triangle

∆ I Как боль, которую невозможно терпеть — Вот так я нужен тебе. Дима Птицами — Обоюдное

      Портовая мафия — это иной мир со своими законами. Мир, который переламывает судьбы людей и выкорчевывает с корнем их души. Мир, в котором нужно убивать, чтобы спастись самому.       Чёрный плащ — ещё один повод спрятать душу, которая в сотни раз темнее непромокаемой ткани. Кажется, что он прирастает к коже, въедается в нее.       Чуя закрыл глаза. Когда идёт дождь, ему никогда не нужен зонт: достаточно лишь сделать так, чтобы капли стекали по шляпе и одежде вниз. Дазай всегда шутил, что у него аура святоши, пока сам благородно мокнул. Он-то явно не знал о существовании зонтов.       С Осаму всегда было проще. Между ними была не любовь, а скорей обоюдная зависимость, щедро приправленная ненавистью. Последнее чаще преобладало, иначе как объяснить садизм Накахары, с которым ударить по лицу язвительного напарника иногда было приятнее, чем его поцеловать. Избить до полусмерти — отчасти важнее, чем трахнуть.       Ненависть Чуи подпитывала злоба из-за того, что без Исповеди Дазая он не мог быть собой. Пусть первое время Накахара боялся собственной силы, но со временем смог принять и даже в некоторой степени полюбить. Используя немилость тёмных дарителей, он всегда подвергал себя риску однажды просто рухнуть на землю с разрывом сердца. Накахара мог чувствовать себя сверхчеловеком в те короткие секунды, когда кровь струилась по телу, а безумие впивалось когтями в его истерзанную душу. И без Осаму не было возможности снова стать человеком. Это раздражало, связывало их крепкими нитями, висело толстой удавкой на шее...       Кто не рискует, тот не пьёт шампанское. В случае Чуи шампанское заменял бокал вина каждую пятницу в баре. И Дазай предусмотрительно не появлялся в этот день на его пути.       Но в этот раз что-то пошло не так. Словно чертик из табакерки, тот возник на периферии зрения: темное пятно с перемотанными запястьями и шеей. Оба карих глаза (удивительно, что один из них не был привычно замотан) с хитрым прищуром смотрели на Накахару. Когда Дазай сел рядом и наконец-то был удостоен ответного мрачного взгляда, он вдруг спросил:       — Тебе телефон нужен для чего? Гвозди забивать?       — Какие гвозди? — Чуя снова воспринял дурацкую шутку напарника слишком буквально.       — Ладно, неважно.       Осаму привычно попросил бармена плеснуть ему виски. Сделав маленький глоток, он начал рассматривать чужой бокал на тонкой ножке. Остатки вина на самом дне напоминали Дазаю кровь. Он вдруг усмехнулся, снова вспоминая о цели своего появления.       — Миссии завтра не будет. Мори решил отправить пушечное мясо вместо нас.       Чуя допил вино и жестом попросил бармена повторить.       — Рюноскэ?       — Именно, — Дазай сделал еще один маленький глоток, едва заметно морщась.       Накахара вдруг усмехнулся, погладил шляпу, лежащую рядом с ним на барной стойке.       — Он хорош. Зря ты так с ним.       Наступила тишина. Осаму дождался, пока Чуя выпьет второй бокал, прежде чем предложить:       — Поедем ко мне?       Мысленно Дазай проглотил острые слова о том, что скучал. Чуе вряд ли стоило знать об этом. Но в этот раз голубые глаза Накахары отчего-то смотрели на него абсолютно спокойно и с некоторой задумчивостью, прежде чем он почти залпом выпил свое вино, будто проглатывая так быстро чувство вины, расплатился с барменом и дернул Осаму за руку, выводя его за собой.       Накахара и сам себе не мог объяснить, отчего в такие моменты он переставал полностью контролировать ситуацию. Дергать Осаму не пришлось, тот сам наклонился ближе, мазнул коротким поцелуем по губам. Чуе хотелось вцепиться в него, сломать тонкие кости. Но и одновременно с этим он чувствовал странную теплоту в груди, несвойственную нежность и восхищение.       От Осаму пахло бинтами, сыростью недавнего дождя и безнадежностью.       Кончики пальцев в перчатках словно покалывало в остром и почти болезненном желании прикоснуться. И медлить Чуе совершенно не хотелось.

