Очаровательный

Эрик — скиталец. Он тот человек, которому нигде нет места. Мутант, которым пугают всех детей США, если не всего мира. Он не смог отыскать не только пристанища, но и того, кто смог бы его любить. Одиночка с клеймом на всю жизнь, безрадостный ублюдок. Он не может чувствовать что-то светлое: радость, любовь, трепет, нежность. В этом, наверное, есть определённая прелесть, но больше Эрик это ненавидит до глубины души. Хочется быть полноценным, хочется найти того, кто забрал его радость (чтоб этот черт ей подавился!). Мир устроен так, что пока ты не полюбишь того самого человека, самая нужная тебе способность не вернётся. Эрик хренов мутант, и он совершенно без задней мысли или иного сомнения готов отказаться от металлокинеза в пользу своей израненной души. Он, в самом деле, жутко устал от такого, потому что каждый день в бегах сводился к одному: Леншерр не мог ощутить даже укол облегчения, что он никому из ФБР или других служб не попался, что сегодня он в затхлом мотеле или снова спит в отполированной до блеска машине. Он не чувствовал ровным счётом ничего, кроме порой съедающих ярости и ненависти. Эти два чудовища преследовали его каждый день, впрочем, и с ними вполне удалось ужиться за столько лет. Эрик впадает в состояния, близкие к смерти, каждый раз, когда снова убивает кого-то. Он просто устал. Бороться за права мутантов — дело правое, но сторонников Магнето можно сосчитать по пальцам. Среди них постоянно ошивается и его придурковатый сын, обнаружившийся спустя пятнадцать лет после своего рождения. И как бы Леншерр не упирался, не менее упёртый отпрыск явно не собирался "валить домой к мамочке". Судя по лицу подростка, порой настолько напряжённому, что у самого Эрика сводило зубы, нетрудно было сделать вывод, что дома его хоть и ждут, но больше боятся. Едва ли Эрик хотел прогнать его и сходить с ума, что его, пускай недалёкая, но всё же плоть и кровь, может сейчас быть на волосок от смерти. А он, никудышный отец и дерьмовый вполне человек, сейчас творит, что хочет, даже не заботясь. Пьетро — следствие одной коротенькой интрижки, неожиданный результат. Сам он называл себя сюрпризом, и едва ли можно было противопоставить этому меткому слову хоть что-то. Но Эрик был скорее ошеломлён, чем рад узнать, что у него есть дитя. Он не знает, что значит "обрадоваться" или "улыбнуться". С годами становится чуть полегче, а на шестнадцатилетие сына Магнето даже пытается представить себе, что значит это животрепещущее тепло в груди. Пьетро тоже одинок. И вот его проблема в том, что он просто не может заткнуться. Подросток молчит только тогда, когда спит, и то чаще бормочет и бродит по комнате в приступах лунатизма. Сын его беду не разделяет, будто видел и хуже. — Видел, — соглашается своим вдруг голосом Пьетро, и его робкая улыбка меркнет почти мгновенно, — статистика не выглядит такой дерьмовой, как на самом деле. — юноша пожимает плечами почти равнодушно, но так дёрганно, что Эрик сгорает от желания узнать больше. С мыслью, что есть кто-то, страдающий больше, может, станет легче жить. Но Максимофф отмалчивается и больше вообще не поднимает эту тему. Становится не в меру агрессивным, и они с Эриком впервые ссорятся всерьёз, когда Пьетро гневно исчезает на мучительные три месяца. Он хлопает дверью машины и говорит одним взглядом, как он раздражён и разочарован. В этот день Эрик спустя довольно долгие пару лет чувствует боль где-то в груди, давящую и душашую. Пьетро нет нигде. Он не отвечает на звонки и не появляется дома. Отец отследил всех его друзей и единоутробную сестру, но не было ни единой зацепки. Гараж, который он занял в материнском доме, опустел на добрую половину и стал выглядеть совершенно безжизненным. Последним ухищрением оставалось позвонить в полицию и сообщить о пропаже несовершеннолетнего мутанта, что могло привести к чему угодно. И Эрик с упорством барана продолжал искать. Ему тридцать шесть, у него руки в крови по локоть, а на висках появляется первая седина, потому что его сын — точно такой же придурок, как и его воинственно настроенный отец. Пьетро возвращается с таким провинившимся видом, что у Эрика просто не получается наорать на него с прежней прытью и яростью, потому что глупый потрёпанный жизнью подросток просто бросается на него и с трудом дотягивается до такого уровня, чтобы удобно обнять за шею. У Эрика внутри застревает голос разума и собственный усталый вздох. С таким ребёнком просто непомерно сложно, потому что Леншерр видит в нем свои черты и не хочет останавливать это. Вопреки всему, Пьетро любит людей настолько, насколько позволяет ему его непомерное эго и математический склад ума. Он вовсе не дурак, за какого себя выдаёт, просто Эрик отлично видит эту брешь в образовании собственного ребёнка и не предпринимает совершенным образом ничего. Ему не все равно, просто воспитывать шестнадцатилетнего молодого парня с уже сложившимся в голове мироустройством как-то слишком поздно. Ко всему прочему (скверному характеру и вспыльчивому нраву), Пьетро ещё и мутант. Это усложняет задачу раз в двести, а с хреновым отцовским инстинктом Эрика даёт такое умопомрачительное сочетание, что подросток просто перестаёт слушаться кого бы то ни было. Раньше его авторитетом была Эмма, потому что она могла заставить его замереть или насильно заткнуть, но сейчас он футболил все нравоучения Фрост с таким безразличием, будто завёл себе куда более умного и сильного кумира. И, что было наиболее удивительным, Пьетро развил в себе способности к блоку телепатии. Его жизнь цвела и набирала обороты на совсем других скоростях, настроение менялось по пять раз в полчаса, а намерения и желания постоянно сводились к тому, что Пьетро просто рубился в геймбой с утра до ночи. Хотелось знать больше, но, вопреки своему словесному недержанию, подросток оставался несносным и замкнутым. Он нашёл место, куда мог вернуться, не мог заткнуться хоть на секунду, но своей болтовнёй ловко переводил разговор в другое русло и упёрто молчал о том, что где-то есть его новый дом. Не рядом с Эриком, который скрывался от ФБР и жил в бегах. Там, где пахнет новыми книгами и выпечкой, конфетными обёртками и изысканными серебряными ложками из Англии. Эрик догадывался, что рано или поздно правительство наступит ему на хвост, и сбежать снова не получится. Будь он в тот день один, может, и ушёл бы, но между собой и Питером он сделал выбор в пользу свободы сына. В конце концов, у него ещё вся жизнь была впереди, а Леншерру уже перевалило за "взрослые" тридцать пять. Да и Эрик хоть и был ублюдком, но не настолько, чтобы губить жизнь туповатого жизнерадостного ребёнка. Быть запертым в самой охраняемой тюрьме мира оказалось неприятным. Общество считало Магнето опасным, а тот думал совершенно наоборот. Социум отказывался принимать мутантов. Они боялись, и страх, скорее, был оправданным, нежели нет. Тем не менее, стычки с каждым годом становились все больше похожи на медленно протекающую между народом войну. И Эрик не был тем катализатором, просто он каждый раз влезал в самое пекло, а потом начинал разглагольствовать, отбивая пули короткими движениями пальцев. Никто, казалось бы, не мог его остановить. На самом деле, будь у Леншерра стимул осесть где-то, он бы даже откладывать это дело не стал. Но он оставался один, год тянулся за годом, и вскоре желание стать семьянином пропало. Просто пропало желание делать хоть что-то. Эрик страшно устал от такой жизни, хотелось найти того, кто смог бы подарить ему трепет настоящего счастья и нежности. Теперь, как бы то ни было, Магнето сидел в пластмассовой тюрьме под землёй, и не мог даже думать о том, что что-то может измениться. Хотя, честно сказать, он скучал по нескончаемой болтовне Пьетро, его мелькающему силуэту из чистого серебра, ртутно-блестящего, яркого, в поношенной растянутой футболке с логотипом Pink Floyd и блестящей куртке с кучей железок. Кажется, он хотел проколоть ухо? Эрик был бы рад увидеть это, но прекрасно знал, что сейчас нет смысла жалеть об этом. Пьетро хотя бы был на свободе, если снова не утащил чего и не попал в участок. Эрик научился к концу второй недели высчитывать дни и время суток из принесённых обедов, завтраков и ужинов. В Пентагоне было невыносимо скучно, и поглощённый тоской Леншерр совсем не обрадовался бы, если бы умел. Тем не менее, он мог сверлить взглядом потолок часами, смотреть в стеклянное окно над собой, почти не моргая, дышать спокойно и не чувствовать толком ничего.