4

      Когда Наруто едва перевешивает за четыре года, его организм решает, что наступило время пробудить свою причуду. Она пахнет жженным, но не ощущается физическим в руках или в теле, а когда Кушина тянется к нему ладонями, пытаясь привести в порядок, ужасное чувство страха прошивает Наруто насквозь, выступая слезами на глазах. Пространство летит, когда он слышит приглушенный порывистый выдох, гортанный стон, и хриплый стон мамы, тихий, бьет под дых.              — Наруто, милый. Твоя причуда прекрасна, — она пытается уговаривать его, бедная, видя, как жизнь в его глазах останавливается на миг, когда взгляд опускается на перебинтованную руку. — Это мелочи, но чтобы такого не случалось, ты должен научиться управлять ей.       И она улыбается, ярко и солнечно, как самый светлый луч свесившегося с горизонта светила; в глазах Наруто малость рябит даже — минутное помутнение, пятна и странные размазанные круги, прозрачные и вытянутые овалы, больше похожие на червяков. Наруто кивает на слова Кушины, чувствуя, что голова идет кругом от ощущений и мыслей, которые не могут поместиться в его маленькой, детской голове, а потом темень снова завладевает его глазами, опускаясь на длинные двадцать три секунды. Семь секунд темно-синего, двенадцать — ярко-алого, а остальные четыре достаются черному, что не перепрыгнет ни один другой оттенок в своей темноте. Наруто думает, что не стоит беспокоить ее по таким мелочам: он ведь не боится темноты, чтобы жаловаться взрослым, как жалкий трус.              А потом, спустя время, он ломает кость руки у какого-то мальчика, что потянулся к нему с желанием поделиться конфетой. Мальчик протягивал сладкую шипучку, запакованную в красивую обертку, и та сияла золотым боком, отсвечивая в искусственном освещении своими красными боками. Мальчик улыбался и относился доброжелательно, а Наруто носил перчатки, как и сказал папа несколькими неделями назад, вернувшись из командировки, но почему-то резкий разряд энергии все равно пробил кожу, кровь заструилась по руке, и Наруто клянется, он слышал треск чужой кости, видел надрывный свистящий поток энергии, который вырвался из центра его ладони и устремился вовнутрь зависшей в воздухе руки. Он не хотел, никогда не хотел причинять боль или ранить, и мальчик, с которым он успел подружиться, был добрым и веселым, можно даже осмелиться сказать, что они были друзьями, но теперь Наруто смотрел расширенными глазами на свою руку, пока его за плечи оттаскивала охрана детского сада, не боясь прикасаться в резиновых перчатках, и зрение снова скачет, опять оставляя его в сырой темноте, где пахнет исключительно влажной травой.       Так Наруто стал различать запахи: когда он притрагивался к кому-то, пространство казалось влажным от чужих вскрывшихся чувств и собственных соленых слез. Иногда казалось, что если он прикоснется к себе, то тоже раздробит свои кости. После того количества раз, что он видел страх и ужас загнанного в угол зверька во взглядах окружающих, которые не имели никакого желания относить себя к нему, поистине чудесным выходом было это самоубийственное желание.       Мать с отцом только жалко было: он у них один. Поэтому, разгоряченный презрением к самому себе, он ни словом не обмолвился о том, что практически не различает эмоций на лицах окружающих, и это не только из-за того, что они старались не смотреть на него, выстраивая расстояние даже визуально. Зрение уверенно летело в тартарары, прихватывая с собой искренние улыбки и смех. Так, в семь лет Наруто стал мальчиком, который не умеет вовремя выражать эмоций: он вообще не видит.              День тянулся долго. Поступая в Академию, он думал только о том, что это может разнообразить его жизнь и сдвинуть желание самоубиться с мертвой точки. Может быть, даже сдвинет его на задний план. Веревка с мылом тут не нужны, собственные руки душат гораздо лучше.       