Даже после смерти

Дай мне причину поверить, что тебя больше нет...

Evanescence — Even in death

      2 ноября       Вудсток, Вермонт       Этим утром Вудсток совсем не похож на себя: сыро и зябко. Улицы утопают в беспросветном саване тумана, который с самого рассвета пленил город. Угрюмое седое небо вот-вот обрушит то ли снег, то ли проливной дождь. Было бы неплохо: может, хоть тогда воздух очистится от муторного запаха ладана.       Непроизвольно морщу нос, и Триш естественно замечает.       — До сих пор покойником воняет? — спрашивает участливо.       Киваю, и в одно мгновенье, точно над самым ухом, заунывным эхом нарастающее начинают звучать органы.       — С вечера ещё. Очень явный, причём. Будто с ног до головы пропитана им.       — Кто-то недалеко, значит?       — Вероятно.       — Надеюсь не я, — смеётся.       — Не ты, — отвечаю уверенно, а сама никак не возьму в толк кто именно.       — Наверное, мистер Уолворд. Он ест столько крылышек, что вообще удивляюсь, как дожил до шестидесяти.       — Думаю, кто-то другой.       Триш замолкает, мысленно перебирая потенциальных мертвецов, и я охотно подхватываю грузную тишину. Но чья-то грядущая смерть сейчас волнует меньше всего.       В который раз достаю телефон — ничего. Ни единой вести от Сэма. Зато органы не смолкают, а с левой стороны так зудит шея, что хочется её разодрать.       — Я пойду уже. Нужно готовиться к Пиру Предков.       — Хорошо. Как закончишь — приходи ко мне. С ромом.       Натянуто улыбаюсь в ответ и с какой-то непонятной тревогой плетусь домой.       На пороге встречает задумчивый Генри Джеймс и совершенно обыденно, точно речь действительно о музыке, спрашивает:       — Ты тоже слышишь их?       — Органы? Да. Только не разберу, что именно.       — Реквием, мама. Они играют реквием. Интересно по ком?       Закрываю глаза — неспешные звуки и правда сливаются в «Лакримозу». Генри переводит взгляд на настенные часы, затем — на меня. А я всё тру ладонью шею, тщетно пытаясь избавиться от фантомного зуда.       — Скоро узнаем.       — Думаешь, придётся исправлять?       — Посмотрим.       — Ладно. Пойду попробую дописать доклад. — Кивает в сторону подвала и ступает на лестницу. — Без меня не начинай.       Плетусь в кухню за крепким венским кофе, но Генри останавливает на полпути.       — Мам...       Оборачиваюсь и вижу его вкрай растерянный взгляд.       — Нам ведь очень редко слышится что-то одинаковое...       — Редко, — отвечаю тихо. — Не беспокойся: я разберусь.       — Было бы неплохо: они слишком назойливые.       Такие назойливые и безутешные, что от их непомерной скорби выворачивает на изнанку.       Генри уходит, и я снова плетусь в кухню. Органный реквием внезапно обрывается, и взгляд непроизвольно падает на застывшие стрелки часов: без четверти одиннадцать. Ощущение дежавю прошибает до дрожи, и я обессилено падаю на колени. В подреберье так колет, что едва получается делать вдох. Но мне не особо-то и хочется.       Совсем не хочется...