II Потому что, все поделив на двоих, Мы поделим и смуту, и горечь, Поделим новые лица, молчание И в будущее новую дверь. И когда твой нож войдёт в мою поясницу, Мой же будет в твоей. Дима Птицами — На двоих

      Осаму нравилось, когда они пьяные вваливались в крохотную прихожую, целуясь и попутно сбивая по дороге лишние предметы и дыхание друг друга. Обычно им всегда хватало терпения дойти только до скрипучего дивана. В темноте почти ничего не было видно, но это было не так важно.       Они просто чувствовали.       Дазай стягивал с напарника перчатки зубами, ощущая прогорклый вкус сигарет на языке. Ему было приятно обхватывать любимые пальцы губами, ощущать их легкую дрожь от нетерпения и желания прикасаться.       Накахара стягивал с Осаму одежду вместе с бинтами, изучал знакомое и одновременно такое чужое тело кончиками пальцев — обнажёнными, слишком сейчас чувствительными — каждый шрам, каждую коросту новых болячек.       А потом Чуя всегда целовал Дазая так, что он чувствовал себя целым. Все страхи и ненависть к жизни растворялись и исчезали из мыслей Осаму с первым движением чужих пальцев внутри него, с первым его долгим протяжным стоном, с первым скрипом дивана, когда его голая спина начинала скользить по обивке.       Если у Накахары и была душа, то она принадлежала Осаму Дазаю.       Он знал это, нарочно впиваясь отросшими ногтями в спину Чуи, оставляя на ней следы полумесяцев и бледные алые росчерки.       Он знал это, утыкаясь носом в любимые мягкие медные пряди, пропахшие ветром, никотином и мёртвыми мечтами.       Он знал это, ощущал каждой клеточкой своего тела в такт рваным быстрым толчкам — болезненным и приятным, чуточку смешным под аккомпанемент скрипучего дивана.       Накахаре всегда было мало. Максималист во всем.       И Дазай уступал. Плавился в его тёплых руках, как масло, совершенно не стыдясь того, что только с Чуей он мог быть самим собой.       — Ты сегодня слишком пьян для разговоров? — Осаму запутался пальцами в огне чужих волос. Те были мягкие, но цепкие — совсем как их владелец.       — Нет. С чего бы это?       — Ты был… Нежнее.       Послышался выдох: слишком напряжённый, как и спина Чуи в тот момент, когда он вдруг поднялся и сел.       — Кажется, я влюбился.       Во время короткой паузы в голове человека успевают роится десятки вопросов и мыслей. В голове Осаму была абсолютная пустота. Хотя почти сразу же он усмехнулся: они с Чуей сидели в темноте и не видели лиц друг друга. Отчасти это было лучшим решением, ведь его взгляда Дазай просто бы не выдержал.       — Давно?       — Я не знаю, — в голосе Накахары появились стальные нотки.       Он наклонился за брюками и достал пачку сигарет. После щелчка зажигалки его плечи расслабились, после первой затяжки Чуя закрыл глаза и смог продолжить:       — Это все?       Вопрос повис в воздухе вместе с дымом. Впервые Накахара словно бы боялся чего-то. Пусть оба прекрасно понимали, что друг без друга все равно не смогут: утонут в одиночестве или собственных страхах.       — Малыш Чуя, — на привычную и ненавистную колкость тот никак не прореагировал, а дым и вовсе выдыхал в противоположную от Осаму сторону, что в полной мере доказывало страшную серьезность их разговора. — Ты же знаешь, мы с тобой — Двойной чёрный.       — Вместе навсегда? — глупая и ещё детская клятва оставалась горечью на языке Накахары. И эта горечь была в сотни раз хуже никотиновой.       Скрипнул диван, когда Дазай поднялся и сел за его спиной. Слова прозвучали вместе с тёплым выдохом возле уха Чуи:       — До самой смерти.       Ледяные, но безумно родные пальцы скользнули по плечам Накахары, нырнули во впадину его острых ключиц, будто пытаясь уцепиться за них. А потом Дазай решился так сильно притянуть Чую к себе, чтобы почти впечататься грудной клеткой в его спину.       Впечататься так, что Чуя обязательно должен был почувствовать, как гулко и быстро бьется сердце Осаму.       Абсолютно здоровое.       И, вопреки всему, переполненное любовью до самых краев.