Когда он подавал документы в UA, почему-то ему казалось, что его кандидатуру даже не рассмотрят. Такие, как он, умеют исключительно калечить, значит не нужны в работе с людьми. Только индивидуальная, только собственными руками, только с роботами, чем он занимался последние несколько лет. Опуская пальцы на клавиатуру, он чувствует только прохладу пластика и железа, мягкость сглаженных форм, и это совершенно не то же самое, что теплая кожа живого человека, которого можно убить желанием дотронуться. Вместо гладких цифр и латиницы он видит темное нечто, которое не отталкивает, но и не является лучшим сопровождением в мире, однако это ничего. Все не так плохо, как могло было бы быть: Наруто все еще умеет ощущать и работать на полученной информации; тонкие выскребенные полоски по контуру букв — визуальность, отражающаяся на кончиках пальцев, залегающая в их подушечки, и мозг, обрабатывая сигналы, сопоставляет очертания с данными, расположенными у себя в хранилище, и смело предполагает, что буква верна. Закончив абзац единой мыслью, что проскользнула в его голове, он просит компьютер прочитать.       — Наруто-кун, вы написали команду по производству трехмиллиметровых пуль в качестве пробного оружия в перчатки-наручи; перчатки-наручи ярко-красного цвета, но их можно скорректировать в конструкторе программы по желанию заказчика, — отрапортовал компьютер женским голосом, который Наруто настроил самостоятельно, чтобы чужой мужской говор не бесил его своим металлом. Программа женского же голоса имела какую-то особенную нежность в тоне, поработив его.       — Отлично, — улыбнулся он и растянулся в кресле. Улыбка, что разожглась на миг, погасла в мгновение: слышны чьи-то решительные шаги в коридоре по направлению к лаборатории, а так как он был единственным дежурящим в этом крыле, то тот студент, который шел сюда, точно должен был наткнуться на него.       Наруто, если честно, никогда не любил работать с людьми. У него не было абсолютно никакого понятия о заказчике, пусть тот и был студентом одного с ним возраста или даже младше; он не мог видеть его лица, не был в состоянии оценить внешний вид, уловить мельчайшие признаки симпатии к чему-либо. На лекциях говорили, что ни один человек в мире не знает досконально своих желаний, особенно касательно того, чего не представляют в реальности. Пока не представляют. И ему, как одному из студентов Академии на факультете Поддержки, чтобы воплотить невоплощаемое, зрение было просто необходимо, но его не было. Он не видел эмоций, не видел цветов, которые носит стоящий человек перед ним; все, на что он был способен, — это воссоздать свой, абсолютно субъективный образ стоящего перед ним. Поэтому, наверное, он был гораздо более свободен в общении с роботами и компьютерами, которые не осуждали, а выполняли команды, чем с живыми людьми, в мозгу которых была мешанина из чувств и увиденного.       Зачастую он был даже благодарен за то, что не видит. Но это было настолько редко, что для пересчета пальцев одной руки хватит. Все же, это проклятие, а не божественное благословление.       Шаги были мягкими, но вместе с тем жесткими, словно отбивающими такт сердца Наруто, которое взлетело к глотке, похороненное под щитовидным хрящом. Он пытался создавать образ посетителя в голове быстро и безошибочно, чтобы не промахнуться с расчетами.       — Чем могу помочь?       