***

      Неспокойно. Мне настолько неспокойно, что каждый шаг даётся с трудом. Точно слепому без трости. Так дохожу к парадной двери, но открыть не решаюсь — руки совсем не слушаются.       — Мама... Поздно уже...       — Звон, Генри... — едва выталкиваю, кивая на дверь. — Там... Во дворе... Слышишь?       Он отрицательно машет головой.       — Наверное, мистер Уолворд, Генри... Пойду гляну...       — Мама... Это не он... Мама...       Но я больше не слышу ничего кроме погребального звона. Это точно мистер Уолворд. Больше ведь некому...       Босая выхожу во двор. Ранняя изморозь противно щиплет ступни, и я не то что бы волочусь — будто заново учусь ходить. И отчего-то так отчаянно хочется выть. Непрерывно. До скончания веков...       Разум немного проясняется, когда у распахнутой калитки вижу Дина. Следом заходит Бэн. И даже этой стылой темноте не скрыть кошмарной правды. Но я всё равно не верю...       Не верю...       Генри рывком открывает машину, склоняется над твоим телом и минуту спустя его слова гранитной плитой приваливают меня.       — Он не дышит, мама...       — Как не дышит? — Заглядываю ему через плечо и медленно расплываюсь в нервной улыбке. — Что ты такое говоришь?       Яркий свет уличного фонаря заливает салон точно солнце, а я лишь смотрю на твою изодранную шею, и сердце разрывается от непомерной боли.       — Дин... Почему он такой бледный? Дин, почему он не дышит? Дин?       Оборачиваюсь, и в его опустошённых глазах ясно вижу ответ. А я не хочу верить.       Не хочу...       Сползаю на колени. Бэн пытается поднять, а я не могу... Не могу встать — будто врастаю в асфальт.       Беру тебя за руку и с какой-то изуверской надеждой смотрю на забрызганное кровью лицо. Смотрю долго, но ты всё равно не открываешь глаза, мой дорогой.       — Почему ты не дышишь, Сэм? — шепчу, прислонив ледяную ладонь к своей щеке. — Почему ты не дышишь, Сэм? Почему не дышишь?! Почему не дышишь!!!       Шёпот срывается на крик, когда беспощадный голос разума пробивается из-под обломков души.       — С-э-э-эм!       Но ты всё равно молчишь. Потому что ушёл. Навечно...

***

      Молча пялимся на твоё мёртвое тело посреди этого нелепого, наполовину цветущего сада английских роз.       Шарлин неподвижно стоит на коленях, изредка прикрывая глаза. И мне всё больше кажется, что вот-вот вся ядовитая скорбь превратит её в одну из тех замшелых мраморных статуй со старых кладбищ.       Так проходит ещё четверть часа. Она наконец-то поднимается и едва слышно произносит:       — В трёх милях к северу есть лесопильня: нужно приготовить брёвна. Позвоню Полу — пусть договорится.       Напрягаюсь донельзя, чтобы утвердительно кивнуть, но мышцы сводит: сжечь — значит попрощаться навсегда.       А я не готов. Никогда не буду готов...       Она переводит взгляд на Генри, который всё рьяней впечатывает кулаки в колонну беседки, и участливо напоминает:       — Генри Джеймс, тебе нужно поспать.       Ей бы тоже не мешало: последние несколько часов будто душу из неё вытащили. Хотя... так оно и есть...       — Я пытался.       — Такое бывает. Но спать необходимо. Правда, Бэн?       — Кхм. Конечно. Пойдём, мелкий. И я попробую вздремнуть.       Генри неохотно соглашается и плетётся за ним в дом, а мы ещё около часа-двух зябнем в этом идиотском саду, пока Шарлин снова внезапно не произносит:       — Знаешь, тебе это сад кажется нелепым, будто розы и вовсе не подходят ему... На самом деле, всё очень даже вписывается и подходит.       Я молчу: меньше всего сейчас хочется обсуждать какую-то цветочную ерунду. Но Шарлин всё равно продолжает, заглядывая мне в глаза.       — А знаешь, что на самом деле не подходит нашему саду, Дин?.. Его мёртвое тело, Дин... Мёртвое... Совсем не подхо-о-одит...       Бросается к моим ногам и не просто истошно воет — захлёбывается горем. А я лишь разжимаю онемевшие кулаки и тщетно пытаюсь поднять её.       Но душа неистово воет вместе с ней...

