Ключ к любой двери

— Троакар. Манипулятор. Дженис, будьте добры, мне нужен свет… Поднимите чуть выше. Достаточно. Леонард Маккой умел быть вежливым. Особенно когда дело касалось подчиненных. Быть паскудой, которая вечно орет и презирает труд младшего медицинского персонала — как минимум непрофессионально. Однако вместе с тем он был строг. — Выведите на экран. Ассистент позволил себе чересчур шумный страдальческий вздох, когда их глазам предстал классический случай тяжелого осложненного аппендицита. Конечно, Леонард его понимал — никому неохота копаться лапароскопом в чужих кишках в День всех влюбленных. Скорее всего, у парня уже были некоторые перспективы на этот вечер в виде свидания с какой-нибудь хорошенькой связисткой. Маккой не глядя протянул ему рукоятку лапароскопа, которую тот чуть не уронил, не вовремя замечтавшись. — Мистер Райли, я, конечно, понимаю, что мы с пациентом и сестрами вас задерживаем, но вы вряд ли освободитесь раньше, если будете пытаться проткнуть брюшину изнутри, — ядовито прокомментировал старший хирург, успев подхватить инструмент. — Простите, сэр, — Райли потупил глаза. — Не отвлекайтесь, — сухо велел Маккой, снова переключив свое внимание на мониторы. — Зафиксируйте инфильтрат. Сестра, коагулятор.

***

Энсин Павел Чехов знал, что этот мужчина не позволит за собой ухаживать. От слова вообще. Ни в каком виде. А тем временем накануне четырнадцатого февраля в третьей комнате отдыха даже составлялась очередь на пользование обзорными палубами влюбленными парочками, но он прекрасно знал, что это не их вариант — его оглушат гипоспреем, не успеют они пройти и пяти шагов. Пригласить его куда-то в увольнительную тоже не вариант — Павел и приблизительно не представлял себе, как можно подойти к Маккою, открыть рот и… и просто позвать куда-то? Тем более на свидание? Нет, он не боялся. Как и подобает случаю, он бы робел, стеснялся, не хотел показаться незрелым и неинтересным для кого-то вроде Леонарда, но точно не боялся. Доктор, ну… это, конечно, доктор — серьезный, строгий, с виду абсолютно непробиваемый, вечно на взводе, но он никогда не производил на Павла впечатления откровенно бессердечного или жестокого человека. Скорее даже наоборот. Может, он и решился бы на какой-то отчаянно-смелый шаг, но это дежурство не оставило никаких шансов. В самом деле, ему стоило заранее подумать о том, что в День всех влюбленных Маккой окопается на рабочем месте, чтобы наверняка надежно забаррикадироваться в операционной от лучей любви, генерируемых экипажем. Но Павел не стал бы самым молодым картографом и навигатором, если бы не способен был к чудесам смекалки, а так же не обладай он незаурядным умом: всего пара часов танцев с бубном над программой авторизации, и путь к кабинет Маккоя был для него открыт. Дальше дело обстояло сложнее. Взлом кабинета старшего по званию уже вполне подходил под пункт «нарушение устава», но хуже всего было пытаться угадать, чем можно впечатлить этого человека. Увы, он не придумал ничего лучше самого избитого варианта и заранее написал программу для репликатора. Осталось незаметно пронести это в кабинет, но с учетом сегодняшней загруженности доктора это будет несложно.

