Дыхание

7 февраля мы отправились в обратный путь. Южный полюс был покорен благодаря отваге капитана Немо. Перед нами открылись величайшие тайны природы, пока недоступные человечеству. Не думаю, что в ближайшее время люди смогут добраться до этих недосягаемых территорий. Только Наутилус, это поистине фантастическое судно, смогло преодолеть все тяготы и барьеры на своем пути. Но пора было и поворачивать обратно — все-таки суровая антарктическая природа не любит незваных гостей. Все было подготовлено к отплытию. Последние проблески солнца тонули во мраке суровой ледяной ночи. Мороз крепчал, ярко блестели звезды. На иссиня-черном небе сверкало главное созвездие Антарктики — чудесный Южный Крест. Термометр показывал двенадцать градусов мороза, а ветер, становясь свежее, больно щипал лицо. Океан постепенно покрывался льдинами. Большие и малые, они проплывали мимо Наутилуса, поражая нас своими размерами и формой. Море было готово затянуться льдом, по всей водной глади проступали темные пятна — верные признаки скорого оледенения. Тем временем прозвучала команда к отплытию. Резервуары наполнились водой и подводный корабль стал медленно опускаться. Достигнув глубины в тысячу футов, он остановился. Винт заработал, и «Наутилус» со скоростью пятнадцати миль в час двинулся прямо на север. К вечеру он уже плыл под огромным ледяным панцирем. Окна в салоне были закрыты ставнями из осторожности, так как судно могло натолкнуться на случайную плавучую льдину. Весь день 8 февраля я провел, переписывая начисто свои заметки. Это занятие успокаивало меня и позволяло привести в порядок не только свои записи, но и упорядочить мысли. Очень много впечатлений врезалось в мою память за последние дни. Я описывал невиданные пейзажи, которые нам открывались, рассказывал на страницах моего дневника о необычных видах животных и растений, встретившихся нам на этой земле. Боясь упустить или забыть какую-нибудь важную деталь, я вел записи очень подробно, с большей тщательностью и точностью. Уже около семи листов моей импровизированной тетради было покрыто заметками, зарисовками и рассказами о чудесах полярных вод, но я не чувствовал сильной усталости. Я мысленно возвращался к Южному полюсу, передо мной вставали громоздящиеся ледяные торосы, туман, застилающий их у подножья и мириады птиц, реющих над ними. В голову пришла одна старая песня, слышанная когда-то давно, еще в юности. В ней пелось о суровом крае, где обитали древние величественные божества. Из самого текста песни мне отчётливо запомнилась одна фраза: "переплетение стали и неба". Именно она пришла мне на ум, когда я впервые увидел полярный небосвод. Также в памяти всплыли воспоминания о том моменте, когда мы с капитаном Немо стояли на высоком утесе и капитан определял координаты. Тогда он показался мне тем всесильным гиперборейским божеством, о которых была сложена старая песня. Капитан и вправду казался сверхъестественным. Его выдержка, мужество, его смелые и решительные поступки, и конечно же, сам «Наутилус» казались мне чем-то единым и фантастическим. Они создавали общий образ титанического древнего героя, способного свернуть горы и повелевать стихиями. Раньше я думал, что такие образы встречаются только в древних поэмах и сказаниях, но встретив капитана, понял, что ошибся. Остались на свете такие герои, которым хочется посвятить эпос. Пять с половиной месяцев тому назад случай забросил нас на «Наутилус»; мы проплыли четырнадцать тысяч лье, покрыв за это время расстояние длиннее земного экватора; и сколько случайных приключений, и страшных и любопытных, делали фантастическим наше путешествие. Коралловые рифы, жемчужные отмели острова Цейлона, подводные пещеры, остров Креспо — все воспоминания были удивительно живы и красочны. Тем не менее, всегда рядом с собой я чувствовал присутствие капитана, и это придавало мне сил. Есть такие люди, которые негласно могут влиять на остальных. Словно светочи, они излучают энергию и жизненные силы. Капитан был одним из таких людей. Рядом с ним я неизменно чувствовал себя уверенным, точно знал, что смогу выполнить те вещи, о которых ранее и не задумывался. Я многому научился у него, и эти уроки не проходили даром. Я с упоением принялся перелистывать страницы дневника, на которых были описаны эти события. И на каждой я находил упоминание о капитане. В углу одной, сто тридцать восьмой страницы, я обнаружил портрет капитана Немо — быструю зарисовку, сделанную мной во время одного из наших экспериментов. Я отчётливо помню этот эксперимент. В тот день мы с капитаном перебрали большое количество образцов раковин донных моллюсков, многое изучили и привели в порядок. Когда мы закончили с изучением, осталось записать результаты. Переписав все, что у меня накопилось за время наблюдений, я еще раз проверил записи и поднял глаза на капитана. Он склонился над вычислениями, а мне отчего-то захотелось запечатлеть этот момент. Командир не заметил моих действий, а я, неясно от чего довольный, быстро закончив рисунок, перевернул следующую страницу. Теперь этот рисунок, аккуратно вырезанный и выровненный, красовался на странице моего дневника. Я провел кончиками пальцев по краям бумаги и в который раз вгляделся в знакомые черты. Всю ночь воспоминания об этом загадочном человеке сменялись в грезах одно за другим и не давали покоя моему мозгу ни на одну минуту. «Что же со мной происходит?» — думал я, уже лежа в постели. Так и не найдя ответов на все вопросы, я наконец заснул.

