Путы безумия

      Уилл ненавидел большинство психиатров, так же как и места их работы. Эта ненависть возникла почти спонтанно. И если с людьми причина была проста, – они копались в его голове, – то в чём же была вина комнат? О, они просто открывали ему слишком много тайн и переживаний, которые его врачи пытались скрыть. Им было невдомек, что эти нелепые попытки только привлекают внимание, создают тайну, которую мозг Грэма тут же замечает и пытается разгадать, из бессмысленного и до безобразия скучного.       Желание не замечать было невыносимым. Но Уилл всегда видел спрятанное более отчётливо. Из-за этого в кабинете Аланы Блум было даже более неудобно, чем в остальных. Девушка ему нравилась, но он не мог перебороть это неудобство только симпатией, ведь, даже пытаясь отстраниться от обстановки, слишком хорошо видел неприятную отстранённость в той, кто пыталась не относиться к нему, как к материалу для исследования. Комнаты быстро сменились коридорами, лекторными, кафетериями и иными общественными местами. Там, под давлением суеты, когда мозг сосредотачивался на тысяче вещей и не обдумывал ни одну из них одновременно, было проще открыться. Иногда Уилл мог представить, что просто разговаривает с обеспокоенной его состоянием подругой. Слишком явно, чтобы игнорировать желаемое и не забываться.       Кабинет доктора Лектера стал удивительным исключением. В нём не было безликого минимализма, в котором взгляд выискивал каждое несоответствие со стилем: вычурность не притягивала слишком много внимания, лишь создавая мимолётное впечатление, но не наполняя интерьер отвлекающими эмоциями. Он являлся ненавязчивым отражением личности его хозяина, таким же закрытым и холодно-разумным, но не лишённым странного, несколько хищного изящества. Настолько странно успокаивающим, что Грэму было легко не отвлекаться на анализ каждого предмета обстановки и их совокупности, удавалось успокоить своё больное, но неправильно-логичное воображение. Пока в кабинет не входил его владелец.       Нечитаемый и почти всегда безразличный, доктор Лектер был рядом, в зоне видимости, вселяющий обманчивое чувство безопасности и раздражающе неучастливый. Почему раздражающе? Это было ложью. Ведь Уилл многое видел. Чуть расширенные зрачки, внимательно изучающий взгляд… Это выдавало интерес доктора к Уиллу. На самом деле то, что он ему интересен, было одной из немногих вещей о Ганнибале Лектере, в которых Грэм мог быть уверен. Это знание помогало видеть чуточку больше, но по какой-то причине он старался не смотреть излишне пристально. Возможно, заглянуть за идеальный образ Ганнибала Лектера было слишком… пугающе.       Несмотря на отсутствие официальной формулировки, Уилл был его пациентом. Тем удивительнее ему было со временем не ощутить неприязни. К каждому психиатру он ощущал неприязнь, порой ненависть. Давно пора было привыкнуть, что его доктор из тех людей, к которым неприязнь ощутить было очень сложно.       Уильям долго обдумывал свою не ненависть. И понял, что интерес Ганнибала был просто другим. Ему не хотелось написать исследование о Грэме, он вообще не вёл записей их сеансов. Нет, доктору Лектеру было любопытно. Не потому что он психотерапевт. Потому что Грэм стал для скучающего доктора загадкой. Ганнибал тоже многое знал и видел. Но Уилл стал чем-то новым, в каком-то смысле очаровательным в своей противоречивой простоте и сложности. Чем-то, что нельзя было упустить, не разгадав.       Осознание нельзя было назвать неприятным, хотя оно и должно было быть таким. Вот только для эмпата было поздно, он уже успел увязнуть в чужом сознании, привык заворачивать свою нестабильность в сладостный самоконтроль, привык, теряясь в подсознании, искать Ганнибала, ставшего своеобразным канатом, вытягивающим его из омута чужого разума. И Уилл не заметил, как плотная верёвка контроля оплела его мысли, тело, душу…       Уильям Грэм слишком поздно понял, что Ганнибал опасен. Канат стремительно распался на нити, вросшие в мышцы, причиняющие боль, рвущие на части, пытающиеся сломать…       А рядом застыла человекообразная фигура с рогами. Наблюдала.       Это было кошмаром, ставшим явью, изводящим своей реалистичностью. Отвратительным, как и желание остановиться, дать нитям безумия разорвать себя и сшить заново в нечто монстроподобное. И его безумие голосом Ганнибала умоляло отпустить себя в пучину, позволить преобразить, либо… позвать. Просто позвать.       Позови меня, Уилл, попроси меня о помощи, позволь мне тебя контролировать…       Эту просьбу он слышал последней. Не как обычно, откуда-то снаружи, не изнутри, не своё желание подчиниться, облаченное воображением в иную личину. Спокойную и уверенную, более честную. В голосе звучало обещание, ослабляющее путы безумия.       И Уилл сдался…

***

– Ганнибал… Забери меня отсюда.       Нити рвутся, а мрак реальности сменяется светом забвения.       Ты сделал правильный выбор, Уилл.