red, a world about to dawn

С каждой ночью Эдвард спит все хуже и хуже. Он ложится в постель разбитым и истерзанным воспоминаниями о самом страшном выборе в своей жизни и знает, что он увидит, закрыв глаза. Эдвард Нигма хорошо разбирается в лекарствах, но он не хочет пробовать на себе десятки снотворных: то, что он видит каждую ночь, ужасает его, и этот всепоглощающий страх манит. Эти мгновения впечатаны в его сознание, выжжены там беспокойными днями и тревожными ночами, и он продолжает раздирать своё сознание этой сценой снова и снова. На пирсе ветрено, и этот ветер хлещет ему в лицо, будто наказывая за то, что он ещё не совершил, но совершит неизбежно. Звук плещущейся воды - вот все, что он слышит, как и в тот день. Освальд стоит перед ним, тянет к нему руки и его дрожащие губы произносят что-то, но Эдвард не слышит. Звук воды и тяжесть пистолета. Он чувствует себя связанным, загипнотизированным, потерявшимся в огромных глазах человека, которого он хочет стереть, растоптать, уничтожить. У Освальда были особенные глаза. Непонятного и переменчивого цвета, как и их обладатель, но всегда чистого, почти прозрачного. Тогда он был особенно заворожен этими глазами: смесь страха, злости и любви в них пьянила. Он в моей власти. Будто через толщу воды до Эдварда долетает дрожащее «я люблю тебя», и почему-то отдаёт у него в ушах гулким эхом. Люблю, люблю, люблю. Он вспоминает Изабеллу и тепло ее рук. У Освальда руки всегда ледяные. В нем что-то надламывается, корчится и вопит. Он говорит что-то на автомате и сам не слышит своих слов, не слышит слов Освальда, только видит, как искажается его лицо и взгляд становится злым и колючим, а потом ощущает, как палец нажимает на курок. Звук выстрела совсем глухой и далекий, и Эдвард все ещё смотрит в блестящие от слез глаза того, кого он ненавидит больше всего. Люблю, люблю, люблю. Чуть ниже груди на белой рубашке Освальда распускается алый кровавый цветок. Он зажимает его руками, и ледяные белые пальцы согревает медленно вытекающая из тела жизнь. В его взгляде читается ужас, и Эдварду хочется выпить этот ужас до дна. Его пальцы тянут за заляпанную кровью рубашку, и он смотрит в красные заплаканные глаза Освальда в последний раз. Он так близко, что нос щекочет запах крови: металлический, вяжущий и сладкий. Когда Эдвард сталкивает тело в Готэм-Ривер, звук, с которым вода принимает его, оглушает. Река забирает себе то, от чего Эдвард Нигма отказывается, и он будто слышит ее шёпот. Я позабочусь о нем, я приму его, он будет моим, моим, моим. Никто не найдёт его в моей темноте, но ты будешь знать, что он тянется к тебе своими холодными руками через толщу воды и смерть. Он просыпается резко, и его дыхание сбито, как и в десятки предыдущих ночей. Перед глазами все ещё стоит искаженное лицо Освальда и его протянутые руки. Эдвард плещет себе в лицо ледяную воду и смотрит в зеркало. Отражение с залёгшими под глазами тенями смотрит на него в ответ и шипит в унисон с самим Эдвардом: – Ты просто ничтожество. Теперь он тот, кем он всегда должен был стать, и он отомстил за Изабеллу. Он должен быть спокоен, но непонятное зудящее чувство заставляет его ходить кругами по комнате часами, переставляя предметы с места на место, чтобы достичь какой-то призрачной гармонии. Баланса. В глубине души Эд понимает, что теперь это невозможно. В сером Готэме есть прекрасный зелёный парк, и он идёт туда, чтобы вздохнуть полной грудью. Зелёный цвет всегда успокаивал его, и Риддлер ходит по дорожкам, чувствуя, как неясная тревога понемногу слабеет. Когда он видит алые розы на кустах, к горлу подступает тошнота. Кроваво-красные цветы манят его к себе, и он сам не замечает, как срывает один из них. Острые шипы ранят его пальцы, и стебель