***

Страшное сотрясение выдрало меня из сна. Я приподнялся на постели и стал прислушиваться, как вдруг сильнейший толчок отбросил меня на середину каюты. В первую секунду я онемел. Кое-как поднимаясь с пола, ошарашенно потирая голову, я не понимал, что происходит. Только минуту спустя мой ум, высвободившийся наконец из сна, решил, что «Наутилус» на что-то натолкнулся. Опираясь руками на стенки проходов, я, наконец, добрался до салона. Вся мебель накренилась, картины на стенах приняли неестественное положение. По счастью, стеклянные шкафы, прочно прикрепленные своими основаниями к полу, остались на месте. «Наутилус» лег на правый борт и в этом положении остался недвижим. Внутри корабля неясно слышались чьи-то голоса и шаги. Но капитан Немо не появлялся. Беспокойство тугим комом завязывалось внутри. Я взглянул на манометр. К моему великому удивлению, он показывал глубину в триста шестьдесят метров. Я не верил своим глазам. «Что же это значит? Мы не на поверхности? Возможно ли, что мы натолкнулись на что-то в глубине? Надо непременно дождаться капитана Немо!» Я опустился на краешек дивана, но спокойно сидеть не мог. Я ходил из одного конца салона в другой, то и дело нервно поглядывая на приборы, показания которых не менялись. В волнении я в который раз пересёк салон и заглянул в библиотеку. Здесь было пусто. Неизвестность ужасно терзала меня. Капитан Немо, вероятно, находился в кабине рулевого. Самое лучшее было подождать. Я вернулся в салон. Так прошло минут двадцать; все это время я старался уловить малейший звук внутри «Наутилуса», как вдруг в салон быстрым шагом вошёл капитан. По-видимому, он меня не замечал. Обычно бесстрастное его лицо на этот раз выражало определенную тревогу. Он молча взглянул на компас, на манометр, затем приложил палец к точке на карте полушарий. Я не хотел мешать ему. Но через несколько секунд, когда он обернулся ко мне, я спросил: — Что это, капитан, — случайная помеха? — Нет, на этот раз несчастный случай, — ответил он. — Тяжелый? — Возможно. — Опасность непосредственная? — Нет. — «Наутилус» сел на мель? — Да. — И это произошло вследствие?.. — Каприза природы, а не по вине людей. В нашем маневрировании не сделано ни одной ошибки, но не в наших силах помешать действию закона равновесия. Можно идти наперекор людским законам, но нельзя противиться законам природы. Странную минуту выбрал капитан Немо для философских размышлений. В конце концов его ответ не сказал мне ничего. Моя тревога нарастала все сильнее . — Нельзя ли узнать, — спросил я, — Какова причина несчастного случая? — Огромная ледяная глыба, целая гора, перевернулась, — ответил капитан Немо. — Когда самое основание ледяных гор размывается более теплыми слоями воды или же разрушается последовательными ударами льдин друг об друга, то центр тяжести перемещается выше, в таком случае ледяная гора всей массой переворачивается вверх основанием. Вот это и случилось. Одна из таких ледяных глыб опрокинулась и ударила по «Наутилусу», который стоял на месте под водою. Затем она скользнула по его корпусу, с непреодолимой силой приподняла его, вытеснила кверху, в менее плотный слой воды, где «Наутилус» и лежит, накренившись набок. — А разве нельзя освободить «Наутилус», выкачав воду из резервуаров, чтобы привести его в равновесие? — Это и делается. Вы можете слышать, как действуют насосы. И правда. Я взглянул на стрелку манометра. Она показывала, что «Наутилус» поднимается, но вместе с ним поднимается и ледяная глыба, а до тех пор, пока какое-нибудь препятствие не остановит ее движение вверх, наше положение останется таким же. И в самом деле, «Наутилус» все время имел крен на правый борт. Конечно, если бы ледяная глыба остановилась, то «Наутилус» принял бы нормальное положение. Но можно ли было ручаться за то, что мы сейчас не натолкнемся на верхний слой торосов и не будем сдавлены между двумя поверхностями ледяных массивов? Я задумался над возможными последствиями такого положения. Капитан Немо продолжал наблюдать за манометром. Его взгляд сверлил циферблат, и, признаюсь, мало кто из людей смог бы выдержать этот острый, как тысяча игл, взгляд его темных глаз. Вдруг почувствовалось легкое движение корпуса. Видимо, «Наутилус» начал мало-помалу выпрямляться. Предметы, висевшие на стенах салона, стали принимать более естественное положение, а плоскости стен приближаться к вертикали. С волнением я наблюдал, как выпрямлялся «Наутилус». Спустя десять минут вещи приняли свое привычное положение. — Наконец мы стоим прямо! — воскликнул я. — Да, — сказал капитан Немо, направляясь к двери салона. — А всплывем ли мы на поверхность? — спросил я. — Конечно, — ответил он. — Как только резервуары освободятся от воды, «Наутилус» поднимется на поверхность. Капитан вышел, и вскоре я увидел, как по его приказанию подъем прекратился. И это было разумно: «Наутилус» мог бы скоро удариться о нижнюю часть торосов, поэтому было лучше держать его в слое воды между верхним и нижним льдом. Если бы не эта мера капитана, нас могло раздавить между двумя ледяными глыбами или, по меньшей мере, затереть. В таком случае возобновить запас воздуха было бы невозможно, а тогда… Я не стал размышлять о таком варианте. Эта ночь и так была слишком волнительной. В это время раздвинулись ставни и сквозь стекла в салон ворвался наружный свет. Как я и думал, мы находились среди воды, но по обе стороны, всего в десяти метрах, вздымались ледяные стены. Сверху и снизу такая же стена. Наверху расстилалась гигантским потолком нижняя поверхность ледяных торосов; внизу перевернувшаяся глыба, проскальзывая