Но обед непривычно запаздывал в седьмую среду, считая от заключения, так что когда в стеклянном окне показалась донельзя довольная знакомая рожа, Эрик был в ярости. Пьетро спустил коробку с обедом с прицепленным на неё листком с надписью "берегись стекла". Леншерр не понимал, что собрался делать его недалёкий отпрыск в самой охраняемой тюрьме мира. Стекло с громким треском обрушилось на пол, и подросток вытянул Эрика наверх, выглядящий очень тупо в этих ужасных очках для... плавания? — Тоже сесть решил? Совсем ополоумел? — неожиданно молчащий Пьетро ухватил его за основание шеи и они промчались через лифт вверх на несколько этажей. Мужчина подумал, что его сейчас вывернет, но тонкие пальцы разжались, и движение на сверхзвуковой прекратилось, позволяя Эрику пустить воздух в глубь своих лёгких. Он сморщился, когда на лице сына появилась довольная улыбка едва ли не до самых ушей. Пьетро, что удивительно, пришёл сюда не один. Кто-то явно поддержал его идею, и когда Леншерр смог собраться с мыслями и подавить тошноту, он смог разглядеть два силуэта, явно принадлежащих мужчинам. Раздался стрёкот пуль, с шумом разрезающих воздух. Эрик не успел опомниться, как попытался остановить их. Тем не менее, они не подчинились искусству металлокинеза. Первое, что удалось подумать: защити Пьетро. Мир застыл ровно на долю секунды, когда Леншерр уже повернулся, готовый закрыть парня своей спиной, почти подскочил, но вся охрана уже была разбросана, а повисшая в воздухе металлическая посуда попадала с громким звоном. Пьетро стоял в другом конце комнаты, натянув на глаза эти плавательные(?) очки, растянув губы в лукавой улыбке. Эрик раньше не видел, как Пьетро осознанно использует свою мутацию. Он стал сильнее, а, может, так просто казалось от многомесячной разлуки. Но тёплую гордость за своего ребёнка Леншерр не мог испытать. Любые светлые чувства не вызывали внутри ничего, кроме желания содрать с себя кожу и посмотреть, есть ли внутри сердце, не каменное ли оно. Эрик попытался выдавить из себя улыбку, но получился только полубезумный оскал. Тем не менее, Пьетро был счастлив увидеть даже это, когда его спутники поморщились, ощутив себя довольно неуютно. Сын, казалось, был готов броситься ему на шею, но стоял, выпрямившись во весь рост, гордо распрямив плечи. За эти несколько месяцев из глупца он внутренне вырос в человека, готового не только к пустому протесту, но и к настоящей борьбе.Эрик, затаив дыхание, всматривался в его лицо, в первую сизую подростковую щетину, блестящие глаза, стоящие почти дыбом ртутные волосы. Он оставлял одного несмышленого упёртого ребёнка, а встретился с уже вполне самостоятельным, но все ещё ветреным юношей. Пьетро едва удерживает себя от довольного крика, которым обычно сопровождает почти все свои действия. Но они ещё не покинули Пентагон, и пока радоваться было нечему.Эрик не мог сосредоточиться на тех, кто пришёл за ним, но чувствовал под чужой кожей тяжёлый и сильный металл. Если его сын напоминал ртуть: лёгкую, текучую, быструю и скрыто-опасную, ядовитую; то мутант, которого звали Логан, излучал открытую опасность, такую гнетущую и тяжёлую, что едва не сводило зубы от одного взгляда на него. Ситуация тяжело поддавалась осмыслению. Леншерр напряжённо повёл плечом, все ещё пребывая в прострации к тому моменту, как они покинули здание. Только в машине Пьетро, наконец, позволил себе обхватить отца не только руками, но и ногами, довольно повиснуть, держа свою неугомонную задницу на сидении. — Нежности до дома попридержи, Питер, — мягко, но с неким упреком просит его некто, абсолютно незнакомый Эрику. Мужчина стоит рядом, и приходится продвинуться вглубь салона, оставляя место и для него. Спустя несколько секунд Леншерр замечает его бездонно-голубые глаза и напряжённо молчит всю дорогу, пытаясь охарактеризовать этот необычный цвет. Он искажается сквозь линзы солнцезащитных очков цвета сепии, но иногда Леншерр ловит этот будто искусственный блеск глазами, щурится, будто смакуя это ощущение чужого косого взгляда на себе, на своей коже. — Чарльз Ксавье, — протягивает ему руку этот странный человек, улыбаясь уголками губ совсем слегка. — Эрик Леншерр. — тихо и почти громоздко произносит в ответ Магнето и даже не пытается давить из себя хоть какую-то эмоцию. Чарльз пожимает его руку, и хватка у Чарльза такая нежно-железная. На миг кажется, что этот осторожный жест переломает его пальцы, но касания Ксавье не болезненные и не жёсткие. Хотя в каждом его движении чувствуется усталость, замученность. А лицо совсем не такое, только на дне глаз... Впрочем, неприлично так пялиться на кого-то, и Эрик переключает внимание на сына. Он понимает, что не будет так щедр на сантименты в другое время, так что скупо сообщает: — Я скучал. Пьетро сияет от счастья, но продолжает держать рот на замке. Это настораживает. Обычно подросток может говорить часами, пока не сядет голос, а потом просто беззвучно открывать рот. А теперь рот парня закрыт, только ряд ровных зубов сверкает от постоянных улыбок. О, Эрик хотел бы также. Они едут прочь из Вашингтона, где-то в пригороде влезают в частный самолёт, и смешной зажатый мужчина в очках влезает в отсек пилота. Чарльз садится напротив, Пьетро донимает Логана до тех пор, пока тот не достаёт угрожающе парочку железных когтей. Эрик в ярости завязывает их в узел и наблюдает за смешными потугами Джеймса вернуть своему оружию прежнюю форму. Ксавье осторожно, кончиками пальцев касается его предплечья и произносит только одно глухое "Эрик". Леншерр фыркает, но немую просьбу выполняет. Чарльз вытаскивает невесть откуда шахматы, предлагая сыграть, пока Эрик, навострив уши, наблюдает косо за своим чадом. — Что за козёл? — агрессивно бурчит Логан, глядя на Пьетро. Тот угрожающе сводит брови на переносице, готовый разразиться многочасовой тирадой о том, что только он может так говорить об этом человеке, но продолжает молчать. До Эрика, будто сквозь вату, доходит, что он нашёл своего соулмейта и что он не сказал, что в Пентагоне сидит его папаша. Чарльз, может, знает больше, но не распространяется об этом. — Потрясающая мутация, — говорит он, переводя взгляд с шахматной доски на дымчатые облака за стеклом иллюминатора, — впервые с такой столкнулся. У меня учёная степень по генетике, чисто научный интерес, не беспокойся, — тут же оправдывается Чарльз и осторожно улыбается, глядя на напряжённого собеседника, — у тебя, видимо, тяжёлая судьба? Сидящий сзади Пьетро предупреждающе машет руками, но Чарльз замечает этот сигнал слишком поздно. Эрик морщится, и глубокая морщинка залегает на его лбу. Самолёт опасно накреняется в сторону, потолок вминается внутрь салона, а потом Леншерр поглубже вздыхает, и всё прекращается. — Я не хочу говорить об этом. Но в этом есть доля правды: я пережил достаточно, — уклончиво ответил мужчина и откинулся в спинку кресла, намереваясь немного помолчать. Чарльз не настаивает, понимая, что затронул деликатную тему. Даже Пьетро, которому Эрик доверяет намного больше, чем себе, не знает всей истории. Он смог воспринять только то, что его отец был в концлагере и там потерял семью. Это уже давило на его полунежную психику, а все остальное он бы даже не смог переварить. До самого Уэстчестера все молчат. Пьетро спит, закинув на Логана ноги в истоптанных кедах; Чарльз дремлет, прислонив голову к плечу; Эрик просто молчит, отвыкнув от общества и светских бесед за несколько месяцев гнетущего безмолвия. Самолёт садится рядом с шикарным особняком в... Викторианском стиле? Эрик плохо знаком с культурой, но это строение явно выглядит чуждо по сравнению с остальной американской архитектурой. Ксавье видит немой вопрос на лице нового знакомого, чуть усмехается и поясняет: — Я англичанин. . Эрик кивает, принимая к сведению. Значит ли это, что Чарльз пьёт чай ровно в пять часов? Хотя, судя по его внешности, он предпочитает чтение или работу. Чарльз выглядел как чёртов аристократ среди своего окружения. Особенно прекрасным он казался на фоне злого волосатого Логана, который будто все это время прожил в лесу и ходил на четвереньках. Пьетро на его фоне казался безбожно тупым ребёнком, а про очкастого парня, который вёл тачку, нельзя было сделать никаких выводов, потому что он молчал. Ладно, выглядел он прилично, примерно на том же уровне, что и сам Чарльз. Особняк выглядит довольно скверно: он весь увит плющом, ограда грязная, табличка валяется в нестриженном газоне где-то у самых ворот. Внутри светло, чисто, но пахнет... Одиночеством? Этот запах Эрик изучил за свою жизнь так глубоко, что чуял его с подозрительной лёгкостью. Логан тут явно не жил, зато здесь обитали Хэнк — парень в очках представился — и, судя по отпечаткам кед на потолке, Пьетро. Трудно было сказать что-то о Чарльзе, потому что он быстро попрощался и поднялся наверх, в свой кабинет, чтобы поработать. — Ты успеешь его поблагодарить, — говорит Пьетро с улыбкой и нечитаемым взглядом провожает Логана, стоящего у выхода, — Эй, даже газон постричь не поможешь?