III Останови поток, исчезни, как все исчезает. Почему мне так нравится то, что меня разрушает? Останови вулкан, сделай так, чтоб твой образ погас. Почему так нравится нам то, что разрушает нас? Fleur — Зов маяка

      — Почему он любит вас, Накахара-сан? — Чуя видел в непроницаемых для других серых глазах немой вопрос и непонимание. А ещё — зависть. Второе было привычнее.       — Я обещал его убить, — Чуя сделал ещё один глоток вина, замечая, что стул возле него отодвигается.       Разобраться в отношениях Двойного чёрного не мог даже сам Двойной чёрный. И пусть чувства Осаму оставались загадкой для самого Накахары, но не для Акутагавы. Если кто-то и мог знать Дазая лучше всего на свете, то только влюбленный в него ученик. Ведь каждый взгляд Осаму — холодный, непроницаемый и равнодушный — заставлял душу эспера трепетать. А не заметить то, как теплели карие глаза Дазая в те моменты, когда он смотрел на своего напарника, не мог только слепой.       И даже спустя пару недель Акутагава раз за разом прокручивал в памяти одно событие, которое случайно связало его с Двойным чёрным. Пусть и рана на плече, напоминавшая о произошедшем, уже прошла, но тот раз был последним, когда Дазай вообще находился с ним наедине.       Тогда Осаму перестарался с воспитанием, как шутливо многие называли их жестокие тренировки. Рюноске смог снова остановить пули, выпущенные в него из пистолета, но одна отрикошетила и попала в его плечо. По нелепой случайности Накахара услышал шум, но не прошёл мимо, как другие, а вмешался. Акутагава заметил, с какой яростью тот подскочил к напарнику и...       От пощечины голова Дазая немного нелепо мотнулась в сторону. Чуя ударил его не ладонью, а костяшками пальцев. Чтобы было больнее. Повисла тишина. Оба молчаливо вглядывались в глаза друг друга, а потом Осаму засмеялся. Акутагава же опустил взгляд в пол, понимая, что стал свидетелем ссоры — если так вообще можно было назвать чужую игру в гляделки. Перед Двойным чёрным все в Портовой мафии испытывали лёгкий трепет, и он не был исключением.       Когда чужой плащ опустился на вздрагивающие плечи Рюноскэ, он поднял взгляд на рыжеволосого эспера, понимая, что в этот момент почти не дышал. Льдистая глубина голубых глаз Чуи топила, смыкалась айсбергами над толщей воды, не давала больше всплыть на поверхность.       — Если он ещё раз сделает с тобой подобное, я ему руки переломаю.       Накахара не знал, сколько раз Акутагава собирал себя по частям. Раны заживали как на собаке, но разбитое вдребезги сердце впивалось ядовитыми осколками в мякоть внутренностей грудной клетки: давило на лёгкие, мешая дышать, кололо всю левую сторону так, что не слушались пальцы левой руки.       — Не нужно, Накахара-сан, — Рюноскэ сказал это в тот момент, когда Чуя дернул его за здоровую руку, поднимая рывком к себе и приобнимая уверенно и крепко.       Это действие, совершенное с такой легкостью, побуждало в голове Акутагавы совершенно странные мысли. От Чуи пахло нотками кедра, кровью и уютом. И Рюноскэ вдруг нестерпимо захотелось уткнуться носом в тонкую шею аккурат под чокером, пройтись самым кончиком ниже к вороту рубашки, чтобы понять...       Чтобы узнать, что же такого было в Чуе, раз его полюбил Дазай.       Рука в перчатке погладила чужую спину в районе лопаток. Акутагава все же не сдержался, уткнулся подбородком в плечо эспера, что так великодушно его подставил.       — Он ушёл.       Рюноскэ не удивился, воспринимая это как первый звоночек. Наверняка ревность обжигала Дазая сильнее, чем эта постыдная пощёчина. Чуя впервые предпочёл встать на чужую сторону, словно бы на время забыл о напарнике.       Двойной чёрный ещё не догадывался о последствиях такой мелочи, что произошла между ними.       Потому Акутагава все-таки решился прийти в бар после того инцидента, чтобы поговорить, но слов подобрать все еще не мог. Угольки благодарности тлели в груди, но эти голубые глаза...       — Могу я предложить тебе выпить? — Чуя смотрел прямо и совершенно невозмутимо, словно стараясь разрушить повисшую неловкость. — Здесь есть хорошее вино.       Акутагава отрицательно покачал головой. Когда Накахара стал вдруг стягивать с себя перчатку, он с удивлением и интересом посмотрел на его ладонь — та была чуть крупнее, чем у самого Рюноскэ, но абсолютно чистой. Бродили слухи, что руки у Чуи покрыты шрамами во сто крат хуже, чем у его напарника.       — Рюноскэ...       Накахара произнес чужое имя с особой нежностью. Его пальцы накрыли ледяную ладонь юноши, и тот вздрогнул от удивления и странного ощущения теплоты. Рюноскэ даже почудилось, что так он сможет ощутить прикосновения Осаму. Почувствовать того, кого так любит, используя другого.       — А как же Дазай-сан? — Акутагава заметил, что в обращённых на него голубых глазах что-то промелькнуло. И вряд ли это было признание собственной вины.       — Если я полюбил тебя, он сможет тоже.       Накахара явно знал, за какие ниточки нужно дергать — если бы он просто признался в собственных чувствах, то это вызвало бы непонимание и холод в сердце Рюноскэ. Вплетать во все это Дазая было лучшим и худшим решением. Лучшим — для Чуи. Худшим — для всех троих.       После этих слов у Акутагавы перехватило дыхание. Как и от того, что Чуя сделал дальше: притянул его руку к своим губам, целуя её в костяшки.       — Это будет сложно, но мы справимся.