вверх, нашла, наконец, в боковых стенках две точки опоры, которые и задержали ее в этом положении. «Наутилус» оказался заключенным в ледяном туннеле, шириной около двадцати метров и наполненном спокойной водой; он мог легко выйти из него, двинувшись вперед или назад, а затем, погрузившись на несколько сот метров глубже, найти свободный проход под ледяным полем. «Наутилус» двинулся вперед, развивая большую скорость. Все вокруг — поверхности и точки ледяных стен, до сих пор спокойно мерцавшие, превратились в полосы, сверкавшие как молния. Мириады ледяных бриллиантов сливались в огненное месиво. «Наутилус» благодаря силе своего винта несся в окружении молний! Стеклянные окна в салоне закрылись, но я стоял, прикрыв ладонями глаза, еще наполненные бликами концентрированного света и не в силах никогда забыть это зрелище. Пробило пять часов утра. Вдруг раздался страшный треск. Это «Наутилус» ударился обо что-то носом. Я сообразил, что он натолкнулся на ледяную глыбу. Наверно, это был результат ошибки в маневрировании, вполне возможной, поскольку подводный туннель, загроможденный льдами, представлял собою нелегкий путь для плавания. Я подумал, что капитан Немо, изменяя направление, будет огибать такие препятствия, пользуясь извилинами туннеля. Во всяком случае, не мог же наш путь быть пересечен непреодолимой преградой. Тем не менее, вопреки моим суждениям, «Наутилус» дал задний ход. «Наверно, в этом направлении туннель не имеет выхода.» — подумал я и продолжил ждать. Уйти к себе в каюту я не мог. «Мы вернемся обратно и выйдем через южный выход.» — размышлял я, но тревога все больше закрадывалась в мысли. Между тем «Наутилус» все ускорял обратный ход и, продолжая действовать контрвинтом, уносил нас назад с большою скоростью. Несколько минут я прохаживался из салона в библиотеку и обратно. Вскоре я сел на диван, взял книгу и начал механически пробегать глазами ее страницы. Ни одной строчки не оставалось в моей памяти, мысли совсем другого характера кишели в моей голове. Прошло четверть часа. Я закрыл книгу и снова принялся за свою прогулку. Неизвестность становилась невыносимой. В ней прошло еще несколько часов. Я часто поглядывал на приборы, висевшие на стене в салоне. Судя по манометру, «Наутилус» держался все время на глубине трехсот метров; компас неизменно указывал направление на юг, а лаг крутился со скоростью двадцати миль в час — скорость чрезмерная в таком узком пространстве. Но капитан Немо знал, что никакая поспешность не будет лишней, что теперь минуты имели значение веков. В восемь часов двадцать пять минут произошло второе столкновение, на этот раз удар пришелся по корме. Я побледнел. До боли в пальцах сжал ручку кресла. Наше столкновение может означать только одно… В эту минуту появился капитан. Я подошел к нему и спросил: — Путь загорожен и на юг? — Да. Ледяная глыба, перевернувшись, загородила последний выход. — Мы заперты? — Да. Итак, вверху, внизу, со всех сторон «Наутилус» окружен непроницаемой стеною льда. Мы стали пленниками ледяных торосов! Я глядел на капитана. Лицо его оставалось по-прежнему бесстрастным. Он стоял, сложив руки на груди, что-то обдумывая. Наконец, капитан заговорил:. — Господин профессор, — произнес он, — в том положении, в каком находимся мы, бывает два рода смерти — первый — быть раздавленными, второй — умереть от недостатка воздуха. О возможности умереть с голоду я не говорю, так как запасы продовольствия на «Наутилусе» наверняка переживут нас. Поэтому рассмотрим только две возможности. Этот непонятный человек имел вид профессора математики, доказывающего теорему своим ученикам. — Что касается возможности задохнуться, — сказал я, — то этого бояться нет оснований, поскольку мы имеем воздушные резервуары, наполненные свежим воздухом. — Верно, — ответил капитан, — но их хватит только на два дня. Уже тридцать шесть часов, как мы погружены в воду, воздух в «Наутилусе» становится тяжелым и требует возобновления. В течение двух суток запас свежего воздуха будет исчерпан. -Так что же, капитан, давайте освободим себя раньше двух суток. — Во всяком случае, будем пытаться это сделать, пробивая стену. — В какую сторону? — Это покажет зонд. Я посажу «Наутилус» на нижнюю стенку, а мои люди, одетые в скафандры, пробьют ледяной покров в наименее толстой его части. — А нельзя ли раскрыть ставни в салоне? — Теперь это безопасно. Мы не находимся в движении. Капитан Немо вышел. Шипящие звуки дали мне знать, что в резервуары пустили воду. «Наутилус» стал тихо погружаться — до той глубины, на какую погрузился нижний ледяной пласт, — и осел на ледяное дно на глубине в триста пятьдесят метров. Я прошел в помещение, где люди из экипажа «Наутилуса» надевали на себя скафандры. Я сообщил капитану, что готов помочь, чем смогу, и он пожал мне руку. — Сейчас мы прозондируем ледяные пласты и выясним, который из них имеет наименьшую толщину. — Ответил мне командир на мой вопрос. Тем временем разведывательный отряд был готов. Каждый член первого отряда, и капитан Немо в их числе, несли за спиною аппарат Рукейроля, снабженный резервуарами с большим запасом чистого воздуха. Это был значительный, но необходимый заем из воздушных запасов «Наутилуса». Что касается до ламп Румкорфа, то они были не нужны в этих водах, светящихся в лучах электрического света. Как только все переоделись, я вернулся в салон, где ставни были уже открыты, и, почти прильнув к иллюминатору, начал рассматривать окружающие льды, на которых держался «Наутилус». Через несколько минут я увидел, как двенадцать человек экипажа вышли на лед и среди них — капитан, хорошо