Джеймс скосил на него глаза и пожал плечами. Вряд ли он был похож на газонокосилку, но слова Пьетро вдруг прозвучали для него настолько убедительно, что тот показательно достал один коготок, оставил сумку у порога и пошёл в сад.— Логан режет просто с ювелирной точностью, — пояснил парень и хохотнул, — мы можем остаться здесь на какое-то время, пока ты снова не захочешь пуститься в бега. Эрик читает между строк кричащее "я не хочу уходить отсюда". — Я пока не решил, что дальше. Побудем здесь некоторое время, — сохраняя спокойствие в голосе, говорит Леншерр и растрёпывает серебристо-седые волосы сына, — мы не доставим проблем Чарльзу? Пьетро отмахнулся и откровенно заржал: — Сюда ФБР даже под дулом пистолета на сунутся. В прошлый раз мы с Логаном смачно натянули им трусы на голову, а это был целый ударный отряд. Проф тогда встрял за нас, мне пришлось на какое-то время зависнуть тут и отрабатывать должок. Здесь классно, только иногда довольно скучно. — Пьетро будто хотел сказать что-то ещё, но сомневался в нужности этих слов. Эрик не намеревался вытрясать из подростка все, поспешил занять комнату, которая была помечена бумажкой с надписью "возможно, Эрик". Все медленно восстанавливали шикарное поместье Ксавье, так что мужчина решил, что непременно должен поблагодарить своего освободителя. Он бросил беглый взгляд на гнутую ограду, покрытую ржавчиной, и вышел в сад. Наблюдать за тем, как Логан с тупым, сосредоточенным до нельзя выражением лица стрижёт газон металлическими когтями было довольно весело. Впрочем, ему самому не помешало бы заняться делом.Эрик приблизился к ограде, чтобы получше рассмотреть, вздохнул поглубже и начал своё дело. Сначала с прутьев с шелестящим звуком осыпалась ржавчина, потом гнутые витые узоры вернули свой первоначальный вид, калитка встала назад, табличка с надписью "Школа профессора Ксавье" вернулась на то место, где ей стоило бы быть. В одно короткое мгновение территория особняка приняла более-менее ухоженный вид, хотя снаружи всё ещё было видно нестриженный газон и увитые плющом стены здания.Эрик поспешил в дом, чтобы разыскать Пьетро, но так и не смог его найти. Оказалось, подросток корячился снаружи, сдирая лозы плюща и моя окна. Мучил соответствующий вопрос: как он ещё не рухнул? Леншерр был бы рад сам у него узнать, но на пороге особняка показался Чарльз, весьма озадаченный происходящим. Он выглядел уже не так представительно: поношенная гавайская рубашка, застёгнутая только на половину, тёмные очки, клешеные домашние джинсы. — Оу, Эрик, — изогнул свои брови Чарльз, переводя взгляд то на него, то на блестящую ограду, — право, не стоило. И, — он вздохнул довольно уныло, а потом заметил висящего на стене парня, — Пьетро, ты свалишься! Немедленно слезь оттуда, я прошу тебя, — сварливо, как чья-то тётя, пробормотал мужчина и поджал губы, становясь намного суровее, чем, казалось, мог, — если он твой сын, то, ради всего святого, займись его воспитанием. Пьетро неуправляем, я скоро с ума сойду от его гиперактивности... Эрик застыл, думая, что Пьетро просто не мог проболтаться. Сын был единственным возможным рычагом давления на Магнето, и именно этот рычаг давления был в зоне досягаемости несметного количества врагов мутанта. Леншерр нахмурился и подумал, что им стоит немедленно уйти из этого места, скрыть все следы, чтобы обезопасить подростка. Уйти без свидетелей и прощания. — Оу, — повторился Чарльз несколько пристыженно, — не делай такое лицо, будто собрался убить здесь всех. У меня учёная степень, друг мой, при том не одна, — неглубокая морщинка залегла на лбу Ксавье, — мне не составляет сложности сложить два и два и понять, в каких отношениях вы с Пьетро находитесь. Если это облегчит тебе жизнь, — он совершенно без шуток положил руку на сердце, — то я готов поклясться, что унесу тайну вашего родства в могилу. Эрик хмыкнул и немного заторможенно кивнул. Может, ему стоило бы хоть как-то повлиять на своего отпрыска? Пьетро, конечно, уже достиг того возраста, когда каркас личности полностью сформирован, и добавляются лишь вполне незначительные детали. Мужчина делал упор на то, что он смог бы изменить при желании форму каркаса или что-то ещё, это бы не составило труда. Просто ювелирная, настолько тонкая работа требует соответствующего времени. Леншерр хмыкнул. — Ну, если я правильно понимаю, его мутация, вряд ли, даст ему рухнуть с такой высоты, — Чарльз довольно навострил уши, сунув руки в карманы джинс, — он управляет не временем, а гравитацией своего тела.Чарльз вскинул брови и оценивающим взглядом пробежался по блестящей куртке подростка, который продолжал состригать лозу.— Нет, друг мой, рухнуть он может запросто, просто при этом едва ли ударится. Замедлит время и приземлится, будто так и нужно. Ты вообще уверен, что именно гравитация? — Да, проф, — брякнул неожиданно рухнувший рядом на траву подросток, — это типа... Как в теории струн? Чарльз воззрился на него с довольным удивлением. В его синих глазах мелькнула надежда, будто его старания не прошли даром. Но весь вид Пьетро мягко намекал, что едва ли что-то изменилось настолько глубинно. — Да это давно было. Спёр книжку из кабинета физики, скучно было, ну я её и прочёл, наверное, минут за сорок. — парень усмехнулся и раскинул в сторону руки. — Это помогло мне лучше освоиться со своей силой, но... — он выдержал драматическую паузу, — продолжение только по подписке. Эрик закатил глаза. Это всегда так кончалось, подросток просто набивал себе цену, а потом трещал не меньше часа, гордый собой. Чарльз, видимо, тоже догадался об этом и терпеливо молчал, ожидая, когда Пьетро взорвётся от нетерпения. Но парень продолжал молчать, вскинув сизые брови. Потом ему надоело ждать, и он исчез из поля зрения. Чарльз устало потёр висок, прищурился, нервно и взволнованно отмечая всякие мелочи. — Он молчит и не осознаёт, почему, — тихо и вкрадчиво формулирует Ксавье, — это, должно быть, не кажется ему таким важным, но... Эрик отмахивается. Он не готов отпустить сына прямо сейчас, едва познакомившись с ним. — Я знаю его меньше года, но он слишком ветреный для того, чтобы с кем-то связать свою жизнь. "Отец года," — ворчливо подумал Чарльз, чувствуя ответственность не только за пустоголового Питера, но и его уже почти великовозрастного родителя. Чарльз знал не так много: Эрику за тридцать пять, у него есть взбалмошный сын и острое желание отстаивать права мутантов. Нет, конечно, можно было попросить Мойру достать информацию, но Ксавье чувствовал себя приличным и честным человеком. Если Эрик захочет, он непременно поделится историей своей жизни. Эрик знал о Чарльзе очень мало: его имя, дом и лицо. Можно было только строить догадки, делать предположения, что во время той колоссальной ссоры Пьетро был здесь, ощущая хоть какое-то подобие безопасности. — Его недавно исключили из школы за прогулы, — как-то грустно сообщил Чарльз, — и за тот разгром, что он устроил в последний день, он едва не загремел в участок. Эрик слышит об этом впервые и чувствует себя виноватым за то, что не был рядом. Его сын должен получить хоть какой-то намек на образование, а вместо этого бесчинствует, не имеющий никакого влияния со стороны взрослых или сверстников. Чарльз относится к нему непозволительно снисходительно, будто воспитатель в детском саду: жалеет, лелеет, холит, таскает новые игрушки, выполняет любые прихоти. Недовольство Пьетро похоже на младенческий плач — так же мучительно давит на мозг, пилит-пилит-пилит, заставляет сдаться почти сразу, потому что сердце предательски щемит от жалости. И ведь парень пользуется этим на всю катушку: крутит папашей в зоне дозволенного так, как вздумается, только и слышно, как подросток раз за разом повторяет “старик опять ведётся”. Эрик не ведётся, просто пришёл