теперь украшен бисеринками крови, такими же отвратительно красными, как и лепестки. Как кровь Освальда. Эдвард кидает розу под ноги и давит ее каблуками. В нос ударяет сладковатый пудровый запах, который душит его до самого вечера. Загадочнику отвратительно признавать это, но он не может справиться сам. Всей этой тревоги и спутанных мыслей становится слишком много, и он тянется за таблеткой. Всего одна таблетка, уверяет он сам себя, и мне станет лучше. Одна таблетка, и я оставлю Освальда позади. В глубине души Загадочник не уверен, что хочет этого. В глубине души он счастлив снова увидеть лицо того, кого всеми возможными способами пытался вычеркнуть из своей жизни. По крайней мере, он убеждает себя в том, что пытался. Красный свет режет глаза, и на этом кровавом фоне кожа Освальда кажется ему белее, чем обычно. И на нем костюм, который можно надеть либо на свадьбу, либо на похороны. По-видимому, собственные. Загадочнику кажется совершенно возмутительным то, как Освальд поёт: тягуче, проникая под кожу, разжигая внутри чувство, которое нельзя описать ни одним из известных слов. Он хочет не видеть движения его рук, затянутых в белоснежные перчатки, того, как приоткрываются его неестественно красные губы. Он не хочет видеть опасного огня, который горит в глубине этих глаз - и не может. Эдвард бьет себя по лицу, закрывает глаза, но Освальд везде, рядом с ним, вокруг него, внутри него. Он чувствует себя в когтях опасной хищной птицы. – Хватит! – хрипит Нигма. Продолжай. Уходи. Останься. Он просто хочет, чтобы это закончилось. Он просто хочет, чтобы это продолжалось вечно. Освальд смотрит на него печально, будто бы даже с жалостью. И протягивает прекрасную алую розу. Эдвард думает, что ненавидит розы, и тянет к ней руку. Когда он случайно задевает своими пальцами пальцы Освальда, они обжигают его холодом даже через перчатки. Это ледяные руки мертвеца. Роза в его руках чернеет и он чувствует сладкий запах гниющих лепестков. Освальд под его взглядом тоже будто бы увядает: у его кожи теперь зеленоватый оттенок, а на мокром костюме склизкими ошмётками болтается речная тина. Кап. Кап. Кап. Пингвин зло смеётся ему в лицо и тянет к нему свои мертвые руки. Эд знает, что он зависим. Не от таблеток – от того, кого он видит каждый раз, когда глотает очередной белый кругляшок. Барбара при очередной встрече смотрит на него с жалостью, но без снисхождения. Эдвард стряхивает с себя ее взгляд. Едва ли он заслуживает того, чтобы его жалели, а жалость Барбары и вовсе кажется ему оскорбительной. Признаваться самому себе в том, что зависимость от Освальда сидела в нем с их первой встречи, оказывается неожиданно тяжело. Эдвард Нигма чувствует себя неуверенным школьником, который так и не перерос детское восхищение кем-то старшим, опытным и немного пугающим. Освальд пугал его своей пылкостью во всем, даже когда доверчиво смотрел на него снизу вверх своими сияющими глазами. Эта лавина эмоций в душе другого человека, казалось, накрывала с головой и его, и Эдвард не мог дышать. Да, он пугал его. Завораживал. А потом он меня предал. – И я его убил, – еле слышно выдыхает Риддлер в вязкую темноту комнаты. От этой мысли его почему-то мутит. Он вспоминает окрашенные алым трясущиеся руки Освальда и, зажмурив глаза, тянется к коробочке. Завтра он выбросит ее в реку. Ему почему-то хочется, чтобы все закончилось символично. Эдвард запивает таблетку водой, у которой почему-то привкус тины и железа. Стакан в руке обжигающе холодный. – Это даже как-то романтично, тебе не кажется? Вернуться на то самое место, чтобы преподнести мне красивую коробочку с очень важным содержимым, которое... скрепляет наш союз. – Нигма слышит улыбку в этих словах, колючую, ледяную, совсем не как