осколки

***

— Маменька совсем рехнулись, — Феликс без стука влетел в кабинет и совершенно не куртуазно плюхнулся на гостевой стул, сложив руки на стол и для пущего драматизма уронив на них голову, — они решили меня женить! Распутин оторвался от бумаг, на которых что-то неуклюже корябал. — Неушта девка страшная? — он усмехнулся себе в бороду. Феликс тяжело и явно наиграно вздохнул и наградил Григория своим фирменным болезненно-томным взглядом, который безукоризненно действовал на молодых офицеров. Распутин фыркнул и снова уткнулся в бумаги. Феликсу не нравилось, когда его игнорируют. Особенно ему не нравилось, когда его игнорирует Григорий Ефимович. Он и сам не мог себе объяснить почему его это так оскорбляло, но факт был налицо. Феликс, глубоко уязвленный невниманием, порывисто поднялся с места и стал мерить шагами кабинет. — Григорий Ефимович, — истерично бросил он, активно при этом жестикулируя, — я не могу жениться! Мне нельзя жениться! — Чой-то нельзя, милый? Всем можно, а тебе и вдруг нельзя? Под хитрым распутинским прищуром Феликс вдруг стушевался и вся его бравада испарилась сама собой. — Григорий… — Феликс снова стек на стул, лег грудью на столешницу, потянулся руками к Распутину. Перехватив его за ладонь, он потянул ее к себе, к своему лицу. — …Гриша… — выдохнул Феликс прижимаясь щекой к шершавой теплой ладони и находя в этом касании странное успокоение. — Я не хочу жениться… — Феликс почти шептал, — совсем не хочу… Григорий перестал улыбаться. Он глядел на Юсупова тяжелым пронзительным взглядом. — Знаю, маленькой, — ответил Распутин и легко потрепал Феликса по щеке, — знаю.

***

Кровать скрипнула под двойным весом. Феликс, вместо того чтобы дергаться как пойманная в сети рыба, замер. Распутин прижимал его к постели, пытливо вглядываясь побледневшее лицо. — Кошмары, говоришь, тебе снятся, князюшка? — Распутин пах водкой, несвежей одеждой и чем-то звериным — словно невыделанная медвежья шкура. Феликс боялся посмотреть на Григория, боялся, что коли взглянет — хоть разок — то пропадет окончательно. — А как у вас с Ириной в постели? — на мгновение Феликсу показалось, что лицо Распутина стало еще ближе. Что он сам весь стал ближе — Феликс ощущал его каждой клеточкой своего тела. — Не очень… — сдавленно выдохнул Юсупов, чтобы только не слышать тяжелого пьяного дыхания. Он не боялся, нет. Страх это не подходящее слово. Он — предвкушал. И это его ужасало. Распутин усмехнулся: — Но стараешься часто, правда без особого удовольствия… — Феликс подавился звуком, когда колено Григория уперлось ему в пах. Или оно там было давно и только сейчас он его заметил. — Я могу это исправить… Феликс был бледен как простыни на которых он лежал, хотя ему казалось, что его лицо пылает огнем. Он сам весь пылал. Рубашка липла к телу. Пиджак обжигал. Пальто давило на грудь. Хотелось сорвать к чертям всю одежду и просто вздохнуть… — Снова давит? — раздалось едва слышное над самым ухом. Феликс согласно закивал, сглатывая образовавшийся в горле ком. Ему надо бежать. Надо вырваться из крепкой распутинской хватки, сбросить его с себя и бежать затравленным зверем прочь с Гороховой. Забиться в своем особняке в самый дальний угол и не высовываться. А еще лучше взять Ирину вместе с дочкой и уехать в Крым или даже прочь из страны. Лишь бы не сгорать от неведомой лихорадки как сейчас, лежа на несвежем белье под пьяным сибирским мужиком, и мысленно умолять его разрешить эту неопределенность. — Ты когда притворяться начинаешь, так сразу и болеешь… — Распутин погладил широкой ладонью Феликса по щеке, и тот невольно повернул голову к источнику ласки, встречаясь глазами с Григорием. И словно в прорубь рухнул, теряясь под черной водой. Ни берега, ни дна. Легкие горят огнем. От ледяной воды отнимаются пальцы. И только бесовское «ничего, маленькой, вылечим» раздается у виска… у надбровной дуги… у скулы… у самых губ… Не вдохнуть… Воздуха бы. Хоть чуть-чуть. Хоть толечку… Феликс сам подался вперед. Рот у Распутина пьяный от водки. Горячий. Жадный… и сам он словно из горящих углей выточен — Феликс грел о него озябшие пальцы, торопливо лез ладонями под расшитую рубаху… ДЫ-ШАЛ. Вдыхал пьяный угар, дождевую воду, кислый звериный дух. Он явно сошел с ума, позволяя пьяному сибирскому мужику раздевать себя, подминать под себя, касаться себя, брать себя… он сошел с ума… но на грудь больше не давит. И дышать было так сладко, так легко, будто до этого Феликс и не дышал никогда.

***

— А тебе… не страшно? — Феликс прошептал это Распутину куда-то то ли в плечо, то ли в голый бок, а после прислушался к тому, как старец шумно дышит и как громко бьется его живое сердце. — А чего мне пужаться, маленькой? — в тон Юсупову полушепотом ответил Григорий и провел ладонью по взопревшему затылку Феликса. Феликс лишь глубже спрятал лицо на чужом теле, словно смутился своих внезапных слов, своих действий, своих чувств. — …ну что тебя… убьют? На последнем слове он сбился, скомкал что есть мочи и оно вышло совершенно глухим и настолько отчаянным, что Феликс сам себе поразился, резко поднялся на постели, вперив взгляд прямо в лицо Распутина. — …ведь убьют же… — уже громче вырвалось у него, — …и ни на кого не посмотрят: ни на царя, ни на царицу… убьют тебя… Распутин улыбнулся, но улыбнулся печально, словно он сам все это знал давным-давно. И эта скорбная ухмылка сделала его похожим на кого-то из святых на иконах Рублева, но Феликс гнал от себя это сравнение, как пытался гнать мысль об убийстве. Напрасно. — Чему быть, того не миновать, милый.