слишком поздно и даёт какую-никакую фору, чтобы нагнать беспечно упущенные годы в жизни собственного ребёнка. Леншерр думает, что он мог бы повлиять на Пьетро грозным тоном ещё полгода назад: стоит только повысить голос, довести до дребезжания кастрюли и связку отмычек в чужом кармане, как подросток стыдливо поджимает хвост, трусливо прячется, бывает, часами, а то и сутками. Ртуть смотрит в стену, и мужчина знает, что он не двигается с места, только иногда моргает. Эрик не понимает, как можно впасть в такой транс, так резко менять предпочтения и желания. В таком возрасте он куда более чётко формулировал свои мысли, осознавал возможности. А Пьетро другой. — С детьми так трудно, — ворчит Эрик и прячется куда-то под раскидистое дерево, в тень, уставший торчать на солнцепёке. Чарльз пристраивается рядом, на расстоянии вытянутой руки, откидывается спиной на шершавый ствол и прикрывает глаза. — Ну, Пьетро не самый трудный экземпляр, — признался Ксавье и пожал плечами полуравнодушно, — когда у тебя в доме почти полсотни детей-мутантов, и они не просто неуправляемы, они не контролируют свои способности совершенно никоим образом, тут уже намного легче ощутить себя поехавшим. Чарльз тихо смеётся, и от его улыбки по-хорошему перехватывает дыхание, будто от долгого волнения. Эрик чувствует в своей груди необъяснимое копошение и списывает все на усталость. — Раньше здесь была школа для мутантов. Моя школа. Но появились трудности, которые я не смог преодолеть вот так сразу. Почти десять лет школа пустовала, пока я не смог совладать с собой. Отчасти, — Эрик краем глаза отметил, как дернулось усыпанное мелкими веснушками чарльзово адамово яблоко, — Пьетро стал для меня спусковым крючком. В сумме он провел со мной несколько месяцев, но это сыграло важную роль для меня и моего самоопределения. Эрик вскинул брови. — Я думал, в нашем возрасте вопрос самоидентификации — пустой звук, — вздохнул Леншерр и сощурился, глядя в гладь голубого неба, украшенного пушистым белыми облаками. Чарльз взглянул на собеседника украдкой и вытянул ноги, глядя, как солнечные блики пляшут по ботинкам. — Экзистенциальный кризис иногда меняет приоритеты, я думаю, — пояснил свои мысли мужчина, — я рассорился с сестрой, и это стало одним из сложнейших периодов в моей жизни. Думал, что никогда не смирюсь, не отпущу. Спустя почти десять лет стало легче, но я не смог забыть. Мы даже не родные. Эрик никогда в жизни не думал до этого момента, что человек может вот так привязаться к другой особи, не имея особых на то причин. Потом вспомнил, как ещё полгода назад пытался прогнать собственного сына, пока Пьетро не сцепился с ним всеми нервами и не втёрся под кожу, не смешался с кровью и воздухом. Пока не стал нужным до такой степени, что волнение начинало душить с каждой секундой, когда не удавалось видеть довольное растворяющееся в дымке скорости лицо. Одновременно с этим Эрик не понимал, с чего вдруг Чарльзу захотелось пооткровенничать с малознакомым человеком. Хотя, наверное, это было связано с влиянием Пьетро: тот мог не только без умолку болтать, но и довольно развесить уши, внимать, проникаться чужими горестями и радостями. Он был более чувствительным, чем его отец. Эрик в силу обстоятельств зачерствел, спрятал сердце в железных доспехах и забылся, стараясь не окунуться раз за разом в воспоминания пропитанные болью, местью, смертью и страхом. — Пьетро не хватает твёрдой руки, — уводит разговор в другое русло Чарльз. “Ты не похож на того, кто стал бы строго воспитывать детей,” — думает Эрик и сводит брови на переносице, но вместо этого говорит: — Отчасти. Но парня шестнадцати лет уже не переделаешь, — качает головой Леншерр, наблюдая за скачущим вслед за Логаном сыном. — Просто это довольно сложно, а ты не хочешь пытаться. Тебе чуждо родительское чувство: ты не хвалишь его и не улыбаешься… Эрик перебивает его агрессивно, взрываясь негодованием: — Ты обо мне ничего не знаешь. Чарльз замолкает, потому что он согласен с этим. — Той информации, которой я обладаю, достаточно, чтобы сделать какие-то выводы. Но это не моё дело, — он поднимается, — спасибо за ограду, — и уходит, не оглядываясь. Вслед за ним ветер трепещет коротко стриженный Логаном газон. Фигура Ксавье не выглядит хрупкой на фоне такого огромного здания, но она непозволительно маленькая и чуждая этому месту. Чарльз не похож на английского дворянина, которым, скорее всего, является. Эрик знает, что спрашивать такие вещи, во всяком случае, ужасно неприлично. Тем не менее, он чувствует кипящий в крови гнев, глядя на прямую спину, скрипит зубами и обессиленно сжимает кулаки. Пьетро в один миг оказывается рядом, приземляется на место Чарльза и улыбается, приглаживая стоящие дыбом волосы. — Эй, старик, — подросток слегка пихает его в плечо и любопытно вскидывает сизые брови, — чего раскис? Или в Пентагоне чай просроченный утром подали? Пьетро это все кажется нелепой шуткой. Он, может, и слышал что-то, но предпочитает, так сказать, “из первых уст”. Парень крутит головой, на миг исчезает, а возвращается с трёхцветным рожком в руках и бутылкой колы. Спросишь — Эрик все равно откажется, так что хватает одного взгляда, чтобы понять: помолчи хоть секунду. Пьетро послушно закрывает рот, отворачивает голову и долго смотрит на гладь большого искусственного озера. Оно красивое, голубое, очень похоже на глаза Чарльза. И тоже глубокое. Пьетро смотрит на уточек, вздыхает. — А я по воде бегать умею, — вздыхает подросток и щурится довольно, надеясь получить хоть немного похвалы. — Полезное умение, — холодно говорит Эрик, просто иначе не получается. Он хочет улыбнуться — выходит оскал; хочет похвалить — получается оскорбление или монотонная тирада. Пьетро разочарованно оглядывается на него, поджимает губы, укладывает подбородок на подтянутый у груди колени. Он смотрит — молча спрашивает: почему ты такой? Эрик со свистом вздыхает, хмурится, снова скрипит зубами. Его рука для Пьетро слишком уж твёрдая, жесткая, бесчувственная. Эрик для собственного сына — огромный кирпич, притом внутри полый, пустой, как строительный блок. — Это интересная способность, — пытается исправиться Леншерр, похлопывает сына по плечу (так же нормальные люди делают?), — ты проверил? — Ага, — кивает Пьетро, на его губах расцветает улыбка, робкая, осторожная, и Эрик запечатывает её в своей памяти как самое большое сокровище, — я дал дёру: брызги во все стороны летят, вода кругами под ногами расходится — чума дело! Я чуть не помер от собственной крутости! — подросток хохочет, не может усидеть на месте и все время срывается, исчезая в ртутном тумане, растворяясь, сливаясь с бешеной скоростью, становясь частью ветра. Пьетро думает, что отца лучше не мог желать. Да, это не канадский лесоруб или бизнесмен – это чёртов Магнето, который роняет стадионы, взрывает ракеты, угоняет самолёты и много чего ещё делает, чего ни один “нормальный” отец бы, наверное, не совершил и даже не замыслил. Пьетро бы принял его, будь он даже просто заправщиком где-то в той далёкой Польше, потому что у Эрика склад мыслей совсем другой, ровный и необыкновенно рациональный. Но при этом яростный, сложенный вокруг агрессии и боли, вращающийся вокруг одной только мести, как огромный ураган, который сносит домов крыши. — Я, если что, взрослый, ты не обязан… — Я знаю, Пьетро, — устало говорит Эрик, он потирает лоб, а сын зеркалит его жест совершенно неосознанно, точь-в-точь, — не хотел бы с тобой возиться — тебя бы тут не было. Парень кивнул, раскинул руки и прикрыл глаза, не желающий подставляться под палящие лучи солнца, пробивающиеся сквозь толщу листьев старого большого дуба. Он жадно впитывал каждую секунду проведённого с отцом времени и откровенно наслаждался тем, что Эрик до сих пор не погнал его взашей. А ведь мог бы сделать это, совершенно не заботясь о детских хрупких чувствах. Пьетро уже исполнилось шестнадцать, и его и без того поганый характер начал переживать новую стадию — переходный возраст. Гормональная перестройка сделала нрав парня ещё более невыносимым, чем обычно, и Эрик откровенно не понимал, почему Чарльз его ещё ко всем чертям не послал. — И как ты сюда попал? — пытаясь продолжить беседу, поинтересовался мужчина и вздохнул. — Да долгая история, — отмахнулся Пьетро, — а, понял, у нас, видать, времени три ведра. Подросток задумчиво смял в руках лист дуба и прищурился, вспоминая. Его рассказ, сопровождаемый выражениями