IV Этот мальчик в горле сидит как спица, Раскаленная докрасна: Либо вымереть, либо спиться, Либо гребаная весна. Вера Полозкова — Гонево

      Тонкие пальцы сомкнулись на собачке ширинки, потянули нетерпеливо вниз, ощущая чужое желание так же отчаянно остро, как будто оно было собственным.       — Дазай, что ты творишь?       Послышался короткий смешок.       — Спасаю тебя.       Рука забралась в штаны, но Чуя не стал препятствовать этому. Если и напарник хотел смутить его чем-то, то потерпел бы в этом фиаско.       — По мне соскучился, надеюсь? — Осаму склонил голову (чертов дылда, чтоб его) и всё-таки посмотрел в чужие глаза, замечая в них какую-то тоску. — Если это всё-таки любовь, она делает из тебя ничтожество.       Осуждающий взгляд Дазая был просто невыносимым: темная насмешливая бездна топила в себе, словно в дегте. Из последних сил стремясь удержаться на поверхности, Чуя вцепился в плечо напарника, но уклонился от его поцелуя.       — Если я стал ничтожеством, тогда убери свои руки и катись из моего кабинета, — последовала короткая пауза. — И из жизни моей катись.       Накахаре всегда было проще думать о том, что Дазай не был способен испытывать сильные чувства к другим людям. Исключением была смерть, ускользающая от него раз за разом и отнимающая жизнь у тех, кто её ценил.       Их притяжение было неизбежным еще в детстве: слишком разные в своих взглядах на жизнь, слишком похожие друг на друга где-то глубоко внутри. И Чую всегда тянуло к Дазаю только потому, что он боялся остаться без него. Но теперь, когда хотелось сказать это твердое и решительное нет, в горле пересохло. А еще становилось приятно уже лишь от одного вида Осаму, опустившегося на колени.       Это было сумасшествием — думать об одном человеке, но вцепляться в волосы другого, хотеть обоих так сильно, что внизу живота что-то словно стягивалось в тугой узел от похоти и особого болезненного желания, похожего на одержимость.       На мгновение зажмурившись, Чуя постарался представить перед собой на коленях совершенно другого человека. Но сам же все испортил тем, что потянулся заправить темную прядь Осаму за ухо, чтобы та ему не мешалась. А потом он наконец-то почувствовал, как головка его члена упирается в ребристое небо — дразнящий и исконно-дазаевский прием, от которого с губ Накахары каждый раз срывались сдавленные ругательства.       Ощущая обволакивающий жар рта Осаму, Чуя даже вцепился в его волосы, стараясь отстранить. У него снова появлялось ощущение, что такая активность со стороны Дазая была скорей попыткой асфиксии.       Стараясь сдерживаться как можно дольше под равномерные и такие знакомые движения чужого рта, Накахара перевел взгляд в сторону двери. Пусть взгляд с трудом фокусировался на чем-то, не узнать лицо, в которое был так отчаянно влюблен, было почти невозможно. Был ли Рюноскэ реальным, наблюдая за ними сейчас, или же оставался плодом больного воображения — Чуе оставалось только гадать.       И, запрокидывая голову, он шумно выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Осаму ощутил, как пальцы, сжимающие его волосы, подрагивают, как тело любовника наконец-то обмякает.       Дазаю стало тяжело дышать. И в этот момент ему хватило пары быстрых движений рукой, чтобы и самому достигнуть разрядки. Механически. Наконец-то отстранившись, Осаму провел кончиками пальцев по припухшим губам.       Чуя молчал, напряженно вглядываясь куда-то в сторону двери. От него не прозвучало привычной издевки, не последовало грубого тычка куда-то в бок. Такое равнодушие было настолько непривычным и странным, что Дазай впервые почувствовал себя ненужным. Мысли его напарника явно были заняты другим человеком даже в тот момент, когда он довольно поспешно приводил одежду в порядок. Салфетке Накахара бы уделил больше внимания, чем Осаму.       Впрочем, только благодаря Дазаю, она ему сегодня не понадобилась.       — Ты можешь уйти? — спросив это, Накахара опустил голову вниз, словно по-настоящему стыдился. Но не произошедшего, а самого себя.       Дазай вдруг почувствовал настроение напарника, потянулся к нему и прижал его к груди. Какое-то время они стояли так: Чуя уткнулся в чужой пиджак, вдыхая носом родной и знакомый запах, но представлял себе иной: тот, который ощутил пару недель, когда Рюноскэ утыкался в его плечо — морской соли, холода и надежды.       Это было невыносимо — страстно желать того, кто не примет и не поймет всей силы чувств. Чуя цеплялся за плечи напарника, целовал его тонкие губы. И снова хотел вернуться к былому равновесию, раствориться в Дазае.       Но больше не получалось. Причиной этому был один человек, которого Двойной черный любил и ненавидел уже в равной степени.       И плащ этого человека уже плотно закрывал дверь. После этого Акутагава медленно удалился по коридору.

V Смотри, мы так стремительно падаем вверх, Как будто притяжения нет, И нет ни законов, ни правил. Fleur — Искупление