***

Феликс не мог праздновать с остальными, он уже не чувствовал того душевного подъема, с которым все произошедшее затевалось. Ему было душно и муторно. Запоздалое раскаяние жгло его изнутри. Он отказался от вина, предложенного Пуришкевичем — тошнило только от мысли об алкоголе. Феликс потянул узел шейного платка — ему было почти что жизненно необходимо вдохнуть хоть толику свежего воздуха, чтобы легкие обожгло морозом и исчез этот проклятый медный привкус во рту (он не помнил, когда успел прикусить щеку). Феликс неловко поднялся из-за стола, потянув на себя скатерть. Стоящий поодаль бокал опрокинулся — алое пятно необратимо начало распространяться по ткани. Перед глазами снова возникло тело Распутина, там в подвале, и алое липкое пятно растекающееся под ним, пачкающее голубой шелк рубахи… Мерзкий ком подступил к горлу — Феликса затошнило, он бросился в сторону уборной. Его рвало желчью, выворачивало едва ли не наизнанку. Он не успевал откашляться, как новая душливая волна поднималась изнутри… когда спазмы прекратились, он обнаружил себя сидящим на полу, давящимся тихими рыданиями. Что он наделал… и главное зачем..? …для чего… Феликсу потребовалось несколько минут, чтобы перевести дыхание и привести себя в порядок. Пиджак пришлось оставить в уборной — он был безнадежно испорчен. Пуришкевич и Сухотин по-прежнему пили — отмечали избавление России от сумасшедшего монаха. Феликс невольно поморщился, глядя на их самодовольные лица. Они сейчас были ему как никогда мерзки — паяцы и приспособленцы…низкие, подлые люди… На Дмитрия он и вовсе не мог смотреть. — С вами все в порядке, князь? — решил проявить участие Владимир Митрофанович, с напускной заботой наблюдая Юсупова, появившегося в дверях уборной. — Феликс? — Дмитрий тут же оказался рядом — Юсупов с трудом подавил в себе жгучее желание сбросить легшие ему на плечи ладони великого князя. — Я схожу на крыльцо. Подышу, — не мигая припухшими глазами ответил Феликс. И, опережая любое предложение Дмитрия, добавил, — один. — Хоть пальто набросьте… — бросил вдогонку Сухотин, но Феликс не удосужил этот возглас вниманием — пальто ему было без надобности. ... Осторожно ступая по лестнице, он спустился в подвал. Там — в дальнем его конце — раскинувшись на ковре, лежал Распутин. Вернее его тело. Феликс замер, отыскав эту неподвижную фигуру глазами. Вид мертвецов не страшил его и не вызывал отвращения — тут было что-то иное. Некий животный ужас захватил его с ног до головы. Он, дрожа всем телом, сделал неверный шаг вперед. Негнущиеся ноги слушались плохо. И уже на втором движении лодыжка сама собой подвернулась и он рухнул, больно ударившись коленями об пол. Феликс пополз, даже не предпринимая попыток подняться. Он полз медленно, крадучись, как вор — словно таясь от кого-то. — Григорий… — в пол голоса позвал он, лелея внутри себя призрачную надежду на какой-либо ответный звук, — я здесь… Его голос предательски дрогнул в гулкой тишине, срываясь на всхлип. — …я здесь… Казалось, что Распутин спит, тяжело смежив веки. Сколько раз Феликс наблюдал подобную картину? Он не помнил. Он не считал. Предпочитая забывать подобные вечера и ускользать по черной лестнице до того как вернется с рынка Дуня или проснется сам старец. Сколько раз он видел его спящим? Сколько раз он вглядывался в его немолодое грубое лицо? Не помнил… ничего не помнил… Феликс подполз совсем близко, коснулся груди, где должно было биться сердце — тихо. Ни звука. — …ты не можешь… — прошептал Юсупов, на раз побелевшими пальцами вцепившись в рубаху на груди Распутина, — …не можешь… Ладони сами сжались в кулаки. — Ненавижу… — выдохнул он сквозь зубы, — ненавижу! Он бил Распутина в грудь, в живот как полоумный. Как заведенный он все повторял и повторял злое, по-детски обиженное «ненавижу»… а после обмяк на широкой груди сибирского мужика и разрыдался как ребенок, оплакивая свою нелюбовь к нему. Как часто он силился сказать вслух, бросить презренно свою ненависть ему в лицо? Сколько раз он намеревался никогда не возвращаться на Гороховую? Не помнил… Руки Распутина были едва ли не ледяные. Феликс взял одну из ладоней и отчаянно прижался к ней губами, в иррациональном уже желании согреть. — …я не хотел… — от снова и снова целовал безвольную ладонь, не желая принимать действительность, давясь слезами. — …я не хотел, Гриша… Он снова прижался к Распутину, пряча горящее стыдом и раскаянием лицо у того на груди, обнял насколько хватало рук и позволяла поза. Феликс мог бы пролежать так вечность. Сколько раз он пренебрегал этой возможностью? Как часто он отталкивал от себя эти теперь холодные руки? Он не помнил. Не думал об этом. Дурак-идеалист… заигрался… и что теперь? Слезы уже почти высохли на его щеках. Он должен перебороть себя и подняться к остальным. Только полежать бы еще пару минуточек — вот так вот рядом. Вдруг да ударит сердце? Вдруг…