десятки, сотни лучистых улыбок, которые дарил ему Освальд, пока был жив. Эдвард скучает по этим улыбкам. Теперь они кажутся ему каким-то очень далеким, почти прозрачным воспоминанием. Он осторожно открывает глаза. В Готэме, кажется, небо всегда покрыто тяжёлыми облаками, и Эдвард не помнит, когда он в последний раз видел звезды. Болезненно-желтый свет фонарей все равно забил бы их робкое сияние; может, получилось бы полюбоваться на луну? Тёмный силуэт Освальда совершенно птичий на фоне окна, из которого льётся мутный свет готэмской ночи. Когда он поворачивает голову и пытливо смотрит на Эдварда, в Эдварда, будто бы проникая внутрь, как вороны своими когтями и клювами добираются до костей тех, кто уже умер, в руке у того лопается стакан. В глазах его ночного гостя нет злобы, но под этим взглядом тяжело дышать, и его тело инстинктивно дёргается. Осколки в ладони почему-то не причиняют боли, и Нигма думает, что он, наверное спит. Он отчего-то вспоминает отца, который грубо отчитывал его за слезы после каждой царапины на пальце. Кровь пачкает белую хлопковую простыню, и пятна расползаются по ткани, сливаясь в одно большое. – Напоминает что-то, да? – Освальд расстёгивает пиджак и подходит ближе, открывая огромное влажное алое пятно на рубашке. Оно становится все больше, больше, больше. – Прекрати, – Эдвард тяжело сглатывает и переводит взгляд на стекло в ладони. Надо бы его вытащить, но кровь делает осколки похожими на кусочки витража, и даже в тусклом свете из окна это выглядит ужасающе красиво. – Ты глотаешь эту мерзость каждый день, чтобы меня увидеть, а я даже не настоящий. Я в твоей голове, а его больше нет, и он лежит на дне, уже даже не похожий на то, что можно назвать человеком. – Ты лучше, чем ничего, – тихо произносит Риддлер, и он имеет это в виду, каждая его клетка. Пингвин опускается на колени перед кроватью и берет окровавленную ладонь Эдварда в свои руки, обтянутые тонкими красными перчатками. В нос бьет знакомый до боли запах парфюма Освальда, так непохожий на ароматы, которыми пользовались все его знакомые мужчины и он сам. Запахи хвои, дерева, морской соли, ветивера и гвоздики давно слились для него в вереницу одинаково звучащих нот, не раздражающих и нейтральных; он и сам любил фужерный парфюм за сдержанную ненавязчивость и строгость. Освальд всегда пах чем-то совершенно непохожим, и когда этот аромат заполнял комнату, Эдварду было наплевать на этикет и нарушение личного пространства. Он вдыхает полной грудью. Табак и мёд, согретые солнцем сандаловое дерево и сухая трава. И торжественный ладан. Этот запах по-странному тёплый этой прохладной ночью. По-странному живой. Нигма бросает взгляд на плод своего воображения, пытаясь вспомнить, как смотрел на него настоящий Пингвин. Те же большие влажные глаза и немного приоткрытый рот. Да, Барбара была права, когда сказала, что он был слеп. – Он заслужил, чтобы его глаза, которые ты считал такими красивыми, съела какая-то рыба? – Нет. От этой мысли Загадочнику жутко, и он вспоминает обезображенное лицо Изабеллы и расчленённое тело Кристен. Почему все, что он любит, становится таким... уродливым? Пальцы, затянутые в красную кожу, отпускают его влажную от уже потемневшей крови руку и тянутся к его лицу. Когда Эдвард чувствует на своей щеке тёплое прикосновение, он невольно подаётся вперёд, и медово-табачный аромат смешивается с звеняще-металлическим запахом крови. – Просто ты убиваешь все, что ты любишь, Эд. Освальд нежно проводит по щеке Эдварда рукой, оставляя вязкий кровавый след. Нигма зажмуривается так, что перед глазами пляшут красноватые кружочки. Перепачканная темно-красным рука тянется в темноту, но не ловит ничего, кроме влажной от тумана за окном пустоты. Они попрощаются завтра.