заметный своим высоким ростом. Я остановил взгляд на нем. В сознание попытались прокрасться мои вчерашние воспоминания. Я одернул себя, продолжая с напряжением наблюдать. Раньше, чем долбить стены, капитан распорядился прощупать их зондами и таким образом обеспечить нужное направление работ. Длинные зонды стали врезаться в боковые стены туннеля; но, пройдя пятнадцать метров, они застряли в толще другой стены. Направлять свои усилия против верхнего пласта являлось бесполезным, поскольку он представлял собой нагромождение торосов вышиной более четырехсот метров. Капитан Немо распорядился прозондировать нижний пласт. Оказалось, что здесь нас отделяло от воды только десять метров, составлявших толщу этого ледяного поля. Теперь работа сводилась лишь к тому, чтобы высечь в нем кусок, по своей площади равный площади «Наутилуса». Следовательно, для того чтобы мы могли опуститься ниже ледяного поля, необходимо было продолбить в нем соответственной величины отверстие, а для этого надо было вынуть около шести тысяч пятисот кубических метров льда. Немедленно же приступили к этой работе и продолжали ее с неиссякаемой настойчивостью. Вместо того чтобы долбить лед вокруг самого «Наутилуса», что очень затруднило бы работу, капитан Немо распорядился наметить огромную круглую канаву, отступя на восемь метров от левого борта «Наутилуса». После этого все двенадцать человек одновременно стали буравить канаву в нескольких точках по ее окружности. В скором времени заработали кирки, мощно проникая в массу льда и откалывая от нее большие глыбы. В силу меньшего удельного веса эти глыбы как бы всплывали под верхний свод туннеля, вследствие чего он начал утолщаться сверху настолько же, насколько становился тоньше снизу. Но это не имело значения, раз нижний слой делался в такой же мере тоньше. После двух часов напряженной работы отряд вернулся на «Наутилус». Его сменил другой отряд, и я в его числе. Нами руководил помощник капитана. Когда я ступил на лед, вода мне показалась особенно холодной. Она холодила и давила через скафандр, как и давила все надвигающаяся опасность. Но вскоре я согрелся, работая киркой. Движения мои были вполне свободны, хотя производились при внешнем давлении в тридцать атмосфер. Проработав два часа и вернувшись в салон, чтобы перекусить и немного отдохнуть, я почувствовал большую разницу между потоком чистого воздуха, поступавшего ко мне в аппарат Рукейроля, и атмосферой в «Наутилусе», где уже накопился углекислый газ. В течение двух суток воздух не возобновлялся, и его животворные качества значительно понизились. А между тем за двенадцать часов работы мы сняли с намеченной поверхности пласт только в один метр толщиной, иначе говоря, около шестисот кубических метров льда. Допустим, что каждые двенадцать часов будет выполняться такая же работа, — тогда понадобится еще четыре дня и пять ночей, чтобы довести дело до желаемого конца. Четыре дня и пять ночей! А запас воздуха в резервуарах только на два дня! Не считая того, что когда «Наутилус выйдет из ледяной тюрьмы, мы еще останемся в заключении под торосами без всякой связи с наружным воздухом! Положение было катастрофическим. Кто мог сказать заранее, сколько тогда понадобится времени для нашего освобождения? Не задохнемся ли мы раньше, чем «Наутилус» сможет вернуться на поверхность моря? Не суждено ли ему со всем его содержимым быть погребенным в этой ледяной могиле? Опасность казалась грозной. Но все смотрели прямо ей в глаза, и все решились исполнить свой долг до конца. Как я и предполагал, за ночь удалось снять еще один метр со дна огромной выемки. Но когда на следующее утро, надев свой скафандр и походив в этой плотной жидкости, я заметил, что боковые стены начали постепенно сближаться. Слои воды, более отдаленные от выемки, начинали замерзать. Чем воспрепятствовать превращению жидкой среды в твердую, грозившую раздавить «Наутилус»? Вернувшись на борт, я тотчас сообщил капитану об этом важном осложнении. — Знаю, — ответил он своим спокойным тоном, который не менялся ни при каких стечениях обстоятельств, хотя бы самых страшных. — Да, это еще одна опасность, но я не вижу средства устранить ее. Единственная возможность для нашего спасения — это действовать быстрее. Нам надо дойти первыми. Вот и все. Дойти первыми! Уж мне бы следовало привыкнуть к его манере разговора! За этот день я проработал несколько часов киркой с большим упорством. Эта работа поддерживала во мне бодрость. К тому же работать — это значило выходить из «Наутилуса», дышать чистым воздухом, взятым из резервуаров корабля и поступавшим ко мне через аппараты снаряжения; это значило расстаться с удушливой и вредной атмосферой на «Наутилусе». К вечеру был вынут еще один метр с окружности всей выемки. Когда я возвратился на борт, я чуть не задохнулся от углекислого газа, которым был насыщен воздух в «Наутилусе». Увидев меня, капитан Немо положил руку на мне плечо. "Мужайтесь, профессор" — негромко сказал он и опустил глаза.

РОV Капитан Немо Уже второй день мы боремся со льдом. Мы делаем все, что в наших силах, но двигаемся вперед со скоростью улитки. Такими темпами воздух станет непригодным для дыхания и всех нас ждет неминуемая смерть. Я не могу видеть мучения всех этих людей! Каждый член экипажа дорог мне, как родной брат, а профессор… Профессор дороже мне собственной жизни. Я не в силах смотреть, как он мучается. С час назад, когда его отряд вернулся на «Наутилус», Пьер чуть не задохнулся. И я не смог ничего поделать, ничем ему помочь! Как же я ненавижу эту ледяную глыбу, перекрывшую нам путь!

Конец POV Капитан Немо.