из разряда “ну типа” и “прикольно”, “чумовая хрень” и многих прочих, казался Эрику каким-то дешёвым фильмом. — Я вообще просто заблудился, спёр какую-то хрень прямо у Джин из рук, она мне по макушке и настучала. Заслужил, наверное, — он с усмешкой на губах чешет затылок. — Клептоман, — устало вздыхает Эрик и морщит лоб, — у тебя вся жизнь это сплошное “я украл, а теперь расхлёбываю последствия”. Пьетро отмахивается. Это если поймают, чего обычно не происходит. Ну, то есть, Джин вообще была первой. А Эрик просто может оттаскать сына за все те железки, висящие на его одежде и периодически голове. Правда, такой возможностью Магнето пользовался всего лишь один раз в жизни, когда подросток решил, что ему нужна хренова чужая машина. А такую махину в карман не положишь. — Сказал человек, попавший в Пентагон на пожизненное. За что, кстати? Они так и не предъявили обвинения, — нахмурился Пьетро. Его этот вопрос интересовал, видимо, не с юридической или правовой точки зрения. Парень знал: его отец иногда бывает жесток, но не столь же чрезмерно, как эти утрируют на телевидении. — Ну, люди считают, что я убил Кеннеди. Повисла неловкая напряжённая тишина, нарушаемая прерывистым дыханием Пьетро, который пытался переварить услышанное. Кажется, данная информация столь глубоко шокировала его, что он родную речь позабыл. Впрочем, Эрику в данный момент скрывать было нечего. — Но ты его не убивал, — медленно, почти по слогам, протянул Пьетро и повернул голову в сторону отца, глядя огромными наивным глазами. “Он же ещё совсем ребёнок,” — думает Леншерр и напряжённо расправляет плечи. В голове бьётся другая мысль — ему опасно быть рядом. Его могут убить или покалечить, ему могут навредить. От подобных рассуждений Эрик напрягается весь, вытягивается, как струна, будто вот-вот лопнет со звоном. Пьетро в своих словах свято уверен. Он знает, что его отец — больной человек с комплексом мести, но он едва ли убьёт того, кто не заслуживает смерти. Подросток продолжает смотреть, почти не моргая, позволяет себе вцепиться в рукав Эрика и напряжённо ссутулиться, глядя из-под полуопущенных сизых ресниц до невозможности тёмными глазами. — Он был один из нас. Я лишь пытался его спасти, — вздыхает мужчина, отводя взгляд. На Пьетро невозможно смотреть неотрывно. Вот он, вроде, дурак дураком, а на дне плещется так что-то, что аж душит осуждением. “Ты его опорочишь,” — говорит сам себе Эрик мысленно и поджимает губы. Его лицо принимает неестественно резкое выражение. Сын продолжает томительно глядеть и молчать, будто язык проглотил. С непривычки это жутко нервирует: обычно Пьетро трындит часами, захлебывается, срывает голос к концу дня. Сейчас тишина с силой бьёт по ушам и психике, звенит в голове, как огромный чугунный колокол. Эрик чувствует себя так, будто надел на собственную голову большую алюминиевую кастрюлю и стучит по ней половником, пытаясь вызвать контузию, пытаясь довести до предела свой мозг. Пьетро встаёт и уходит молча. Мужчина провожает его глазами, смотрит на блестящую куртку, на ровную спину и серебро волос, разметавшихся на лёгком ветру. Он совсем не похож на своего отца, и Эрика страшно грызёт это чувство — чувство ненужности и странной беспомощности. Они люди разных поколений, почти что эпох, и сколько бы Леншерр не упирался, он не понимает сына и не может на него повлиять. Это сейчас не воюют, а стоит вспомнить концлагерь — праведно трясутся поджилки. У Эрика сердце закостенело, давно спряталось под толстой коркой, но воспоминания вспарывают старые раны поверх покрывшихся плёнкой свежей кожи шрамов. Кровь плещется в грудине, и мужчина думает, что она скоро польётся через рот или уши. Это беззвучно лопаются сосуды: Эрик сына ни отпустить не может, ни удержать. Они не видятся три часа, которые мужчина проводит в скупом одиночестве и компании парочки французских книг. Хэнк не с особым энтузиазмом проводил его в библиотеку, заметив слоняющимся без дела. Это было неплохим решением: за тот небольшой промежуток времени Эрик наверстал всё то, что упустил за последние пару лет, проведённые в бегах. Конечно, едва ли Леншерр был так же образован, как, наверное, Чарльз. В нем не прослеживалось этой тонкой нити аристократичности: Эрик всё равно выглядел как простой мужик, работающий всю жизнь на каком-нибудь сталелитейном заводе. У него грубые руки, пусть пальцы тонкие и длинные, острые черты лица, прическа такая, какая просто не будет в драке мешаться; колючая щетина и взгляд такой, что дети в ужасе разбегались бы, если бы вообще видели Магнето. Чарльз приходит в библиотеку с увесистым синим фолиантом тогда, когда Эрик заканчивает перечитывать “Гамлета” и приступает к “Королю лир”. В юности ему всегда нравилось. Но, ощущая чужое присутствие, мужчина больше не может сосредоточиться на чтении: паранойя то, или что ещё — ему абсолютно наплевать. Чарльз не то, чтобы прямо пялился на него в открытую, но мелких скользящих по силуэту взглядов вдруг столько, что Эрик чувствует себя, как кот в мешке. Его лёгкие сдавливает от какого-то непонятного чувства. Ксавье не источает никакой опасности, но рядом с ним одно сплошное не в порядке неоновой вывеской мигает где-то в мозгу, как будто там чёртов Лас-Вегас. Это, на самом деле, ни капельки не смешно. — Всё в порядке? — Чарльз какой-то совершенно невозможный, кажется, от его присутствия сейчас сведёт зубы и все лицевые нервы защемит. Эрик все ещё сидит, вперив тяжёлый взгляд в книгу, будто надеясь поджечь загнувшийся край странички. Мужчина расправляет неровность, приглаживает, проводит пальцами по ровно пропечатанным строчкам, будто надеясь, что это сможет его спасти. — Всё абсолютно нормально, — почти выплевывает Эрик сквозь плотно сжатые зубы. Чарльз пожимает плечами, кладёт огромную книгу на стол. Видок у хозяина дома настолько вымученный, что его трудно назвать каким-то относительно успешным человеком. В данный момент Ксавье будто делает усилие над собой, чтобы только подойти, чтобы только попросту ногами передвигать, ни за что не удерживаясь. — Вы о чём-то говорили с Пьетро? Он выглядит подавленным. Я видел его таким всего лишь второй раз в жизни: первый был, когда тебя в Пентагон упекли. У него буквально глаза на мокром месте, — Чарльз потёр переносицу и сел на свободный стул, — что случилось? В конце концов, я тоже как-то привязался к этому мальчику и лишь хочу ему помочь. Эрик хмурится, его и без того тонкие губы вытягиваются в тонкую полоску сплошного недовольства и агрессии. Внутри скребётся что-то, похожее на огненный гнев, и кончики пальцев тотчас обжигает кипящей кровью. Он ощущает привкус ревности на языке и не может вспомнить, когда в последний раз его беспокоило что-то кроме собственной шкуры. — Я немного поведал ему о моем прошлом. Как видишь, он не впечатлился, — Эрик яростно пожал плечами, захлопнул книгу и вернул её на полку. Чарльз вскинул брови, думая, что же такого можно рассказать шестнадцатилетнему Пьетро, чтобы тот помчался прятать озадаченно-рассерженное выражение лица в подушке и утирать скупые слёзы рукавом. — Как бы то ни было, он любит тебя. Ужин через двадцать минут, и я не хочу видеть там две кислые мины: твою и его, — мягко намекнул Чарльз, поглаживая толстый корешок книги кончиками пальцев. — Хорошо, я не приду, — оскалился Леншерр устало. — Я имею в виду, что ты должен поговорить с собственным сыном. Недопонимание может привести к чему-то более глубинному, и тогда… — Чарльз начинает вещать своим будничным тоном учёного, и Эрик от этого бесится просто страшно. — И что тогда? Тебе-то откуда знать, Чарльз? Одна только теория не поможет тебе, ты не поймёшь, пока не переживешь все это на собственной шкуре, — гневно выплёвывая слова, перебивает советчика мужчина и расправляет спину, собираясь уйти. “Королева драмы, — думает Чарльз, — правильно, что Пьетро меня предупреждал”. Но вместо этого Ксавье так и не может ничего сказать. У них с Эриком однозначно разные понятия по поводу ментальной боли, и Чарльз не может читать чужие мысли, чтобы проникнуться, понять и не делать Эрику больно или неприятно. Это довольно сложно в их ситуации, при условии, что они знакомы всего лишь несколько часов. — У меня за спиной тоже предостаточно событий, — холодно и резко произносит Чарльз, и Эрика будто окатили ледяной водой. Леншерр вскидывает брови, его зрачки сужаются, а бесстрастное ранее выражение лица вдруг становится сожалеющим. Глубокая