Он чувствовал, что в воздухе пахло свежестью. Слишком малое количество человек пользуются духами в Академии: это не запрещено, но не перекрывает запах пота под рубашкой, а лишь раззадоривают нюх окружающих, смешиваясь с ним в ужасный аромат грязного белья и душного одеколона. Но от этого парня — Наруто был уверен, что это парень — пахло привычной свежестью, какую любит отец, пахло свежевыстиранной рубашкой и накрахмаленной тканью и самую малость — ягодной жвачкой. Он ощутил это, когда стоящий напротив него парень заговорил. Его голос был тихий, он немного опускал его в конце предложения, умело пользовался паузами и, в целом, создавал образ интеллектуала. Даже речь его была интеллектуальная. Он просил ударопрочный жилет, не пропускающий электричество, и невысокие перчатки без пальцев из того же материала. Наруто предложил ему крепкие пластины у костяшек пальцев будущего проекта, и тот, подумав мгновение, согласился. Не своими ушами, а скорее чем-то параллельным, Наруто услышал, как парень поменял центр веса на другую ногу; видимо, первая затекла. Он даже не предложил студенту стул, чтобы присесть, задумавшись об этом только когда пришло время обмеров.       Наруто, наверное, какой-то частью своего сердца боялся обмеров. Он помнил, что его руки умеют причинять боль, но также понял, что они способны создавать и дарить счастье. Он может радовать людей и быть такими же, как и все остальные, необходимо только терпение, сосредоточенность и желание. Нужно надевать перчатки, блокирующие причуду, нужно стараться сохранять хладнокровие, чтобы заказчик не почувствовал дрожи в нерешительных прикосновениях, нужно держать расслабленное лицо. Практика говорит, что не все люди, пришедшие сюда, готовы столкнуться нос к носу с невидящим. Затемненные прямоугольные очки хорошо закрывают глаза, но порой не спасают от вопросов о том, почему его веки прикрыты; не объяснять же им, что Академия — это единственное место, где Наруто способен реализовать себя, не обернувшись чудовищем или, что хуже, обычным офисным планктоном? Никто не поймет стремлений, личные цели для них важнее. Иногда такие герои вызывают жалость и непонимание, выметая из головы понятия о честности и добре; не все люди родились с прекрасной причудой, некоторым из них не так повезло. Некоторые, к примеру, ее даже не имеют, и по мнению Наруто, именно им и повезло; иногда ему хотелось бы быть обычным гражданским, чтобы насущные проблемы его не касались, чтобы под боком была семья. Чтобы его просто не боялись и не шугались, как от калеченого.       Наруто, на самом-то деле, имеет ужасную причуду и старается уживаться с ней, делит кров и хлеб, читает сказки на ночь. Успокаивает, убаюкивает, чтобы однажды прикрыть подушкой и задушить. Зашептать на ухо: как же я тебя ненавижу. Потому что правда, потому что злость кипит в жилах. Он не хотел быть таким, его вынудила причуда, проявившаяся в четыре года.       Наруто переступает с ноги на ногу, вставая с кресла. Он многое время старался вычислить каждый уголок этой лаборатории, чтобы машинальная память привила этому месту координаты движения, и это, вне сомнений, получалось. Идеальный порядок на столе, выдвижные ящики с приборами для черчения и измерения, трехмерная модель человеческого тела внутри большого шкафа. В то время, как студентам, которые приходили для того, чтобы сделать заказ на перешивку костюма или создание дополнительного элемента для защиты или атаки, это казалось знаком сосредоточенности и гарант удачной работы, для Наруто это было обязательной мерой, без которой его рабочий день пойдет коту под хвост: без нужного порядка он ни в жизнь не найдет определенную вещь. Парень, кажется, встал ровнее, если судить по скрипу половиц под их ногами.       — Снимите, пожалуйста, одежду с верхней части тела, — и слышит, как чужие руки медленно растягивают петельки, вынимая пуговицы, и сложенная рубашка остается на поверхности стола, стоящего рядом. Белая табличка на ней говорит, что это стол для содержания личных вещей посетителей.       