***

      4 ноября       Вудсток, Вермонт       Вглядываюсь в зеркало, и в нём, как в старом немом кино, один за другим мелькают давнишние образы.       Вот я стою на коленях и навзрыд вымаливаю прощения у могильной плиты Роберта — тщетно, потому что его истерзанная душа не услышит меня в Аду...       Вот траурная осень 2016-го, которая костлявыми руками прошлого отняла у меня сразу несколько близких и Курта...       Вот я снова, точно мантру, отчаянно нашёптываю бездушному граниту свои никчёмные сожаления. Сожаления о том, что из-за моего нездорового эгоизма так несправедливо оборвались яркие жизни добродушного Бертрана и Винсента...       А вот и тот чёртов июньский солнечный день, когда я безмолвно прощалась с Кэлом...       Господи, как же мне не идёт этот скорбный чёрный.       За всю свою колдовскую жизнь я столько раз его надевала, но сегодня он кажется мрачнее тьмы. Ведь сегодня я послала смирение к чертям. Сегодня я не стану колдовать и упиваться ромом. Сегодня буду просто вдовой. Мне ведь не впервой. Но, знаешь, в этот раз я не справляюсь. Совершенно не справляюсь. Да и не хочу...       Подвязываю волосы траурной шёлковой лентой и цепляю на плотное кружево платья викторианскую брошь — старинный символ скорби.       А моя скорбь могла бы поглотить даже чёрную дыру.       Мы прожили целых шесть лет в этом беспокойном мире. Вместе. Я полюбила капризные английские розы, ты — картины Бексиньского. Ты всё чаще заглядывал в церквушку на окраине, я — неизменно черпала силы на гнилых топях. Ты спасал человеческие жизни, я — чинила грёбаный порядок вещей с другой стороны. Но ты принял и это.       Целых шесть лет в этой убогой Вселенной не было ничего, что могло бы расколоть нас надвое.       Ничего, кроме смерти...       Но даже после смерти я слышу твой голос. Он гулким эхом расходится по нашему дому, стены которого шепчут отголосками прожитых лет. Они всё помнят.       Спускаюсь вниз. Ветер незваным гостем распахивает окна, впуская следом всю зябкость ноября. За спиной что-то разбилось — так звонко, точно моя душа. Заберите её. Всю. Но и без души я медленно погибну.       Потому что ты и есть моя душа.       Делаю глубокий вдох, толкаю приоткрытую дверь библиотеки, но войти не хватает мужества — так и остаюсь на пороге. Взгляд застывает на твоём бездыханном теле. Внутри так жжёт, и я жадно хватаю воздух, пытаясь избавиться от боли в подреберье. Рукой упираюсь в стену, чтобы не свалится.       Испуганная Шарлотта подскакивает с нашатырём — немного отпускает.       — Он... Не совсем готов. Я позову тебя, ладно?       Киваю едва заметно и уже собираюсь плестись в гостиную, но чей-то бодрый голос заставляет обернуться: высокая девица — вероятно, из похоронного бюро — держит в руках два галстука.       — Так какой? Чернильный или синий?       — Галстук?       Зачем-то уточняю, а самой хочется поскорее сбежать на улицу — от этого муторного запаха плесени меня скоро вывернет наизнанку.       — Ну да. Ему, конечно оттенки посветлее, поярче к лицу...       — К лицу? Он мёртвый, — рявкаю. — Какое лицо может быть у мёртвого?       — Верно, разумеется. Но, вроде так положено же.       — Положено?       — Ну да. Похороны всё-таки, — равнодушно напоминает она и снова возится с галстуками.       — Пускай его брат и выберет. Он всё это затеял.       Зря. Ты этого не хотел.       Но Дин что-то задумал. Определённо. Только, так и не взял в толк, что закладывать больше нечего: ни Смерть, ни Судьба в нём давно уже не нуждаются. И не нуждались-то особо никогда. И что бы он не предложил — ты так и останешься в Пустоте. Но Дин всё никак не смирится.       Неуверенно беру тебя за руки — такие холодные. Холодные, как мёрзлая земля, в которую совсем скоро отправится твоё тело... Сжимаю их крепче и тщетно пытаюсь согреть. В левом подреберье снова жжёт, а я лишь отчаянней тру твои ладони, заливаясь безутешными слезами.       — Открой глаза, Сэм... — рвано шепчу, прислонившись к твоей щеке. — Открой, пожалуйста... Пойдём со мной... Пойдём... Пойдём, согрею тебя. Ты замёрз ведь...       Но ты никак не встаёшь, а я снова и снова пытаюсь прощупать пульс и уловить дыхание. Но ты всё равно не дышишь.       — Не глупи, Сэм. Пойдём же... Ну пойдём...       Глаза застилает мутная пелена, и я больше не в силах держаться на ногах, но кто-то успевает подхватить. И снова этот мерзкий нашатырь, разрядом возвращающий в реальность.       — Он замёрз, Дин, — едва шевелю губами, глядя в глаза. — Такой холодный, как тот дом на холме... Я не смогу, Дин... Не смогу без него...       Дин отводит взгляд, но я и без того каждой клеткой чувствую всю ту разъедающую боль и безграничную пустоту внутри — одну на двоих.