***

— Мне еще никогда не приходилось подписывать протоколы наркозных карт в столь романтичной обстановке. Павел вздрогнул, шагнув с собственную каюту в конце смены. Меньше всего он ожидал увидеть здесь в такой час доктора Леонарда Маккоя собственной персоной. — Не у тебя одного есть ключ к любой двери, — с чрезвычайно самодовольным видом Леонард развалился за его рабочим столом. — Экстренный код медицинский службы, — он взял паузу, будто задумавшись. — Но это интересный выбор. Роза чероки, — его губы украсила легкая сентиментальная улыбка. — Символ штата Джорджия. Их полно там, где я вырос. Павел рассеяно кивнул. — Я сообразительный. Он ожидал, что его подарок скорее проживет максимум чуть больше часа, после чего будет вышвырнут в утилизатор, но что у них двоих действительно состоится разговор… На это он и не смел надеяться. — Зачем? — просто спросил Маккой, и неожиданно все готовые ответы застряли у энсина в горле. — Иногда мне кажется, что ты не вполне понимаешь, во что ввязываешься, парень, — с почти сочувствующим видом продолжил он. — Я… на самом деле я достаточно много о вас знаю, — парировал Павел.— Доктор медицинских наук, пять публикаций в «Ланцете», не переносите перчатки без талька, страдаете аэрофобией— — Боже, парень, остановись, а то я решу, что ты за мной сталкеришь! Павел смутился и притих. Это было недалеко от истины. — Даже если опустить твой возраст… — мужчина тяжело вздохнул, покачав головой и отрешенно гладя столешницу. — Я совсем не тот человек, который тебе подходит. — Почему? Прямолинейный тон Чехова заставил доктора замолчать — он был вынужден искать какие-то обтекаемые объяснения, хотя у него самого не возникало сомнений в том, что под руку с энсином должна идти какая-нибудь хорошенькая медсестричка или еще бог знает кто, но точно не он. Да, именно, Маккой легко мог представить Павла Чехова в комнате отдыха с какой-нибудь тихой улыбчивой скромницей с научной палубы, почему нет? Отношения подразумевают обоюдные вложения. Леонард же не был уверен, что сможет предложить что-то со своей стороны; что в нем вообще что-то осталось. Наверно ему вовсе не стоило приходить сюда и затевать этот разговор. Может, если бы он и дальше делал вид, что ничего не замечает, эта глупая юношеская влюбленность прошла бы сама собой? Однако Паша неоднократно пытался за ним ухаживать, но при этом еще никогда не заходил так далеко, как сегодня, и с этим надо было что-то делать. Обычно все заканчивалось долгими взглядами, застенчивыми детскими улыбками и попытками прикормить его вовремя приволоченным реплицированным кофе, а один раз они даже продвинулись до того, что этот наивный подросток укрыл его пледом, когда Маккой задремал над документами в смотровой. Позорище. Он примерно представлял, что именно предлагал Паша — мягкую обволакивающую заботу, искреннее обожание, какую-то свежесть и новизну с минимальными вложениями с его стороны, но еще он знал, что так не бывает. По крайней мере надолго: мальчишка убежит от него в слезах, не пройдёт и месяца, и, когда это случится, он будет не просто уставшим, а по-настоящему выпотрошенным. Выскобленным ложечкой Фолькмана, как секвестральная полость при остеомиелите. Еще более умертвщленным очередной неудачей, тем, что он неспособен справиться с простейшими вещами в жизни. И, честно говоря, защитить от этого Чехова ему хотелось больше всего. Никто не должен пострадать от того, что он устал от отношений — настолько, что, кажется, даже забыл, как это вообще делается. — Ты же что-то вроде русского гения, нет? Тебе правда нужны аргументы, чтобы раз и навсегда решить, что я ничего не могу тебе дать в долгосрочной или какой там еще перспективе? В смысле, посмотри на меня! — он поднялся, поравнявшись с Чеховым, но попытка устрашения не сработала, потому что тот неожиданно последовал совету. В его ясных глазах, обрамленных по-юношески длинными пушистыми ресницами, мелькнула неожиданная уверенность: — Мне уже давно не двенадцать, и я в курсе того, что из себя представляют отношения, — необычайно спокойно заговорил он в лицо все более теряющего терпение Маккоя. Тот снова должен был прилагать усилия, чтобы отпираться от ответственности за кого-то, и заходил по комнате от нетерпения, не находя себе места. Леонард устал думать обо всем наперед, беспокоиться