POV Профессор Аронакс В этот вечер, 11 февраля, капитану Немо пришлось открыть краны из резервуаров и впустить несколько струй чистого воздуха внутрь «Наутилуса». Без этой меры мы, пожалуй, не проснулись бы совсем. На следующий день, 12 февраля, я вышел работать и принялся за пятый метр. Боковые стены и нижняя часть торосов стали заметно толще. Было очевидно, что они сойдутся раньше, чем «Наутилус» освободится. На одну минуту я впал в отчаяние. Кирка едва не выпала из моих рук. Какой имело смысл долбить лед, если мне суждено задохнуться или быть расплющенным этой водой, превращавшейся в камень? Мне казалось, что я нахожусь в разверстой пасти какого-то чудовища, готового сжать свои страшные челюсти. В эту минуту капитан Немо, работавший вместе с нами, прошел мимо меня. Я тронул его за руку показал на стены нашей тюрьмы. Капитан понял меня и сделал мне знак последовать за ним. Мы вернулись на борт. Сняв свой скафандр, я вслед за капитаном прошел в салон. Тускло светили лампы, дышать было неимоверно тяжело. Но присутствие капитана добавляло мне сил. Я не хотел выглядеть перед ним слабым. — Господин Аронакс, — сказал он, останавливаясь и глядя мне в глаза, — надо пойти на героическое средство, иначе эта вода, превращаясь в твердое тело, охватит нас как цемент. — Да, но как быть? — ответил я. — Если бы «Наутилус» был так крепок, чтобы выдержать это давление... — Что же тогда? — спросил я, не уловив мысли капитана. — Разве вы не понимаете, что тогда бы оледенение воды нам только помогло? Разве вы не видите, что само превращение этой воды в лед разорвало бы ледяные поля, которые нас окружают, так же как оно рвет самые твердые породы камней? Разве вам непонятно, что оно станет средством нашего спасения, а не средством нашего уничтожения? — Возможно, капитан. Но как бы ни была велика сила сопротивления «Наутилуса», он не выдержит такого чудовищного давления и расплющится в лист железа. — Знаю. — Капитан с досадой потер лоб. Следовательно, мы должны надеяться не на помощь природы, а на нас самих. Надо воспрепятствовать замерзанию воды. Надо задержать этот процесс. Сближаются не только боковые стены, но спереди и сзади «Наутилуса» осталось не больше десяти футов воды. Оледенение захватывает нас со всех сторон. — Сколько времени резервуары «Наутилуса» дадут возможность дышать здесь внутри? Капитан взглянул прямо мне в лицо и сказал: — Послезавтра резервуары будут пусты. По всему телу у меня выступил холодный пот. А вместе с тем разве должен был удивить меня такой ответ? 7 февраля «Наутилус» погрузился в свободные воды полюса. Сейчас 12 февраля. В течение пяти суток мы жили за счет запаса воздуха в резервуарах «Наутилуса». Тот запас годного воздуха, который еще остался, необходимо было сохранить для работников. А между тем капитан Немо что-то обдумывал, молча и не двигаясь с места. Он стоял, облокотясь на стол. Лицо его было нахмурено и сосредоточено. Внезапно какая-то мысль мелькнула в его глазах. Я заметил это и внимательней вгляделся в лицо капитана. Но, видимо, мысль, пришедшая к Немо, было недостаточно верной, он ее отверг. Покачав головой, он сам себе ответил отрицательно. Внезапно, одно слово вырвалось из его уст. — Кипяток! — прошептал Немо. — Кипяток? — воскликнул я. — Да. Мы заключены в пространстве, сравнительно ограниченном. Если насосы «Наутилуса» будут все время выбрасывать струи горячей воды, разве температура окружающей нас среды не поднимется и не задержит процесс оледенения? — Надо попробовать, — решительно ответил я. — Давайте пробовать, господин профессор. Капитан Немо провел меня в отделение камбуза, где действовали объемистые дистилляционные аппараты для добывания питьевой воды путем выпаривания. Их накачали водой, и все тепло от электрических батарей направилось в змеевики, погруженные в воду. Через несколько минут вода нагрелась до ста градусов. Ее переключили в насосы, а на ее место поступила свежая вода. Тепло от электрических батарей было настолько велико, что холодная вода, прямо из моря, только пройдя сквозь аппараты, поступала в насосы уже в виде кипятка. Через три часа после накачивания кипятка внешний термометр показывал выигрыш в один градус. Еще через два часа термометр показывал, что температура за бортом повысилась ещё на 2 градуса. — Мы победим! — Восторженный голос вырвался у меня. Я восхищался капитаном, его гениальной великолепным умом и идеей, которая спасет нас. — Мы придем первыми. — Отвечает капитан, делая быстрые пометки в блокноте. За ночь температура воды поднялась до двух градусов выше нуля. Накачивание горячей воды уже не могло поднять температуру выше. Но так как оледенение морской воды происходит при температуре минус два градуса, я, наконец, успокоился — угроза замерзания воды отпала. На следующий день, 13 февраля, были вынуты шесть метров льда. Осталось вырубить еще четыре метра. На это нужно еще сорок восемь часов работы. Следовательно, обновлять воздух в «Наутилусе» было невозможно. За этот день наше положение делалось все хуже. Невыносимая тяжесть в теле угнетала меня. К трем часам вечера чувство тоски достигло предельной силы. От постоянной зевоты сводило челюсти. Легкие судорожно искали свежий воздух, необходимый для дыхания, а он все больше разрежался. Я чувствовал полное моральное оцепенение. В изнеможении я лег пластом, почти что без сознания. Но если положение нас всех, находящихся внутри корабля, стало невыносимым, зато с какою радостью, с какой поспешностью надевали мы скафандры, чтобы идти работать в наш черед. Бодро стучали кирки по ледяному пласту. Уставали плечи, обдирались руки, но что значила усталость, какое было дело нам до ссадин. Животворный воздух вливался в наши легкие! Мы дышали! Дышали! И все-таки ни один человек не продолжал своей работы под водой больше назначенного срока. Как только кончался срок работы, каждый передавал свой резервуар товарищам, чтобы влить в них жизнь. Капитан сам подавал этому пример и первый подчинялся суровой дисциплине. Бил урочный час, и капитан, отдав свой аппарат другому; возвращался в отравленную атмосферу корабля, всегда спокойный, никакой расслабленности, никаких жалоб. Часы пробили пять. Через пятнадцать минут должен был вернуться отряд. Я с трудом поднялся, и шатаясь, держась за стены, двинулся к специальному отсеку, где мы ожидали нашей очереди на работу. Темные узкие коридоры давили на меня, голову будто сжимали металлические тиски. Я почувствовал, что сейчас упаду, и больше не смогу подняться. Я привалился к стене. Не знаю сколько времени я простоял так, беспомощно открывая рот, как рыба, выброшенная из воды. До моего слуха донесся лязг открываемой шлюзовой камеры. Я собрал остаток