***

      В спальню тихо заходит мама, присаживается на край кровати. Долго подбирает слова и всё-таки находит.       — Тебе не обязательно ехать, милая. Кхм... Генри тоже лучше остался бы. Никто не осудит. Все поймут, милая.       — Разумеется поймут, мам.       Поправляю траурную ленту в волосах и поворачиваюсь. Вглядываюсь в мамины глаза и вижу отчаянную беспомощность — порой даже большая любовь бессильна.       — Знаешь, а я вот одного только не пойму, мам: ведь моя сторона обратная, мне положено стоять твёрдо, ведь уже столько лет служу Смерти. Я ведь лучше других всё понимаю, мам... Отчего же так больно, мам? Почему душа так воет, мам? Скажи мне... Почему не выходит стоять твёрдо, мам? Почему земля уходит из-под ног? Скажи, мамочка...       Кладу голову ей на колени и рыдаю как проклятая. Мама невесомо гладит волосы и лишь всхлипывает.       — Мам...       Поднимаю голову и тут же пытаюсь прийти в себя, чтобы не пугать Генри Джеймса.       — Сынок... Я...       Мама продолжает за меня:       — Маме нездоровится, дорогой. Останешься с ней?       Генри берёт меня за руку и так по-взрослому, точно это я его ребёнок, уверенно говорит:       — Ты должна поехать, мама.       — Ты ведь знаешь, что его душа давно уже ушла в Пустоту.       — Знаю. Это не ради души. Это ради памяти, мама. Мы обязаны помнить отца.       Лишь каторжно вздыхаю и беру сына за руку.       — Я буду помнить его до конца времён.

***

      Тащусь в самом конце траурной процессии.       Сегодня не несу твои любимые розы — в руках дурацкие подсолнухи. Тебе назло. Всю могилу ими засажу. Пусть душат тебя, как задыхаюсь я, глядя на проклятый английский сад. Хотя... Какая теперь тебе разница в своей Пустоте...       Наконец все останавливаются у вырытой могилы. А я так и стою в стороне, не осмеливаюсь даже взглянуть на закрытый гроб и просто пялюсь на увядший ворох под ногами. Моя душа — точно эта ноябрьская листва: ещё на земле, но уже мёртвая.       Отец Уильямс начинает заупокойную молитву, от которой коробит с первых слов.       Около получаса спустя я уже с трудом выдерживаю очередное «Аминь» и всю ту последующую чушь, не смотря даже на лошадиную дозу какого-то «зепама». Весь этот невменяемый бред действует на меня точно святая вода на демона — до одичания хочется послать всех к чертям и убраться прочь. Но вместо этого монотонно спрашиваю Эмми:       — Что он несёт?       — Кто? Отец Уильямс?       

«... удостой усопшего раба Твоего участия в этой победе над смертью, чтобы он мог вечно лицезреть Тебя, своего Творца и Искупителя...»

      — Какая «победа над смертью»? Какой «Творец и Искупитель»? Что он несёт?       Эмми воровато оглядывается и отвечает тихо:       — Шерри, это обычная месса. Не принимай буквально.       Но во мне уже вовсю зудит желание прекратить весь этот абсурд, и я бросаю раздражённо:       — Кто вообще его сюда позвал?       Эмми теряется, и я тонко чувствую сомнения по поводу моей адекватности. Она снова оглядывается по сторонам и протягивает шёпотом:       — Дин же. Дин позвал.       — Сэм охотник. Его нужно было погрести по-охотничьи, а не устраивать весь этот цирк. Но Дину невдомёк, Дин всё никак не угомонится.       Непроизвольно повышаю тон, и Эмми тут же пытается успокоить:       — Ты пьёшь отвар Тары?       — Нет, разумеется. От него я совсем не плачу.       — На то и рассчитано, Шерри. Понимаешь? Чтобы не было так больно...       — Пусть болит. Болит как никогда не болело. Боль не даст мне забыть.       Потому что память о тебе — всё, что осталось от проклятой любви.       Ведь даже после смерти наши души никогда не встретятся...       Эмми виновато отводит взгляд, а я ещё с четверть часа пропускаю мимо ушей идиотские молитвы и обращения к взбаломшеному Богу.       Несколько охотниц в стороне шепчутся о моём вдовьем венце. Грёбаные невежи. Пускай шепчутся. Говорят, на правду не стоит обижаться. Я и не обиделась вовсе — немного погодя каждая из них удавится собственными пересудами. Но это потом...       А сейчас... Сейчас я лишь безразлично смотрю как опускают гроб в яму...

