как тут и даже поддерживает под локоть, глядя своими большими глазами на Арсения. — Нам долго ещё тут торчать? «А тебе разве плохо?» — хочется спросить Арсению, но он не спрашивает. Понимает, что, конечно, опыт не из самых приятных. Но Арсению искренне казалось, что Антон успокоился, что он сделал всё, чтобы парню было спокойно и… ну, нормально. — Не знаю, если верить прогнозам диспетчера, то минимум часа два ещё. Антон делает большие страшные глаза и заговорщицким шёпотом, как будто рассказывает тайну, шепчет: — Я ссать пиздец как хочу, — и, поймав взгляд Арсения, начинает хохотать, потому что, наверное, Арсений выглядит, ну, удивлённо. — Сука, ща лопну просто. — Арс? — слышится откуда-то сверху, как будто из другого измерения, знакомый голос, и Арсений оборачивается в сторону дверей, логично определив, что Серёга может находиться только там. — Арс, это ты там? — Серый, бля, Серый! Это я. Я в лифте. Прикинь? Застрял! — Арсений смотрит на Антона, на дверь, снова на Антона, который перестаёт смеяться, но не перестаёт улыбаться. — Чего не позвонил-то? — сетует Серёга. Его всё ещё слышно, как из ведра. — Очень остроумно. Мы тут в бункере, ты что, не в курсе? — Мы? Ты там не один, что ли? — Не один. Рядом со мной парень, который очень хочет в туалет, — Арсений усмехается, глядя в удивлённые глаза Антона. — Эй! — возмущается тот, пихая Арсения в плечо. — Рядом со мной стоит парень, который мне симпатичен, — исправляется Арсений и внимательно следит за реакцией Антона. На этот раз тот не возмущается. Молчит, улыбается, сука. — Вы там трахаетесь, что ли? Может, вас тогда пока не доставать? — ржёт Серый, чем заставляет Арсения, кажется, покраснеть слегка. По крайней мере, он ощущает жар в щеках. — Доставать! — утвердительно кричит Антон и делает шаг к Арсению, сокращая и без того маленькое расстояние между ними. Следующую часть фразы он говорит практически на ухо Арсению: — Потрахаться мы успеем и позже. И это звучит как обещание. — Слушай, парень, который симпатичен Арсу, а ты случайно не Антон? — спрашивает вдруг Серёга. Арсений и Антон обмениваются взглядами, но отвечают оба утвердительно. — Дима, там Антон с Арсом. Кажется, трахаются. — Димка? — кричит Антон. — Шаст? Ты ли это, друг мой сердечный? Ты там как, живой? — Живой, Арсений не дал мне сдохнуть, — Антон улыбается Арсению, и от этой улыбки как-то даже теплее, чем от текилы. И пьянит сильнее. — А лифтёры приехали или что? — спрашивает Арсений громко, надеясь на положительный ответ, но и Серёга, и каким-то образом оказавшийся рядом знакомый Антона Димка в унисон отвечают, что нет, просто они тут для моральной поддержки, а то переживать уже стали. Но вообще они связались с консьержем, и та вроде как обещала разобраться. И то ли чудеса действительно случаются, то ли удача просто оказывается на их стороне, но буквально через пару минут обсуждения того, как будет странно встречать новый год вот так, перекрикиваясь через металлические двери, свет в кабине лифта загорается; что-то наверху пронзительно пищит, дзынькает; дребезжат тросы; а на табло над дверью загорается цифра двадцать. Лифт начинает плавно ехать вверх. На двадцать третьем этаже Арсения и Антона встречают довольные Серёга и Димка. Антон, не особо расщедриваясь на приветствия и знакомства, улетает в квартиру по самым нужным сейчас делам, забыв в лифте и пакет, и даже пуховик с шапкой, их-то и подбирает Арсений и уже собирается передать Димке, как Серёга тащит его в ту же квартиру, куда убежал Антон. За то время, пока они проходят эти пять метров, Арсений узнаёт, что он придурок: он перепутал этаж, на который ехал; Серёга давно знаком с Димкой, а тот пригласил его и его друзей к себе на новый год, как и пригласил Антона; Арсений уже успел придумать тысячу и один предлог остаться на этой вечеринке, а не той, на которой, он думал, он будет, чтобы подольше остаться с Антоном. Но судьба сама решила сделать ему приятное, даже думать не пришлось. Когда куранты в телевизоре начинают свой отсчёт до двенадцати, Димка открывает шампанское, разливает его по бокалам — стеклянным всё-таки — и орёт поздравления. Серёга вторит ему. Остальные собравшиеся на вечеринке как-то сливаются в одно большое весёлое пятно. На самом деле всё и все сливаются в одно большое весёлое пятно для Арсения. Все, кроме Антона, стоящего так близко, прижимающегося к нему боком и улыбающегося этой его ангельской улыбкой. Сука, нельзя же так, ну правда. Что характерно, из транса Арсения выводит тоже Антон. — Пойдём! — он хватает Арсения за руку своей потной ладошкой и тянет за собой на балкон, откуда с высоты их «полёта» открывается просто шикарнейший вид на город и фейерверки, запускаемые с разных его частей. — А если у меня агорафобия? — делает страшные глаза Арсений. Антон смеётся заливисто, заставляя улыбнуться в ответ. — Тогда с этим надо что-то делать. Ты в панике? — приблизившись ещё на шаг к Арсению, уточняет он. — В жутчайшей. Столько людей, такая высота… — Тогда я знаю способ тебя отвлечь, — серьёзно кивает Антон и наклоняется и целует Арсения. Только теперь это не просто прикосновение губ к губам, а настоящий, взрослый поцелуй, сносящий башню и подкашивающий ноги. «С новым годом», — думает Арсений, улыбаясь в губы Антона и обнимая его за шею, чтобы притянуть к себе ещё ближе. — «Охуенно».