сил и двинулся вперёд, к отсеку. Когда я дошел до отсека, весь отряд был уже в сборе. Водолазы, только что вернувшиеся, снимали снаряжение. Новые работники ждали своей очереди, разместившись на скамьях. Капитан Немо, снявший дыхательный аппарат и скафандр, подошёл ко мне и протянул аппарат Рукейроля, наполненный свежим воздухом. -Это последняя вылазка. Далее в борьбу вступит таран «Наутилуса». Голос капитана в который раз придал мне сил. Я принял из его рук аппарат и начал надевать снаряжение. В этот день обычная работа велась с особым напряжением. Со всей поверхности осталось вынуть лишь два метра льда. Только два метра отделяли нас от моря, свободного от льда. Но резервуары с воздухом были почти пусты. То немногое, что еще осталось, необходимо было сохранить для работавших людей. Ни одного атома для «Наутилуса»! Когда я вернулся на борт, я уже совсем задыхался. Я этого не в силах описать. Таких страданий описывать нельзя! К головной боли присоединились одуряющие головокружения, от которых я был похож на пьяного. Экипаж «Наутилуса» испытывал те же самые страдания. Несколько человек только хрипели. Сегодня капитан Немо, полагая, что кирки и ломы являются средством, слишком медленным, решил проломить ледяной пласт, еще отделявший нас от водяной поверхности моря, иным способом. Он неизменно сохранял и свое хладнокровие и свою энергию, нравственной силой он подавлял физические страдания. Он думал, комбинировал и действовал. По его приказанию корабль приподняли с ледяного слоя, облегчив его и изменив этим центр его тяжести. Когда «Наутилус» всплыл, капитан перевел его таким образом, чтобы субмарина стала точно над огромной выемкой, сделанной по очертанию ее ватерлинии. Как только резервуары достаточно наполнились водой, «Наутилус» опустился и вклинился в прорубленную выемку. К этому моменту весь экипаж вошел в корабль и запер двойную дверь внешнего сообщения. «Наутилус» лежал на ледяном пласте толщиною в один метр, продырявленном во множестве мест зондами. В то же время краны резервуаров были открыты до отказа, и в них хлынули сто кубических метров воды, увеличив вес «Наутилуса» на сто тысяч килограммов. Мы ждали, слушали, даже забыв свои страдания. Как мы ожидали услышать треск ломающегося льда! Этот звук нашего спасения! Делалась последняя ставка на жизнь. Несмотря на шум в голове, я вскоре услышал какое-то потрескивание под корпусом «Наутилуса». Происходило смещение поверхности пласта. Наконец, лед треснул со странным шумом, похожим на разрыв листа бумаги, и «Наутилус» начал опускаться. Прошли! Я был не в силах что-либо сделать, даже пошевельнуться. «Наутилус», под действием своей огромной тяжести, стал врезаться в воду, как ядро, иначе говоря, стал падать точно в пустоту. Сейчас же всю электрическую энергию переключили на насосы, чтобы выкачивать воду из резервуаров. Через несколько минут падение затормозилось. А вскоре манометр показал уже восходящее движение судна. Винт заработал с такой скоростью, что железный корпус весь дрожал вплоть до заклепок, и мы понеслись на север. Но сколько же времени продлится наше плавание под торосами, пока мы не достигнем свободного пространства океана? Еще день? Но я до этого умру. Полулежа на диване в библиотеке, я задыхался. Лицо мое сделалось лиловым, губы синими, наступало полное функциональное расстройство. Сознание времени исчезло. Мускулы потеряли способность сокращаться. Не могу сказать, сколько часов длилось такое состояние. Я только сознавал, что это начало агонии. Я понимал, что умираю. Тысячи мыслей кишели в моей голове. Несмотря на агонию, они не покидали меня, и, кажется, останутся со мной до последнего, как мои верные союзники. Перед глазами мелькали, словно голубые искры, воспоминания о наших путешествиях, волшебный подводный мир, который открыл мне капитан Немо. Вокруг последнего вращались мои мысли, он притягивал их как магнит. «Только бы он остался жив, только бы ему хватило воздуха!» — Думал я, мучительно осознавая всю призрачность моей молитвы. Хоть капитан и не подавал вида, но существовать в таком разреженном воздухе не под силу даже ему, подчинившему тело разуму. Нет, он должен победить! И он победит, в этом я не сомневаюсь! Он найдет выход из лабиринта льдов, он выведет «Наутилус» на поверхность! Хоть к тому времени я и умру, да это неважно. Главное, чтоб капитан Немо остался жив. Кажется, я ошибся, утверждая, что мысли останутся со мной до конца. Они мало-помалу уходили, уступая место каким-то призрачным видениям, больше похожим на бред. Перед глазами медленно проплывал светящийся туман, в голове шумело, было мучительно больно делать вдох, хотя дышать было уже почти нечем. Вдруг что-то разорвало мою агонию. Боль отступила, я пришел в себя. Видения исчезли. Реальность снова открылась передо мной. Несколько глотков чистого воздуха проникли в мои легкие. Неужели мы всплыли на поверхность? Неужели мы прошли торосы? Я открыл глаза. Не сон ли это? Не то ли болезненное видение, вызванное агонией? Надо мной склонился капитан Немо. В руках он держал один из аппаратов, в котором оставалось еще несколько молекул воздуха. Вместо того чтобы вдохнуть их в себя, он сохранил их для меня и вливал капля по капле в меня жизнь. Я видел его бледное лицо, глаза, в глубине которых отразились все происшествия последних дней. Я хотел оттолкнуть аппарат, и уже поднял руку, но капитан схватил меня за запястье и прошептал: — Нет, профессор! Дышите! Я откинулся на диван. Сопротивление было бесполезно, и я в течение нескольких минут с наслаждением дышал, не отводя взгляда от капитана. Он придерживал аппарат у моего лица, но, кажется, забыл отпустить мою руку. Он все еще крепко сжимал её в своей, и это придавало мне не меньше сил, чем аппарат с кислородом. Я потерял счет времени и не знаю, сколько капитан Немо был со мной рядом. Я и не хотел знать этого. Я просто смотрел ему в глаза, теперь уже без смущения и стеснения. И чем дольше я смотрел, мне больше казалось, что его взгляд обладает какой-то гипнотизирующей силой. Я будто застыл, распластавшись на диване, и был затянут в омут тёмных зрачков. Но вот последние атомы кислорода исчерпали себя, и дыхание опять стало затруднённым. В глазах капитана отразилась горечь, он крепче сжал мою руку. Внезапно раздался электрический сигнал, Немо вздрогнул. Он наклонился ко мне и прошептал на ухо: -Мы почти у цели. Крепитесь, профессор, мы пробьем лёд. Через секунду он почти выбежал из салона. Перед глазами у меня мелькнула его черная шевелюра, напряжённое лицо и нахмуренные брови. Даже в секунду, когда мое сознание угасало, и покидало меня окончательно, перед моим взглядом стояли эти чёрные бездонные глаза.