***

      Лопата кажется молотом Тора, но я всё же откидываю последнюю груду земли и в тысячный раз жалею о том, что настоял на таких похоронах. Сам не знаю зачем — больше ведь нечего предложить взамен.       Перевожу взгляд на стоящую в стороне Шарлин — даже цветы не бросила. Знаешь, в таких случаях говорят «постарела на столько-то лет».       Но она постарела на целую вечность.       Хорошо, что ты не видишь её такой.       Кто-то кладёт тяжёлую руку мне на плечо, и я с какой-то бестолковой надеждой резко оборачиваюсь и тут же выдыхаю — конечно же это не ты. Отец Шарлин понимающе кивает седой головой и лишь тихо произносит «Держись, сынок». Я киваю в ответ, а самому так хочется разрыдаться как маленькому... Но я давно вырос. Я старший брат. Только вот, слёзы всё равно катятся из уставших глаз.       Незаметно стираю их задубевшими ладонями и, внезапно дёргаюсь, когда за спиной слышу жалостное «не надо, мам...». Оборачиваюсь к могиле и замираю, глядя на то, как Шарлин скребёт мёрзлую землю, стирая пальцы в кровь.       В Пустоту так не пробраться...       — Вставай... Вставай, говорю! Выбирайся оттуда, мой дорогой... Ты что не слышишь?! Ну вставай же, чёртов Сэм Винчестер!       Тайлеры снова пытаются успокоить её, но она лишь отмахивается израненными руками, и даже верзила Гарри не может поднять её на ноги. А я всё также заторможено стою напротив до тех пор, пока вороньё фейерверком не разлетается от утробного вопля:       — Как нам жить без тебя?! Слышишь? Ненавижу тебя, Сэм Винчестер, ненавижу...       Я наконец-то — насколько могу — беру себя в руки и подхожу к ней.       — Вставай, Шарлин.       — Не встану, — шепчет, раскачиваясь на коленях.       Протягиваю руку и уже с нажимом повторяю:       — Вставай, говорю.       — Не встану.       Поднимает голову и, точно спятившая, шипит в ответ:       — Сказала же, что не встану.       Ладонями тру лицо, пытаясь сдержаться, но безысходность берёт верх, и я вытаскиваю пистолет. Направляю на неё и, щёлкнув затвором, ровно повторяю:       — Вставай, Шарлин.       Она нервно дёргается, и мутный взгляд немного яснеет. А я в очередной раз злюсь на себя за всё это затянувшееся прощание.       Но по-другому не смог...

***

      Толпа расползается к машинам, а мы всё так же стоим у твоей могилы.       Ядовитое безмолвие раскаляет морозный воздух. Я лишь искоса поглядываю на сокрушённого Дина, и вся прогорклая тоска умножается в сотню раз. Его несчастное сердце тоже раздроблено, как впервые. Как тогда в Вайоминге, когда стальное лезвие, воткнутое в твой позвоночник, разделило вашу жизнь, сшитую наглухо, на «до» и «после».       Заунывная тяжесть безвозвратной утраты так давит меня, что я обессилено опускаюсь на промозглую, насквозь пропитанную смертью, землю — полежу совсем немного, самую малость. Должно же хоть каплю полегчать.       Мама с отцом умоляют подняться и поехать домой. Ради сына. А я не могу. Нет сил.       Эта могила теперь и есть мой дом.