Наруто ненавидит брать обмеры. Необходимо видеть, чтобы знать места, к которым дотрагиваться; ему же такого не дано, он делает все на ощущения: задерживая дыхание, пытается поймать чужое, чтобы определить высоту человека. Чуть выше его самого. Рука в толстых кожаных перчатках тянется по разметкам на бок, и — о, чудо! — разметки оказываются верны, и под ладонью Наруто — чужая кожа, мерное сердцебиение под большим пальцем, которое повернуто в его сторону. Разгладив и не обратив внимание на покалывание в центре собственной руки, он произносит:       — У вас мягкая кожа. Есть ли какие-то пожелания касаемо материала защиты?       — Мне все равно, — Наруто даже поднимает одну бровь, хотя это вряд-ли заметно под черными очками. — Эта защита должна защищать от меня.       Уголки губ Наруто чуть дергаются. Он чувствует, как покалывание в руке начинает назойливо надоедать и отбрасывать болевые импульсы в кисть. Откинув руку, он кивает и достает из нижнего ящика мерную ленту; цифры на ней выскоблены иглой, поэтому легко читаемы и без глаз.       Фигура парня тонкая, без лишних мышц, так, что он не напоминает машину для убийств или наемника в отставке, перепившего пива. Хрупкие ребра, чуть впалый живот и небольшая полоска крепких мышц, которая держит тело в тонусе. Массивная, но не широкая грудь. Пальцы Наруто случайно касаются затвердевших на воздухе сосков и соскальзывают, подсчитывая общее. По расчетам, на изготовление жилета уйдет от одной недели, что он негромко сообщает стоящему напротив и просит одеться. Для перчаток необходим размер кисти и параметры пальцев, которые, приложив руку к сенсорному сканеру, легко забить в память компьютера для дальнейшей обработки, что и делает Наруто. Когда кажется, что все закончено, в его груди поселяется чувство незавершенного, словно он забыл что-то очень важное. Что-то, без чего его работа не будет иметь смысла.       Ах да, имя.       — Скажите ваше имя, пожалуйста, — произносит, — чтобы я смог записать вас в базу и зарегистрировать ваш идентификационный номер на день, когда оборудование будет готово.       — Саске, — произносится слишком близко. Кажется, повернувшись к компьютеру, он не заметил, как к нему подошли со стороны; напугали, но Наруто и плечом не двинул, лишь чуть шевельнул веками, которые хотели раскрыться. — Учиха Саске. Геройский факультет, 1-А класс.       — Извините, я не просил ваш класс…       — А я назвал.       Наруто замолкает. Обдумав вопрос, поворачивает голову в сторону, откуда издавалось поскрипывание: парень — Саске — наклонился, упершись руками в кресло рядом.       — Разрешите вопрос? — и, уловив ощутимое разрешение в возникшей тишине, продолжает: — Зачем вам защитный жилет?       — А зачем тебе затемненные очки?       Послышался звонок, вызывающий ребят идти на большой перерыв. Громыхая, кто-то пролетел мимо двери. По своему обыкновению, Наруто всегда закрывал ее перед тем, как приступить непосредственно к посетителю, а сейчас, заметив, как ярко слышны чужие мимо проходившие шаги, понял, что прокололся. И, несмотря ни на что, победно молчит. Молчит так, как молчат проигравшие. Саске поменял руку для опоры.       — И как они выглядят? — спрашивает, и Наруто чувствует себя на допросе. Сжимает в кулаке обмерную ленту и выпрямляется. — Какого цвета твои глаза?       Внутри Наруто — ураган. Угадай: какого цвета ураганьи глаза? Он снимает очки одним рваным движением, дрожащие руки его касаются ненавистных душек; Боже, как же он ненавидит все это. Ненавидит свою жизнь, ненавидит учебу, ненавидит будущую работу. И все из-за того, что неполноценный, что ему досталась такая тупая причуда. Ему бы все, что угодно, но только не это, Иисусе, дайте ему другую способность, а еще лучше — сделайте простым смертным, гражданским, который будет удивленно глазеть на становление новых героев, на их сверкающие и блестящие волосы, лакированные прически, идеальные походки, улыбки-ухмылки-усмешки, яркие костюмы, сидящие по мышцам или костям лучше всего, что когда-либо носил он сам. Сделайте так, чтобы он не знал, что герои на самом деле — гнилые яблоки, красивые снаружи и ужасные внутри, самые что ни на его злодеи, но те хотя бы не прикидываются солнышками и надеждами мира, «героями номер один», им не нужна слава и признание. Они довольствуются малым. Возможно, если бы Наруто воспитали по-другому, то он встал на темную тропинку зла. Возможно. С вероятностью в девяносто процентов.       