Конец POV Аронакс.

POV Капитан Немо. Какое счастье, что в одном из аппаратов Рукейроля осталось хоть немного чистого воздуха! Теперь Пьеру стало легче, он выдержит! А если… Нет, я не прощу себе этого! Я вбежал в рубку. Мой помощник уже подвёл Наутилус к наиболее тонкой части ледяного пласта и развил нужную скорость. Мой друг отступил назад, в ту же секунду я принял управление. «Наутилус» разогнался до сорока миль в час. Он точно ввинчивался в воду. Манометр показывал глубину двадцать футов. Всего лишь простое ледяное поле нас отделяло от воздуха. Как я ждал этого! По моей команде «Наутилус» принял наклонное положение, опустив корму и приподняв кверху таран. Затем начался разгон. Судно летело вперед все быстрее и быстрее. Наутилус ринулся на ледяное поле снизу. Далее в дело должен вступить таран. Первый удар. Лед не поддается. Следующий разгон. Удар. Снова разгон. Лед начал покрываться трещинами, и от этого зрелища я с удвоенной, а может даже и утроенной силой вновь и вновь бросал «Наутилус» на ледяной пласт. Наконец, последним броском «Наутилус» пробился на оледенелую поверхность и продавил ее своею тяжестью. Вокруг стоял оглушительный грохот и треск. Наутилус осел в гигантской полынье, раскачиваясь, вынырнул на поверхность. Я почти ударил по рычагу, тотчас стеклянные окна раскрылись, и волны морского воздуха стали вливаться в «Наутилус». Не помня себя, я кинулся обратно в салон. Профессор лежал без сознания, его лицо страшно побагровело. Страх грохотал в моей голове, грохот стоял в ушах. Я подхватил Аронакса и вытащил на палубу. Воздух! В первую секунду моя голова закружилась от его обилия, так резко кислород ворвался в легкие. Но в ту же секунду я сделал пару твёрдых шагов и опустился на палубу. Устроив голову Аронакса у себя на коленях, я стал внимательно вглядываться в его лицо. Профессор не двигался. Его губы посинели, на лице багровый оттенок сменяла страшная бледность. Я быстро приложил пальцы к его запястью и нащупал пульс. Частые удары чувствовались очень слабо. Я весь похолодел. Неужели же… Я быстро запрокинул голову профессора, подняв его подбородок выше. Набрав полную грудь воздуха, я начал делать искусственное дыхание. Два сильных вдоха, после — тридцать надавливаний на грудную клетку. Последовательность четко пульсировала в мозгу, я считал секунды одну за другой. На половине второго подхода профессор зашевелился. Сначала он слабо повернул голову, после закашлялся. Я придержал его за плечи, пока он не пришел в себя. Прошло около десяти минут, как мы провели на палубе. Профессор обессиленно лежал, мало-помалу восстанавливая дыхание, я придерживал его голову у себя на коленях. Когда дыхание профессора пришло в норму и приобрело нормальный ритм, я решил перенести Аронакса во внутрь «Наутилуса», чтобы избежать простуды. Аккуратно подхватив профессора на руки, отчего тот слабо зашевелился, я стал спускаться по трапу вниз. Я уложил профессора на кровать в его каюте и расстегнул половину пуговиц его рубашки. Во время нашего пребывания на палубе воздух внутри «Наутилуса» успел обновиться, и теперь в каютах не осталось и следа от недавней удушливой атмосферы. Укрыв Аронакса наполовину покрывалом, я сел на стул и остановил взгляд на профессоре. Сознание мало помалу возвращалось к нему, взгляд становился более сфокусированным, но его кожа оставалась бледной. Я увлажнил водой из-под крана платок, и, свернув его в несколько раз, положил на лоб Пьеру. Холодный компресс облегчает недомогание. Аронакс перевел на меня взгляд, и хотел было что-то сказать, но я опередил его, приложив палец к его губам. — Ничего не говорите. Вам следует отдохнуть. Он еле заметно кивнул и прикрыл глаза. Маленькая, еле заметная капелька воды скользила вниз от влажной ткани компресса к виску профессора. Я смахнул ее пальцем и вздохнул. Щеки профессора чуть порозовели, у меня отлегло от сердца. Я устроился на стуле у кровати, намеренный провести здесь столько времени, сколько понадобится. Я хотел убедиться в хорошем исходе всей ситуации.

Конец POV Капитан Немо.