***

      12 ноября       Вудсток, Вермонт       Грузными ногами тащусь в гостиную, и с каждым шагом аж дёргаюсь от токсичного запаха отбеливателя. Из кухни выходит Блэр и как-то виновато здоровается.       — Здравствуй, Дин.       — Здравствуй. Что за вонь?       — Ох, Дин... В четвёртый раз уже...       Она кивает на распахнутую дверь библиотеки, каторжно вздыхает, и старушечьи глаза мгновенно наполняются слезами, которые так стойко пытается сдержать.       — Я не знаю как ей помочь...Столько раз видела мою бедную девочку в трауре, но это... Она ведь — как там? — на обратной стороне же... Вот я и думала, что сможет. Но она никак не может, Дин... Знаю, что это тяжкая утрата, но есть же ещё и Генри...       — Она говорит с ним?       — Говорит. Они много разговаривают, пытаются друг друга поддерживать, но когда она остаётся одна, Дин... Ох... Ты бы слышал этот вой...       Блэр беспокойно качает головой, а я не знаю, что сказать в ответ.       — Каждый день через лес на кладбище ходит до заката. Как бы сама раньше времени не ушла вот так вслед за ним...       — Кхм. Не уйдёт. Я разберусь.       Лгу, конечно. Потому что сам изо дня в день говорю с тобой. До сих пор не пойму зачем — в Пустоте ты меня никогда не услышишь.       — Генри побудет пока у нас, в Дерри. Триш и Пол обещали присматривать за ней. Но я всё равно боюсь, Дин. Знаешь... — Блэр переходит на шёпот, и материнская боль в её глазах сменяется глубокой тревогой. — Знаешь, она ведь даже на эти свои болота не собирается. Тара говорит, что они помогут, облегчат страдания. Но Шарлин глуха ко всем нашим просьбам.       — Даже так?       Искренне удивляюсь и понимаю, что с ней и правда беда. Да и со мной, наверное, тоже.       — К сожалению, именно так, Дин. Иначе я бы не просила тебя приехать. Мы все горюем, но... Вы делите это непомерное горе на троих. Но Генри всё равно ещё ребёнок и воспринимает смерть Сэма немного по-своему. А ты... ты, Дин, ведь больше нас всех понимаешь её.       — Хорошо, Блэр. Я разберусь.       Снова лгу, потому что это всё, чем могу помочь.       Она так тепло, по-матерински обнимает меня и зачем-то благословляет. Я вымучено улыбаюсь и снова обещаю разобраться.

***

      Наверное с четверть часа стою в дверном проёме библиотеке — пытаюсь сообразить, что делать. А Шарлин не обращает внимания и, ползая на коленях, продолжает драить пол чёрным кружевом — вернее, тем, что от него осталось. Кажется, это то её траурное платье с похорон.       — Зачем это? — выталкиваю с трудом, и она наконец-то поднимает голову.       — Привет.       Бросает затравленно и, поправив спавшую на лицо прядь, снова трёт дальше. А я никак не могу оторвать взгляд от её неестественно сморщенных рук.       — Привет.       Кривлюсь от кошмарной вони, но всё же подхожу к ней.       — Никак не могу избавиться от этого скверного запаха гнили. Смерть, оказывается, может быть вкрай токсичной.       Тон её до жути спокойный, но трёт всё усердней — так, что испещрённая мелкими трещинами кожа на руках начинает кровоточить.       — Блэр сказала, это четвёртый раз за день уже.       — Наверное...       Голос предательски дрожит, но она лишь трёт ещё и ещё.       Я не выдерживаю — перехватываю руку и отшвыриваю траурные лохмотья. Поднимаю её на ноги, и она, уткнувшись в плечо, снова захлёбывается одичалой скорбью и шепчет:       — Я не могу дышать, Дин... Не могу дышать...

***

      Бутылка бурбона и пару часов дозорного сна, кажется, ещё больше меня раздробили. Разминаю затёкшую шею и, встав с кресла, перевожу неясный взгляд на кровать — Шарлин там нет.       Тру уставшие глаза и ещё с четверть часа таскаюсь по дому в поисках неё и в конце концов таки нахожу. В саду. В этом чёртовом саду.       Шарлин сидит прямо на земле у выпотрошенных розовых кустов и не сводит глаз с мятых бордовых бутонов.       Эти изломанные розы в изодранных вкровь ладонях — точно наши несчастные души.       — Они так громко шептали, Дин, — тихо отвечает на безмолвный вопрос. — Шептали даже громче стен, Дин... Теперь замолчали. Наконец-то. Поделом им. — Небрежно бросает ошмётки роз в сторону и продолжает, так и не глядя на меня: — Но стены не заткнуть же. Они всё помнят. Помнят и истязают, Дин. Думала, справлюсь, но смирение никак не приходит. Только начинаю принимать как должное, и всё — меня снова вышвыривает в тот день.       Эта боль не стихнет никогда...       — Знаешь, раньше ведь было просто: вот тебе могила, вот тебе вера — скорби и живи дальше. И я жила... Но это ведь Сэм. Понимаешь? Я не схожу с ума, ты не думай, Дин. Просто... — Она наконец поднимается и смотрит так жалостливо, точно нищий на паперти. — Просто я ведь не знаю как правильно, что ли... Не умею. И я правда думала, что когда услышу погребальный звон по нему, справлюсь, устою на ногах, как и говорила Урсула. Ведь моя сторона обратная же...       — Урсула? — обрываю резко, сам не знаю зачем.       — После той истории с холмом, Урсула передала через Генри странное наставление, которое я поняла только после смерти Сэма. Поняла всё, кроме последней фразы.       — И что такого она передала?       — Очередь изменена. Ничего не поделать. Выбор сделан: твоя сторона — обратная. Стой твёрдо. Смерть тоже иногда устаёт.       Я напрягаюсь, и где-то в самых глубинах моё охотничье нутро цепляется за нужные слова — кажется, теперь я знаю, в чью дверь следует постучать.