о том, чтобы снова не измучать кого-то… Боже. С ним никогда не бывает и не будет нормально и просто; он в два счета разрушит мальчику жизнь, и будет горько сожалеть об этом. — Возможно, я действительно знаю о вас не все, но того, что есть, мне достаточно. Я ничего не прошу взамен. И меня не нужно спасать, доктор. — Что ты сказал? — окаменевшим голосом переспросил Маккой, остановившись и обернувшись через плечо. — Я сказал, что меня не нужно спасать. И я прекрасно знаю, кто вы такой, и уже все обдумал. Мужчина стремительно подошел к нему, неожиданно с силой рванув за воротник формы, так, что Павел едва устоял на ногах: — Ты хоть блядь понимаешь, что ты говоришь? — зарычал Маккой, легко встряхнув энсина и чувствуя, будто внутри него тяжело вибрирует стальная струна. Серьезно, откуда этот русский мальчик вообще взял эти слова?! — То, что должен? — Павел чувствовал, как собственное сердце бьется где-то у него в горле, а щеки пылают унизительным румянцем. — Разве не это вас останавливает? — почти шепотом закончил он Маккою в лицо. Доктор выглядел как человек, которого только что сбил скоростной поезд. Или как кто-то, готовящийся вот-вот под этот поезд броситься. — Я найду того, кто подсказал тебе эти слова, и выкину его в грузовой шлюз, — хрипло обещает он, глядя мальчишке в глаза. — Мне никто не подсказывал, — Паша хмурится и даже выглядит слегка обиженным, стараясь игнорировать общий тон этого разговора. — Мы вроде как уже решили, что я сообразительный, нет? У него перехватывает дыхание, когда спустя секунду свободная рука Маккоя одним уверенным движением обхватывает его за талию, подтягивая к себе. Паша нервно сглатывает, не веря, что это все взаправду: отпустив ткань формы, пальцы мужчины мягко ловят его лицо, жестом заставляя чуть приподнять голову и взглянуть на себя. Они одномоментно оказываются так близко друг к другу, что, должно быть, Леонард слышит, как бьется его сердце — это непроизвольно приходит в голову Паше, потому что этот грохот в его голове наверно невозможно не услышать. Тем временем от доктора умопомрачительно пахнет чистотой и одеколоном, и его широкая ладонь движется вверх по спине энсина, отчего-то заставляя его чувствовать себя совсем миниатюрным в руках этого мужчины. — Боишься? — сипло выдыхает Маккой, отодвинувшись, чтобы снова взглянуть мальчику в глаза. Тот доверчиво, по-детски кладет ладони ему на плечи и, выдержав тяжелый пронизывающий взгляд, отрицательно качает головой, едва дыша. — Хорошо, — с некоторым облегчением выдыхает Маккой перед тем, как закрыть глаза и прижаться к губам мальчишки. Паша не сопротивляется. Совсем. Тихо всхлипнув, он лишь увереннее вцепляется в крепкие плечи мужчины, неумело отвечая, пока язык доктора влажными торопливыми движениями нежно спускается в его рот. Отчаяние. Надежда. Рука Маккоя сама подхватывает затылок Паши, зарываясь в мягкие вьющиеся волосы и, осмелев, мальчик отвечает тем же, плавно вдумчиво поглаживая доктора по голове. В ответ на это Маккой снова прижимает его к себе — сильно, до хруста в ребрах, так, будто в нем самом что-то надламывается — но Паша по-прежнему не против. Он тяжело загнанно дышит, когда Леонард разрывает поцелуй. Только ради того, чтобы наброситься на шею мальчишки, который тут же выгибается и приглушенно стонет у него в руках. — Я сам, — сбивчиво просит он, и Маккой успевает заметить все: и блеск в глазах, и румянец, и то, как дрожат руки энсина, когда тот бережно берет его лицо в руки и сам тянется за поцелуем. Леонард не помогает, хотя очень хочет, позволяя мальчику самому коснуться его губ, но стоит острому языку Паши задеть его собственный, и Маккой ничего не может с собой поделать: мягко подталкивая его в свой рот, доктор снова начинает планомерно выпивать воздух из легких энсина. Чувствуя, как его сердце заполошно трепещет в груди от объятий этого огромного человека, а ноги слабеют, Павел лишь жмется к доктору Маккою всем телом и безвольно повисает у него на шее.

***

Лежа в своей постели и разглядывая перенесенный сюда под покровом ночи букет, Леонард вынужден был признать, что, видимо, ему придется пересмотреть свой досуг. «Например, воспользоваться наконец накопленным жалованием и сводить куда-нибудь мальчика», — решает он перед тем, как попросить компьютер погасить свет.