      Рюноскэ знал, что Накахара будет не один. Надеялся на единение Двойного чёрного даже в такой мелочи, как свидание. Хотя вряд ли можно было назвать это свиданием, пусть дверь и была открыта, словно тоже служила молчаливым приглашением.       А вот уже за ней был отчетливо слышан шум голосов. Первый Акутагава узнал бы из тысячи, в то время как второй немного — хриплый и властный баритон — легко бы спутал с чужими, если бы не пришёл в это место исключительно по его приглашению. Когда Рюноскэ щелкнул замком, самостоятельно отрезая себе путь к свободе, наступила тишина. Долгая. Пугающая. Горло сдавило удушливой волной, и он не смог сдержать сухой кашель.       — Посмотри на меня, — Дазай перехватил своего напарника за подбородок, но тот все равно больше интересовался Акутагавой, который нерешительно застыл у порога.       Впервые Рюноскэ видел своего наставника в таком бешенстве. Казалось, что тот готов был свернуть Чуе шею только для того, чтобы он смотрел только на него. Накахара лишь небрежно отбросил чужую руку, словно нарочно с силой сжимая перебинтованное запястье.       — Если хочешь уйти, сейчас самое время.       Напряжение в воздухе можно было потрогать. И Рюноскэ подошел ближе, поднимая взгляд на того, чье присутствие внушало ему легкое волнение уже многие годы. Казалось, можно было протянуть руку, коснуться лацкана чужой рубашки, вдохнуть полной грудью запах, который он представлял все эти годы — ладана, крови и величия. Если Дазай всегда казался кем-то светлым — несмотря на всю жестокость и причиняемую боль, — то его персональное грехопадение с волосами цвета огня преисподней уже тянуло Рюноскэ за собой.       Тянуло, чтобы разлучить и окончательно связать.       Это похоже на сумасшествие — чувствовать в прикосновениях совершенно другие руки и, цепляясь за них, представлять шероховатость бинтов, а не мягкость шёлковой рубашки. Избавляясь от одежды, Рюноскэ ощущал лёгкое предвкушение и страх, но отчего-то вздрогнул от резкого звука: его издал отодвигаемый ящик тумбочки.       — Все в порядке?       Голос казался чужим и совершенно не похожим на тот, что был нужен Акутагаве. Ему хотелось попросить Накахару молчать, но вместо этого он только кивнул.       Дальнейшие ощущения можно описать одним словом: дискомфорт. Липкие в чем-то пальцы неспешно растягивали Рюноскэ, умело задевая нужную точку внутри. Поцелуи оставляли почти горящие метки на коже. Каждый раз ему невольно хотелось провести пальцами в местах, где касались губы Чуи, чтобы стереть эти следы.       Когда пальцы исчезли, послышался шорох снимаемой одежды, шуршание квадратиком, взятым с тумбочки. Акутагаве теперь кажется, что он весь обратился в слух. Даже ощущения были не такие острые, как шумный выдох Чуи, плавное движение его бедер навстречу. Невыносимо было снова чувствовать его поцелуи.       Что-то царапает стенки горла — невысказанные слова, подавленный стон или все сразу? — и Акутагава вцепляется в чужое плечо, молчаливо просит остановиться. Он приподнимается с постели и теперь уже не лопатками, а локтями упирается в простынь, пропахшую порошком и его стыдом — почти осязаемым в воздухе, когда Акутагава послушно прогибается в пояснице, протяжно стонет и наконец-то может смотреть на дверь.       Рюноскэ ждёт.       Ждёт шума, ждёт крика, ждёт того, что эта чертова дверь наконец-то откроется.       Дазай не может покинуть его тогда, когда Акутагава жаждет всецело принадлежать ему. Пусть и старается чувствовать Осаму через того, кого тот так любит.       Это одержимость.       И когда Рюноскэ признает это окончательно, дверь всё-таки открывается.

VI Ты только помни: давно когда-то… Давно когда-то мы были одним целым. Дима Птицами — Одно целое