***

      27 ноября       Вудсток, Вермонт       Стены больше не шепчут, но память и так затёрта до дыр. И даже в этих дырах я отчего-то всё громче и громче обрывками слышу то твоё обращение к Смерти.       

«...если я пойду с тобой, обещай, что на этот раз это будет окончательно...

      Густое пламя в камине рвано дёргается от гостюющих сквозняков, а я лишь сильнее вжимаюсь подбородком в ворот свитера, пытаясь понять, к чему уже который день подряд вместо твоих посмертных портретов получается один и тот же портрет Дина в костюме.       

«...что если я умру — мёртвым и останусь...»

      Бесконечность на левом запястье начинает жутко зудеть, и я непроизвольно дорисовываю в руки Дину клятые подсолнухи — всё, как в том видении на холме семь лет назад. Знать бы только, к чему это.       

«... и этого никто не отменит, это будет необратимо...»

      — Здравствуй.       Оборачиваюсь на ровный голос Дина и замираю на мгновенье: чёрный костюм-тройка, волосы идеально-гладко уложены на правую сторону, а в глазах, кажется, поместилась бы сама Пустота.       — Здравствуй. Не слышала, как ты вошёл.       Он неспешно проходит к камину, а я недоумённо перевожу взгляд на очередной рисунок и меня не то что бы дежавю — меня прошибает дрожащая тревога. Медленно поднимаюсь с кресла, попутно пытаясь уловить в чём дело, но и близко не понимаю что же не так.       — У вас, наверное, холодно, — кивает на распахнутые настежь окна гостиной.       — Наверное, — пожимаю плечами. — Никак не избавлюсь от этого убогого запаха смерти.       — Как Генри?       — Держится. Но иногда его слёзы такие безутешные, что, кажется, однажды пробьют стены нашего дома насквозь.       — Скоро пройдёт.       — Наврядли.       

«... и больше никто не пострадает из-за меня...»