морщинка залегает на лбу Эрика, и Чарльз не может перестать думать о том, что тот очевидно хмурится очень много. Но у него нет характерных лучистых морщин от улыбок, и это невероятно пугает, потому что невозможно же вообще не улыбаться. А, если принять к сведению тот факт, что у него есть замечательный сын, пусть и немного несносный и чертовски быстрый, то за эти проведённые в его компании несколько месяцев можно было заработать несколько морщинок от частых улыбок. Что-то не так во всей этой истории. Эрик ушёл несколько секунд назад, упущенный из-за глубочайших размышлений Чарльза. Он ровно шагает, осанка, скорее даже боевая, почти военная выправка. Леншерр не уверен, которая дверь та самая, ориентируется на звук, запах и истёртость ковра. Комната Пьетро вроде просторная, но заваленная барахлом почти до потолка. Он тут уже обжил все, даже кое-где стены изрисовал для уюта. Он сидит на постели спиной к входу и пялится в одну точку, совершенно не замечая незваного гостя. — Не хочешь объясниться? — спрашивает Эрик настолько мягко, насколько может, и, научившийся замечать сына на высокой скорости, видит, как он вздрагивает, почти вскакивает, нервно приглаживая волосы. Пьетро исчезает в ярких ртутных вспышках, но продолжает находиться на одном месте. Это в какой-то степени страшно нервирует, но Леншерр скрипит зубами, готовый буквально ко всему. Он действительно должен обсудить произошедшее с собственным чадом, иначе тот так и продолжит то ли дуться, то ли бояться. — Я чувствую себя виноватым, за то что опоздал тогда, — сознается Пьетро, сцепляет руки и нарезает по комнате пару кругов на сверхзвуковой скорости, — сначала не смог спасти Алекса. Потом, вот, тебя. Вроде самый быстрый, но всегда опаздываю, сколько бы не пытался прибыть в срок. У Пьетро хмурое лицо и тяжесть вины на ещё хрупких юношеских плечах. Он взваливает на себя непосильный груз за чужую жизнь. — Это не так важно, — пытается успокоить его Эрик с мыслью о том, что обычно так отцы и делают, — я тоже опоздал. Лет на пятнадцать. Они никогда не говорили об этом напрямую и так серьёзно. Эрик чувствует, как все мышцы его тела напряжены от ожидаемого стресса. Но ничего такого не происходит. Пьетро выглядит так, будто его сознание далеко отсюда, но он смотрит на отца и проваливается в его прошлое — сплошные потёмки. — Я ничего о тебе не знаю, — как-то жалко выдавливает подросток и смотрит вопрошающе, на что получает лишь отрицательное мотание головой Эрика, — но я хочу знать! Почему ты такая королева драмы, черт тебя дери?! — он хочет кричать, и получается громко, но недостаточно, чтобы заставить Леншерра переменить свое решение. — Все, кто есть здесь, нахлебались дерьма, в свое время жрали полной ложкой, чтобы не утонуть, но твоё прошлое вдруг настолько коварно и ужасно, что ты не можешь рассказать мне даже в общих чертах? Ты ведёшь себя, как ребёнок. Эрик напряжённо смотрит на сына, скрипит зубами так сильно и громко, что чуть не крошится эмаль, и неосознанно прибивает Пьетро за куртку к кровати. Тот откровенно нервничает, обливается потом, но смотрит с вызовом, кусая губы и упрямо пытаясь встать. Тогда мужчина давит сильнее, до красных следов на запястьях от металлических заклёпок. Пьетро оставляет попытки выбраться, но взгляда не отводит, напрягает лицо и челюсть, чтобы не выпустить изо рта сдавленный вздох. Эрик знает, что больно: он почти ломает его, пусть и не очень хрупкие, косточки, способный порвать в любую секунду сеточку сосудов, трубки вен и связки, крепкие сухожилия. Эрик отпускает себя, когда Пьетро пищит, пытаясь отодрать руки, смотрит на него с прокушенной губой и боится вплоть до дрожи в коленях. Это финиш. Леншерр знает, что его пустоголовый сын даже смерти не испугался в свое время, но сейчас он боится настолько сильно, что все его мышцы дрожат от вселенского ужаса. — Я сразу сказал тебе держаться подальше, — сдавленно произносит Эрик вместо простого житейского “извини”, которое ещё может хоть что-то спасти. Пьетро сбрасывает куртку почти сразу, сползает с кровати, прижимается спиной к стене, но глаз не отводит, но не замедляет время, чтобы сбежать. Он глотает свой страх, давится, захлебывается, но вместо позорного отступления только приближается. На его запястьях цветёт несколько пятен круглой формы, оплетающих тонкую светлую кожу. Эрик почти пятится, когда собственный сын, едва только что не покалеченный, упирается лбом в его плечо. — Я хочу знать, почему ты причинял боль другим. Когда делишься, всегда легче. Ну, проф так говорит. — Пьетро рвано вздыхает, трясущимися руками обхватывает Эрика за пояс, но не отступает. — Расскажи. Мужчина качает головой. Пьетро позволяет себе отступить на этой ноте. Но между ними теперь что-то, возможно, более страшное, чем простое недопонимание. Эрик чувствует себя виноватым, притягивает тонкие запястья, синяки на которых уже медленно исчезают, а через минуты три и вовсе сходят на нет. — Расслабься, у меня же метаболизм просто бешеный. Заживает, как на собаке, — Пьетро отмахивается, — бывало намного хуже. Сейчас я хоть понимаю, за что получил, — он тихо хмыкает, — вроде научился молчать, а язык за зубами все равно никак удержать не получается. Эрик похлопывает его по плечу, но знает, что это совсем не то, чего хочется подростку. Тяжёлый вздох вырывается из его груди, и Пьетро оказывается стиснут в объятьях не то, чтобы крепко, но достаточно сильно, чтобы на какое-то время парень завис в недоумении. Они молчат, Эрик щурится, его сын просто жмурится от странного удовлетворения. Обычно, перетерпев насилие, люди уходят. Пьетро, наоборот, только больше привязывается, потому что он остро осознает: он способен причинить Эрику боль. Никто не может причинить Магнето боль, не теперь, когда он никого всерьёз не воспринимает. Но Пьетро пробрался куда-то глубоко под кожу, въелся в кровь и слился с дыханием. — Ты хреновый, отец, — хохочет слабо подросток, — именно то, о чем я мечтал. Эрик смешно скалится, взъерошивает пепельные волосы и роняет первую в жизни усмешку куда-то через плечо сына, даже не осознавая, что оно появилось. — Я хочу остаться здесь, но мы все равно уедем, так? — отлипает от него Пьетро, замирает, глупо пялится полсекунды на странное выражение отцовского лица и пожимает плечами. — Я ведь смогу сюда иногда заглядывать? Мы оба? Леншерр вскидывает брови. — С каких пор тебя заботит моё разрешение? — Просто Чарльз сказал, что с тобой надо идти на компромисс. Ну, он, может, тот ещё торчок, но чувак мудрый, так что я иногда прислушиваюсь. Видишь? Помогает, — подросток склоняет к плечу голову, становясь похожим на маленького совёнка с блестящими сизыми перьями и огромными глазами, — ну так что? Эрик кивает как-то безучастно. Пьетро может смыться куда угодно в любой момент времени: будь то завтрак на парковке или погоня за их машиной кучки копов. У него нет границ — сплошная вседозволенность. Но отцовский комплекс больно скручивает всё внутри, потому что Эрик причинил ему боль, не имея на то никакого права. Пьетро предлагает пропустить ужин и заняться какой-нибудь ерундой: они играют в геймбой и в шахматы, обсуждают какие-то стихи и притеснения мутантов, и Эрик раскрывает для себя страшную тайну: у его сына неожиданно сложная и тонкая душевная организация для шестнадцатилетнего пацана, который слушает Pink Floyd и жрёт все, что плохо лежит в магазине и что можно без лишних проблем стащить. Чарльз заглядывает к ним после десяти. Отыгрывает партию в шахматы — Эрик находит в нём достойного противника — в ничью, что жутко его огорчает, предлагает немного чая с молоком, но никто не принимает его предложения. Эрик хлещет крепкий кофе, Пьетро глушит колу и иногда, дико морщась, отхлёбывает из большой отцовской кружки, пока Эрик не видит. Чарльза это искренне веселит, но он находит кофе Леншерра относительно вкусным. Просто кроме него в поместье кофе пьёт только Хэнк, притом на вкус это такая дрянь, как будто жуешь просто зёрна с цикорием вперемешку. Ну, а Логан употребляет исключительно скотч и периодически то, что попадётся под руку, так что ценителей чего-то более высокого, чем мерзкая вода из-под крана, тут сложно найти. Эрик пока что первый, а в кого вырастет Пьетро — ещё совсем не ясно. Они засиживаются допоздна, и Эрику приходится проводить Чарльза до комнаты, потому что тот вдруг чувствует себя подозрительно дерьмово и с трудом передвигает ногами, ссылаясь