Он снимает свои очки, не видит ничего, распахивает глаза, разлепляет слипшиеся веки — и ничего, снова темнота, вечная темнота, окружающая его, заползающая в душу. Она топит и топится сама, разрастается пятнами. Иногда Наруто реагирует на резкие вспышки света, но это случается настолько редко, что рецепторы привыкли к черному цвету и не хотят чувствовать что-нибудь другое.       Он снимает свои очки, распахивает глаза и смотрит в пустоту, надеясь, что его голова повернута в направлении лица Саске, а не куда-нибудь в другое место, к примеру, не на пустой шкаф, а он, как последний идиот, даже на звук реагировать не может, потому что окончательно запутался в своих ощущениях и чувствует себя полным профаном по части жизни.       Молчание, прерываемое лишь хриплым дыханием остывающего студента. Наруто в мгновение думает, что, наверное, не стоило проявлять такую агрессию по отношению к любопытству парня: по крайней мере, не он первый, не он последний. Но что-то шептало на ухо, что это правильно. Так и нужно.       — Знаешь, — произносит хриплый голос Саске, и его тело, видимо, падает в расположенное неподалеку кресло. Кожа трескается под натиском веса и растягивается, расходится. — Я постоянно не сдерживаю силы и вывожу из строя своих сокомандников.       Наруто надрывно смеется, опуская руку с очками и прикрывает глаза. Жжение в ладони нарастает, и распускается болью небольшой цветок в центре. Отмахивается от взгляда, который чувствует на своем плече, и кивает, мол, прости и продолжай.       — Молнии парализуют их тело. Нужно что-то, что сможет стабилизировать их, чтобы они находились только во мне. Чтобы я не мог на чувствах убить кого-то.       Это было сказано довольно… резко. Так, будто что-то подобное уже случалось. Наруто неосознанно пошевелил веками, мутно вспоминая, как кричала мама, когда кость в ее руке была переломана, ее жалкий скулеж, когда на ее плечо накладывали шину.       — Понимаю, — выдыхает Наруто и поворачивает голову в сторону чужого голоса. Вздыхает едва слышно. — Прекрасно понимаю.       Компьютер шипит всплывающей информацией, когда обмеры регистрируются в его памяти, и издает странные скрипящие звуки.       Диск начал слетать, думает Наруто.       Почему он так часто вздыхает, думает Саске.       Принтер выплевывает распечатанный лист с результатами, и Наруто оставляет его на соседнем рабочем столе, чтобы чуть позже Шикамару, пришедший с обеда, отправил запрос в мастерскую по почте. Копию он отдает Саске, и, соприкоснувшись пальцами, они синхронно выпрямляют спины: Наруто почувствовал, как волна энергии прошибла его ладонь и устремилась к чужой руке, а Саске ощутил, как молния внутри него, вскочив, пустила небольшой разряд на чужую ладонь. Черная кожаная перчатка Наруто, толщина которой поражает всех, кто когда-либо работал в одной лаборатории с ним, пахнет горелым, и участок бледной кожи выглядывает из-под проступившего отверстия. Кисть Саске побаливает немного, но жить можно. Задержав ненадолго прикосновение, Наруто первый отстраняет свою руку и снова забивается в свое рабочее кресло, кинув на прощание: «Мы пришлем вам время, когда нужно забирать заказ».       Саске, опустив взгляд на чужие сгорбленные плечи, думает, что наведается чуть раньше, чем уведомление дойдет на его электронную почту.