      От этих твоих давнишних фраз на пороге смерти меня коробит не меньше, чем от навязчивого непривычного запаха. Подозрительно прищуриваюсь, глядя на Дина и зачем-то спрашиваю:       — Ты сменил духи?       — Вроде того.       Он едва усмехается и неспешно шагает к стеклянным дверям. Крадусь следом, мысленно разбирая каждое движение, наполненное совсем неприсущей ему важностью.       Выходим в сад. Дин останавливается на полпути к беседке. Останавливаюсь в десятке шагов позади него, и моё колдовское естество всё беспокойней клокочет внутри. Бесконечность на левом запястье уже жжёт точно костёр инквизиции, и в тот же момент негромким эхом расходится неживое шушуканье. Оглядываюсь суматошно и сквозь плотную пелену тумана наконец-то замечаю, что по всему саду выпотрошенные мною кусты невредимы.       Зажмуриваю глаза на мгновенье. Открываю осторожно — ничего не поменялось. Дин всё также неподвижно стоит посреди благоухающего сада, не отрывая взгляда от роскошных бархатных тёмно-бордовых роз.       Он оборачивается, и я только сейчас замечаю деревянную трость в его правой руке. Слова никак не складываются во что-то уместное, но всё же выдавливаю, запинаясь:       — Ты очень бледен, Дин... Бледен как никогда...       Он молчит. Я молчу в ответ и беспокойно тру ладонью жгущую бесконечность. И только когда горький дурман полыни прорывается сквозь аромат английских роз, ноги немеют и предательски подкашиваются.       — Бог мой... Дин...       Осознание случившегося ртутью расползается в сознании.       — Ты бледен, как и твой конь...       Хватаю его за руку и, точно безумная, вглядываюсь в бездонные безжизненные глаза и бледное лицо. Ногтями впиваюсь в ледяное запястье и будто на последнем вздохе шепчу, не отводя взгляд:       — Господи... Что ты натворил, Дин... Что. Ты. Натворил...       Он молчит, а я будто падаю в бездну от непомерно каторжной действительности.       — Лиза... — развожу руками, жадно вдыхая сырой воздух, — твои дети, Дин... Как я буду смотреть им в глаза? Как Генри будет смотреть? А Сэм... Что ты натворил, Дин? Что ты наделал?..       Отпускаю его руку и уже не сдерживаю слёз сожаления и вины. Он лишь прокручивает серебряный перстень на правой руке и сдержанно отвечает:       — Я всё уладил.       Презрительно морщу нос и вытираю рукавом мокрые щёки.       — Уладил, говоришь? Снова стёр им память, да?       — Уладил. Он мой брат, Шарлин. И его душе не место в Пустоте, — непоколебимо повторяет он, глядя на тошнотворные розы.       Меня коробит от этого его спокойствия, и я до онемения сжимаю кулаки в попытке сдержаться, но не выходит, и весь мой гнев за его безрассудство обрушивается на грёбаные розы — в считанные мгновенья некогда пышущие кусты высыхают точно гербарий.       — Ему не место среди живых, Дин, — выталкиваю такие странные, но справедливые слова. — А в Пустоте не страшно. Там — покой, Дин. Покой.       Он переводит взгляд на меня и снова молчит. А я снова заглядываю ему в глаза, зачем-то пытаясь уловить хотя бы тень надежды всё исправить — тщетно, разумеется. И меня до тошноты выворачивает от убогой беспомощности и необратимости.       — Кому от этого станет легче, Дин? Кому? — сокрушённо выдавливаю, нервно заламывая пальцы. — Знаешь, это худшее, что ты мог для него сделать, Дин. Хуже не куда. Хуже даже, чем когда ты продал за него свою душу. Сэм никогда этого не хотел.       Дин всё также молчит. И, кажется, это молчание всё сильнее дурманит мой разум полынной горечью. Но я всё равно продолжаю.       — Думаешь, мне не больно? Думаешь, моя душа не тлеет, Дин? Тлеет. Тлеет так медленно, Дин...       И каждый вдох без тебя, мой дорогой Сэм, снова и снова раздувает это пепелище.       — Но так должно было случиться. Так должно было и остаться. Понимаешь, Дин? То, что ты сделал — нечестно же.       Он усмехается и отвечает:       — И это должно было случиться. Ничего не нарушено. Не волнуйся, Шарлин. Просто Смерть тоже иногда устаёт.       Моя бесконечность резко «затихает», и до меня наконец-то доходит суть этой фразы и того видения на холме — всё становится на свои места.       — Однажды он всё равно умрёт, Дин. И тебе придётся забрать его навсегда.       — Знаю. Но теперь я кое-что смогу сделать для него после смерти.       Дин буквально растворяется в пространстве, и будто ему вдогонку розы снова оживают. И я понимаю к чему.

***

      28 ноября       Вудсток, Вермонт       В глазах рябит от изумительной палитры изящных английских роз. Но как прежде вдохновляться ими совсем не получается.       Рядом раздаётся тихий голос Генри:       — Дину не стоило этого делать.       И речь, конечно же, не о розах.       — Не стоило. Но так и было задумано. Наверное.       — Для чего?       — Смерть тоже иногда устаёт, Генри.       — Думаешь, у него получится? Думаешь, он сможет вернуть отца?       — Думаю, мёртвое всегда должно оставаться мёртвым.       — Знаю, мам. Всё это и правда странно донельзя.       Начавшийся дождь наполняет безмятежный сад протяжными звуками тоскующей виолончели, и мы неловко переглядываемся с Генри.       — Наверное, нужно проверить, да? — кивает в сторону дома.       — Наверное, — отвечаю едва слышно.       Виолончели сменяются скрипками, и я непроизвольно смотрю на часы.       — Без четверти одиннадцать.       — Если тебе трудно, я могу сам посмотреть, мам.       — Пойдём вместе.       Несколько минут спустя доплетаемся к крыльцу. Сердце не то что бы замедляет ритм — будто и вовсе не бьётся.       Несмело поднимаю глаза: ты стоишь на пороге и никак не решаешься войти. А мы никак не решаемся подняться. Лишь беспомощно смотрим друг на друга, задыхаясь горьким полынным дурманом.       Что ж... Встретимся на обратной стороне, Дин.       Встретимся на обратной стороне...