на мигрень. Леншерр тактичен настолько, что внутренний англичанин Чарльза готов умереть от зависти: Эрик не спрашивает о беспорядке и резкой бледности. Чарльз с трудом поддерживает связную речь, несмотря на то, что чужие голоса в голове начинают душить его спокойствие. У двери их уже ждёт Хэнк, взвинченный, нервный и страшно уставший. Чарльз раз пять извиняется за испорченный вечер, говоря, что он непременно искупит свою вину позже. В этот момент он выглядит таким беззащитным, что Эрик, убеждая себя, что нужно проследить за безопасностью своего спасителя, откладывает тихий отъезд с рассветом на пару недель. Ещё не время. В таком ритме проходит несколько дней, прежде чем поместье не заполняет толпа разношёрстных детей от восьми до семнадцати так примерно лет. — Эрик, это всего лишь школа-пансионат. Было бы здорово, если бы ты помог мне кое с чем: педагогов не хватает. Я веду по меньшей мере пять предметов, и было бы здорово, если бы ты тоже занялся чем-то, — мягко просит Чарльз, будто зная, что указать Эрику на должок не придётся. — Я потенциально опасен для детей, тебе не кажется? Не просто так людей сажают в тюрьму, — усмехается Эрик, вылавливая в толпе сизую макушку сына. Чарльз тихо смеётся: — Друг мой, они тебя совсем не знают. “Ты тоже, Чарльз, едва со мной знаком,” — думает Леншерр, но эта мысль остаётся не озвученной. Ксавье даёт ему ознакомиться со списком предметов, и из них Эрик берет на себя немецкий, французский и делит уроки Чарльза по литературе пополам, стараясь немного облегчить его график. У него и без этого дел невпроворот. В то утро Эрик совсем не думает о том, что он через неделю собирается уехать. Пьетро тоже ходит на уроки. Ну, не на все: он прогуливает историю у Логана и химию у Хэнка, профессорские занятия посещает исправно, а на отцовских даже пытается вникнуть. Конечно, французский подростку явно не по зубам, зато немецкий у него тяжёлый и звучный, почти без акцента. А вот физика — отдельная история. Учитывая, что Пьетро в любом случае ознакомлен с частью кинематики довольно глубоко и на практике: его способность требует точных расчётов, приходится иногда даже о погрешностях думать. По литературе и французскому у Пьетро полный провал: он ничего не читает, может прослушать половину лекции и списать весь тест. Чарльз и Эрик ловят его на горячем, так что утром следующего дня его ждёт два строгих взгляда, натянутый отцовский силуэт и просьба профессора повлиять на своего сына, адресованная Леншерру. Пьетро не помнит, когда успел переехать в его комнату, захламить свой угол, притащить кровать и начать качать права. Кажется, это было частью сделки: “отлично” по литературе, и тогда делай, что хочешь. Ну, подросток и сделал: после долгой подготовки — он читал безостановочно целый день, прошерстил половину книг школьной библиотеки и даже лично попросил у Чарльза десяток учебников с критической литературой — он сдал этот тест с результатом сто из ста возможных баллов, замучил отца до мигрени и даже получил похвалу от Джин. Джин, кстати, страшно нервировала Эрика. Он всегда относился с недоверием к телепатам, но сила Грей была абсолютно неконтролируема и попросту необъятна, что постепенно вызывало в нём паранойю за собственного ребёнка и, возможно, Чарльза, который был ко всем излишне добр. — Да ладно, старик, — пробурчал как-то раз Пьетро на очередное заявление об опасности Джин, — если она попытается залезть ко мне в голову, её хватит приступ эпилепсии. Я устойчив ко всем известным видам телепатии, мы проверяли. Эрик недовольно воззрился на него, отложив какую-то потрепанную книгу на французском. — Когда это ты успел проверить это? Пьетро сьёжился, скосив на отца глаза, открыл рот и замолк. Казалось, что в этом нет ничего такого плохого или опасного, просто этот факт касался какой-то тайны, которую запрещено было разглашать. — Да я ж шебутной, сам знаешь, — подросток нервно улыбнулся и стиснул в руках неоткрытую пачку чипсов так сильно, что она с характерным хлопком лопнула, усыпая ковёр крошкой с запахом сыра, — ты, вон, лучше с профом в шахматы погоняй. Он сегодня кислый какой-то, а твоя компания явно его развеселит. Эрик напрягся, вытянулся по струнке и глянул из-под сведённых на переносице бровей, сообщая одними только блестящими стальными глазами: не заговаривай мне, нахрен, зубы. Пьетро пожал плечами, неосознанно отводя взгляд. Об этом рано было рассказывать, по крайней мере, очень резкому Эрику. Его излишняя вспыльчивость могла привести к любому исходу, при том, вряд ли, благоприятному. Пьетро усмехнулся так, что чуть не свело скулы и пожал плечами ещё раз. — У меня сейчас тест по химии, и Хэнк меня просто сожрёт, если я снова его завалю. — Пьетро махнул рукой. — Бывай! — и исчез в серебристой дымке со свистом, не оставляя отцу никаких шансов узнать все из первых рук и немедленно. Эрик смирился с относительным поражением: подросток слинял, даже не пытаясь отвертеться. Впрочем, сейчас его больше забеспокоило кое-что другое. Пьетро обмолвился, что Чарльз беспричинно раскис, заперся в своём кабинете и даже Хэнка с Алексом не пускает. Джин явно опередила своего преподавателя, осаждая импровизированную крепость директора. Она сидела перед дверью молча, будто зная, что Чарльз видит и чувствует её настолько отчётливо, что это давит на него. Грей смотрит на Эрика с недовольством, сидит на притащенном стуле, горбится и фыркает. Она помладше Пьетро, но не менее проблемная: вредная, временами заносчивая, вспыльчивая и совершенно нелюдимая даже в стенах школы. Эрик её откровенно не понимает, но предпочитает об этом не разглашаться. — И давно он там? — Леншерр кивает на дверь. Запертую на всевозможные замки. — Такое случается, — Джин пожимает хрупкими плечами и перебрасывает рыжую косу за спину, — в среднем, раза четыре в год. Но в этот раз обострение сильное какое-то, даже тут чувствую его отвратительное самочувствие, — девушка переходит на шёпот, и Эрику приходится чуть наклониться, чтобы слышать её более отчётливо. Мужчина вскидывает брови и переводит взгляд на дверь. — Обострение чего? Джин поджимает губы. — Он сам себя изводит. Простите, мистер Леншерр, — она заламывает брови, сцепляет руки в замок и морщит лоб почти до боли, — но это секрет. Профессор расскажет вам, если посчитает нужным. Эрик почти взбешен, но он понимает ценность чужой тайны. Он смотрит на напряжённое лицо ученицы, и в тот же момент Джин резко дёргается, щурится и громко выдыхает через нос — совершенно не женственно. В её голове раздаётся громкое “Расскажи ему”, которое однозначно принадлежит профессору. — Я должна… — девушка сглатывает, — прикоснуться к вашему разуму. Эта информация не должна достигнуть лишних ушей, а здесь их полным-полно. Я понимаю, что моё вмешательство в ваше сознание может повлечь за собой какие-то проблемы, но цена этой тайны слишком высока, — Грей нервно прикусывает губу, и Эрик впервые видит её такой взвинченной. Он понимает, что это Чарльз даёт ей зелёный свет черт знает как, но все ещё не может отпустить ту шальную мысль, что ему необходимо знать все тайны окружающих, чтобы защитить себя и совсем ещё птенца-сына. — Я уже однажды пережил столкновение с телепатом, и это мне не понравилось, — довольно жёстко произносит Леншерр и вслушивается в глухую тишину за дверью кабинета директора. — Скажу честно, вы тоже не мой идеал, но я вам не враг. Это ради профессора. Он считает, что вы должны знать. Эрик кивает, наклоняется и позволяет сидящей на притащенном из обеденной стуле Джин коснуться его виска. Всё внутри переворачивается, когда та передаёт ему свои воспоминания: плачущий, бледный измученный Чарльз в громоздком инвалидном кресле. — Джин, детка, я правда в полном порядке, — его голос дрожит, будто от холода. Джин ни единому слову не верит, смотрит своими детскими глазами, ей, вроде, ещё только десять, она час назад чуть не разнесла к чертям всё поместье. Вокруг ещё несколько детей постарше: Алекс, Дарвин, Ангел — имена транслируются в разум из чужой памяти и тут же отпечатываются почти навечно. — Хэнк? — Алекс адресует ему свой нервный взгляд, полный боли и желания кого-нибудь ударить. — Раньше с приступами боролась Рейвен. А до начала приёма сыворотки, когда профессор не глушил ни своих способностей ни зова родственной души, не притуплял связи, такого вообще не случалось. Потом Чарльз решил, что он хочет быть “полноценным”, они с Рейвен рассорились, и