POV Профессор Аронакс Как я очутился на палубе, я не знаю. Возможно, перенес меня туда капитан Немо. Так или иначе, но я приходил в сознание. Первым моим впечатлением был свежий воздух. Да! Свежайший, влажный океанский воздух. Я упивался им, дышал, не в силах пошевелиться, и медленно возвращался к жизни. Но сильная слабость все еще сковывала тело. Каждое самое незначительное движение давалось мне с трудом. На моих плечах покоились руки капитана Немо, я чувствовал их тепло. В одну минуту он поднял меня и куда-то зашагал. От неожиданности я вздрогнул, ведь это, поверьте, довольно странно — один мужчина берет другого на руки. Способность здраво судить еще не вернулась ко мне, и я не мог видеть лица капитана. У меня не было сил смотреть по сторонам. Поворачивать голову было еще очень трудно. Капитан спустился по трапу и перенес меня в каюту. После яркого дневного света полумрак «Наутилуса» показался мне густой темнотой. Первую минуту я слабо видел окружающие предметы, после их очертания стали проступать яснее. Когда мое тело коснулось кровати, я почувствовал расслабленность. Меня накрыли одеялом и расстегнули пуговицы на рубашке. По коже прошла дрожь, и ее причина была не в недавнем обмороке. Хотя, я не берусь рассуждать точно. В таком состоянии, в котором я сейчас нахожусь, очень трудно понять природу некоторых чувств. На мой лоб легла холодная влажная ткань. Я вздрогнул, но после понял, что это всего лишь компресс. Я чуть приоткрыл рот, чтобы поблагодарить капитана, но тут его палец коснулся моих губ, призывая к молчанию. — Ничего не говорите. Вам следует отдохнуть. Я послушался его. Усталость и все пережитые потрясения навалились на меня снежной лавиной. Реальность воспринималась мною словно через толстую ватную стену. Я частично слышал звуки на «Наутилусе», почувствовал, как капитан убрал с моего лба компресс. Тепло его рук, смутно проступавшее через полудрему, еще больше усыпляло меня. Но вот реальность все более отдалялась, во власть вступили полусны и видения. Сначала мне казалось, что я носился воздухе над ледяными полями, то взмывая вверх, то резко пикируя вниз. Этот полет был настолько нереален и смутен, что вскоре сменился многими другими видениями, такими же непонятными и призрачными. Внезапно я снова очутился на палубе «Наутилуса». Все было как наяву, сон или морок, неизвестно, что это было — отличался чёткостью. Я лежал на чьих-то коленях, сильные руки запрокинули мою голову назад. Я задыхался, чувствовал, что не в силах сделать вдох. Я смутно видел перед собой только небо, чувствовал, как меня окружают холод и в глазах темнеет. Теперь уже навсегда. Но внезапно я почувствовал, что в мои легкие врывается воздух. Мой «вдох» был неестественно сильным. После второго такого я начал чувствовать. Меньше чем через миг что-то стало давить на середину груди, быстро и методично. Было больно, но с каждым толчком я все больше и больше возвращался в реальность. Боль прекратилась, как только на мою грудь перестали давить. Вдруг я снова почувствовал, что воздух стал рывками поступать в меня. Теперь же я различил прикосновения чьих-то губ к моим. Что происходит? Вероятно, мой спаситель, кто бы он ни был, делал мне искусственное дыхание. Я мало помалу возвращался к жизни. Через некоторое время я уже сам мог дышать. Хотя первые вдохи давались трудно, болезненно, я наконец кое-как пришел в себя. Слабость сковывала меня, я был не в силах пошевельнуться. Внезапно те же губы снова коснулись моих. В голове промелькнула мысль, что это еще один сеанс искусственного дыхания. Но после она сразу же отпала. Если я сам нормально дышу, зачем же проводить эту процедуру еще раз? Но в этот раз губы касались меня совсем по другому. Это было больше похоже на поцелуй, неторопливый и глубокий. В первую секунду я не понимал, что происходит, но после не стал противиться. Вдруг в голове у меня промелькнула мысль, яркая, как молния — целовал меня не кто иной, как Капитан Немо. Кто бы это мог быть? Конечно же человек, который вынес меня на палубу, спасал мне жизнь, делал искусственное дыхание, и наконец, в этот миг целовал меня! Теперь он делал это явно не для приведения меня в чувства. Ощущения становились все реальнее и реальнее, сон уходил, но ощущения горячих губ оставалось. Оно набирало силу, и я всё больше это чувствовал. Я не спешил открывать глаза, боясь прогнать видение, которое мне нравилось. Наконец открыв их, я увидел перед собой капитана Немо. Он сидел подле меня, чуть склонившись, и в его глазах горели искры. Встретившись с моим, его взгляд вспыхнул. Я не знаю, что на меня нашло. Сны и реальность перемешались, и с моего языка слетела фраза: — Капитан, прошу, поцелуйте меня еще раз. Моя просьба вырвалась у меня непроизвольно. Осознав смысл своих слов, я в ужасе зажмурил глаза. Я ждал негодования и гнева, упреков… Но все оказалось иначе. Спустя мгновение моих губ коснулись губы капитана. Это было также, как и во сне, только намного реальнее и ярче. Я подался вперёд, отвечая на поцелуй. Его руки слегка приподняли мою голову, придерживая ее, а сам он присел на краешек кровати. Он был непревзойденным — так меня не целовал ещё никто. Не знаю, сколько минут мы провели вместе. Но вот капитан отстранился, мягко опустил мою голову на подушку, поправив мои волосы, заговорил совершенно изменившимся голосом, не похожим на его обычный, будничный тон. Его голос звучал мягко, почти интимно, я впервые слышал его настолько бархатным и тёплым. — Не буду утомлять Вас своим присутствием, профессор. Тем более, вам нужен долгий отдых. Капитан поднялся и мягко провел ладонью по моей руке. Он хотел было уже уйти, но я, еще не отошедший от неги, спросил, почти прошептал: -Мы же еще вернёмся к этому, капитан? В его глазах мелькнули искорки задора. — Без всякого сомнения. — Проговорил он и загадочно улыбнулся. — А теперь, профессор, настоятельно рекомендую Вам хорошенько отдохнуть.