      Если у Накахары было сердце, то оно принадлежало Рюноскэ Акутагаве.       Достаточно было увидеть, с какой поспешностью он снял перчатки, как осторожно и трепетно притянул юношу к себе, словно тот был хрустальным.       Только вот сердце самого Акутагавы давно уже принадлежало другому. Тому человеку, который в этот момент ненавидел больше всего на свете. И Дазай не знал, что именно было сильнее: любовь Чуи или его собственная ненависть к Рюноскэ.       Если провести линии от каждого из них последовательно друг к другу, получался замкнутый треугольник. Истинные чувства обязательно сделают их несчастными, если не одно но...       Чуя словно забыл, что они с Акутагавой не одни. Он что-то шептал ему на ухо, отодвинув темную прядь за её светлые кончики. Рюноскэ, кажется, смутился. И напряженно улыбнулся — и первая его улыбка за долгие годы была адресована исключительно Осаму — и позволил увести себя в спальню. Дазай вообще не помнил, добирались ли они с Накахарой когда-нибудь до спальни или всегда довольствовались исключительно диваном.       От Акутагавы, который уже вместе с Чуей скрылся за дверью спальни, пахло цветами, инжиром и счастьем. Это был синтез всего того, что Осаму искреннее ненавидел.       Каждая секунда без Чуи растягивалась на час. Если любовь всегда ассоциировали со светом, наполняющим душу радостью и искренними чувствами к самому важному человеку, то теперь тьма ревности затапливала душу желчью, которая мешала уйти, но лишала сил решиться и прервать то, что всю эту тьму порождало.       Ненависть с каждой секундой становилась сильнее. Можно было не видеть, а лишь представлять, как любимые пальцы и губы касаются чужого человека. Чуя находил в этой замене нечто такое, чего не было в Дазае. И он всеми силам старался понять, что же с ним было не так. Но от мыслей его отвлек стон — мерзкий, принадлежащий Акутагаве.       Любовь, ненависть, страх, любопытство, ревность, желание, возбуждение. Осаму вцепился в собственные волосы, в стремлении отвлечься на короткую боль и тщетной попытке спастись от этой бездны эмоций, в которой он тонул.       А потом Дазай не выдержал. Он вскочил с дивана и открыл эту чертову дверь, скрывающую от него прелюбодеяние Накахары, который в этот момент совершенно не выглядел виноватым. Лишь смотрел на него так пронзительно-жадно, что не было сил развернуться и уйти.       И Осаму подошел ближе, чтобы заглянуть в родные голубые глаза. Казалось, тьма зрачков затопила светлую радужку. Он потянулся за поцелуем, забывая о том, что тот, кого он так ненавидит, рядом. И острые пальцы Рюноскэ впились в бедра словно ветки терновника.       Прикосновения чужих пальцев казались Дазаю шипами, раздирающими кожу, пробирающимися уже по телу и сжимающими сердце. А дыхание Акутагавы заставляло кожу покрываться предательскими мурашками. Несмотря на возбуждение, ненависть и ревность раскаленным железом обжигали душу Осаму. Ему хотелось отстраниться, но четыре руки держали, тянули ближе...       Дазай прокусил губу Чуи и теперь ощущал вкус крови, а Накахара в ответ с силой сжал его плечо, в которое вцепился мёртвой хваткой. Родные и такие знакомые ощущения словно помогали Осаму не чувствовать язык, касающийся его возбужденной плоти, тёплую и пульсирующую тесноту чужого рта.       Безумие.       Грязная и животная похоть, непривычно мягкие волосы, в которые Осаму запустил пальцы, словно поддерживая, когда рассудок заходился в вопле, чтобы он отстранил Рюноскэ от себя. Сердце в груди стучало так громко, что кровь пульсировала где-то в ушах, напоминая шум моря.       Ритмичные и неторопливые движения рта, теплота поцелуев Чуи и родные пальцы, перебирающие взъерошенные волосы Осаму. Все совсем иначе: мягко, жарко и непривычно полно. Дазай почувствовал, что в какой-то момент они стали единым целым.       Трое вместо двоих.       Тьма поглотила их без остатка.

0 Уходить от любимых людей — это самоубийство. А. П. Чехов

      Они продолжали вести себя так, словно ничего не произошло.       Двойной чёрный любил и ненавидел Рюноскэ Акутагаву. Эспер только привычно кашлял в свой кулак, понимая, что лучше быть с двумя сразу, чем без Дазая совсем. Шаткая иллюзия покоя была гораздо приятнее того, что происходило между Акутагавой и его наставником прежде.

Штрих.

      Осаму Дазай кромсал собственное запястье лезвием, а потом обрабатывал рану так долго, что у него сводило зубы. Собственные чувства всегда казались ему чем-то побочным: боль от них приносила желание жить вопреки всему. И вряд ли одно рыжеволосое чудовище понимало, что было, есть и будет единственной ниточкой, тянущей Дазая из тьмы собственного безумия на убогую и скучную поверхность реальности.

Штрих.

      Чуя Накахара не знал, что такое вообще возможно. Он слышал о дуализме, но был уверен только в одном: своё сердце Чуя отдал тому, кто в нем не нуждался, а тело — тому, кто предпочитал бы все, чтобы вышел равноценный обмен.

Штрих.

      Жизнь вообще гадкая штука: редко все в ней бывает так, как люди этого хотят.

▲