она ушла. Не сказала куда и на сколько, просто ушла, не проронив ни слова. Чарльз, сидящий позади, вымученно улыбнулся самыми краешками губ, отвёл красные заплаканные глаза от детей и требовательно попросил всех выйти. Он выставил за дверь и Алекса, и Хэнка, и всех остальных. А Джин осталась стоять перед ним, глядя своими детскими большими глазами. — Почему вы не хотите найти его? Своего соулмейта? Чарльз горько усмехается и позволяет девочке встать рядом с ним, но ничего не отвечает. Грей робко обнимает его, чувствуя чужое горе в собственной совсем ещё маленькой для такого голове. Эрик выныривает и пытается отдышаться. Голос в голове сообщает, что это ещё не все. Есть то, что показал профессор ей, Пьетро и ещё нескольким мутантам, — отрывки из детства. Мужчина кивает и снова пускает чужой поток картинок и звуков в свою голову. Поместье почти не изменилось с того времени, которое мелькает в сознании Магнето. Сначала мелькает знакомство с Рейвен: просторная кухня, синекожая девочка и маленький Чарльз в отражении зеркала в ванной. Страхи, кошмары, чужие голоса в голове и бесконечные истерики, которые помогают не сойти с ума. Это все мешается урывками в голове Эрика, и его, кажется, начинает тошнить от пестроты застарелых образов и того количества незнакомых чувств, которые вдруг вваливаются в его грудь и едва не раздавливают рёбра. — Я не чувствую своих ног, — севшим голосом сообщает очаровательный тринадцатилетний Чарльз. Рейвен держит его под руку, с лестницы гнусаво кричит мать, говоря, что ему, наверняка, достался какой-нибудь ублюдок. Три мучительных дня Чарльз не позволяет себе разговаривать, а в ночь перед четвёртым прячет голову под подушкой и даже не пытается спать. Если бы Эрик знал, он бы ни за что на свете не просил ему показать или рассказать. Его почти выворачивает, но он не просит Джин прекратить, погружается глубже в незнакомые образы, в яркие улочки болезненных воспоминаний. — Он убийца, Рейвен, — Чарльз кричит почти оглушительно, — он причинит тебе только боль! — Пошёл ты к черту, Чарльз! — гневно выкрикивает симпатичная блондинка. — Это тебя соулмейт лишил способности ходить, это тебе причиняют боль. Таких случаев по статистике всего около пятиста или тысячи, но один из них выпадает тебе, — Рейвен утирает кулаком злые слёзы, — это карма за то, что ты получил в остальном. И ты, запрещая мне уйти к моей родственной душе, лезешь не в свое дело! Я ухожу! А ты оставайся один. Тебе точно достался какой-нибудь убийца маленьких детей, который по ночам душит котят и не переводит бабушек через дорогу! Ты просто не сможешь с этим жить! Дверь за её спиной с громким хлопком закрывается. На Эрика будто обрушивается потолок. Какое право эта сучка имела? Нельзя говорить такие ужасные вещи людям, которые заботятся о тебе — это входит даже в моральный кодекс Магнето, который отправил на тот свет не меньше сотни человек. — Хэнк, а вдруг они правы? Я не хочу получить в подарок от судьбы маньяка или бандита. Пусть лучше у меня будут ноги, чем это жалкое чувство любви. Оно того не стоит. Весной следующего года Чарльз получает вторую докторскую степень. Он ходит, а в голове звучит обеспокоенное: — Это лишит вас телепатии. — Хэнк, мне плевать. Джин отстраняется, вздыхает и указывает на дверь одними глазами. Она подхватывает стул лёгким движением пальцев — телекинез в бытовухе страшно полезен, по словам Пьетро, — и удаляется, бросив в голове Эрика одно лишь только “помогите ему”. Леншерр гипнотизирует дверь, открывает все её замки меньше, чем за полминуты и входит бесшумно. Чарльзу плохо, он выглядит так, будто в дрова пьян: лохматый, небритый с опухшим лицом и огромными синяками под глазами. — Чёрт, я не подумал, что ты сможешь открыть замок, — вздыхает севшим голосом Ксавье, прячет лицо в ладонях, навалившись грудью на стол. — Если бы я посчитал нужным, — говорит Эрик тихо, — я бы снёс эту дверь, поломал её в щепки. — мужчина шумно вздыхает и садится на первый попавшийся свободный стул. — Я тебя понимаю, Чарльз. Что значит чувствовать себя “неполноценным”, другим, чужим, непонятым и отвергнутым. Я почти ничего не чувствую, и я знаю, что обречён быть один. С этим можно жить. Чарльз измученно улыбается ему, и выглядит в этот момент довольно убого, но у Эрика в голове лишь одно слово — “очаровательный”. Ксавье предлагает партию в шахматы, а в ответ получает строгое: — Ты должен позавтракать и побриться. Мужчина закатывает глаза, опираясь локтями на столешницу. Спинка инвалидной коляски опасно покачивается вместе с седоком. — Я не хочу показываться ученикам в таком виде, — жалуется он, — хочу только напиться и поспать. Надо отменить уроки. Чарльз прикладывает руки к виску, оповещая всех преподавателей в одно мгновение. — Ты бы мог просто заставить учеников видеть тебя таким, как и всегда. Ты же чёртов телепат, — изгибает бровь Леншерр. — А ты испортил замок в мой кабинет. — без затруднений парирует Чарльз, всё еще глядя устало и замучено, переводит тему почти сразу, и Эрик знает, что не имеет никакого права возвращаться к предыдущей теме. В голове много мыслей, самых разных: почему сестра Чарльза такая сучка, почему Чарльз считает себя неполноценным, почему никто ещё не решил нормально эту проблему. Леншерр знает, что говорить “всё будет хорошо” не имеет никакого смысла. Никто из них попросту не поверит в эту утопическую чушь. — Всё не будет так, как было раньше, — старается извернуться Эрик, не выстраивая трёхэтажные пируэты о том, что “метку” не выбирают, что это всё лишь случайное стечение обстоятельств, что Чарльзу не стоит так изводить себя по этому поводу — оно того попросту не стоит. Ксавье кивает, и его слабая улыбка в приглушённом свете, льющимся из-за зашторенных окон, кажется Эрику самым красивым явлением, что он видел за тридцать шесть лет своей довольно дерьмовой, наполненной кровью и болью жизни. Голос Чарльза иногда раздаётся шёпотом где-то у самого уха, но он молчит, лишь пронзительно смотрит, будто боясь лишний раз пошевелиться. Леншерр уходит за чаем. В коридоре через три комнаты Джин продолжает караулить их: — Профессор Логан просто выгнал меня с урока, он сегодня необычайно бешеный. Он, в принципе, почти всегда ведёт себя, как дикарь, но сегодня он чуть ли не на одну ступень эволюции унизил себя в моих глазах, — оправдывается девушка, закинув ногу на ногу, — а вы можете его скрутить в бараний рог? Пьетро так сегодня сказал, и Росомаха и его выставил.. Эрик думает, что скрутить Джеймса Хоулетта в пружинку для авторучки вообще не проблема. Но Пьетро потом будет злиться: разворотит его комнату — а это жутко бесит перфекциониста-Магнето —, наорёт, пока не сорвёт голос, погнёт дверную ручку, повторяя “джеймиджеймиджйми”, как чёртову молитву. У них там любовь, и когда Леншерр в первый раз загнул адамантиевые когти Логана в петли, всё кончилось вышеперечисленным, трёхчасовой истерикой и побегом в неизвестном направлении. Конечно, к вечеру следующего дня Пьетро захотел жрать, что было ожидаемо, и вернулся. За несчастные тридцать девять часов Логан чуть не поседел, а Чарльз едва не облысел. И только Эрик продолжал сохранять спокойствие, за что дети уже прозвали его железным дровосеком. Перспектива не слишком уж солидная, зато Пьетро потом три дня молчал и вообще ни с кем не разговаривал. Эрику вообще не по душе вся эта история с Логаном: он же животное! Вспоминая, как он чуть не прибил Скотта, мужчина неосознанно начинал метать железные часы по комнате до вмятин в недавно поклеенных обоях и на корпусе только-только восстановленных карманных часов. Честно говоря, в последнее время отношения с Пьетро становились все более напряженными: поговорить было не о чем, общих дел вдруг тоже не находилось. Эрик часами пропадал то на уроках, то у Чарльза в кабинете за очередной чашкой чая и партией в шахматы. Нетрудно было понять, что подросток просто ревновал. Пьетро чувствовал себя необыкновенно угнетённым, потому что контакт с отцом сократился на достаточно весомое значение. Если раньше Магнето уделял своему сыну минимум полдня, несмотря на бессловесные перепалки и глухое молчание, повисающее между ними. И парень был доволен таким положением вещей: он привык, понял, что любит нерадивого родителя, хотя все ещё боялся себе в этом признаться. Эрик, осознавая, что между ними возникает пропасть, медленно разрастается бездонное ущелье, шёл на компромиссы: попытался ознакомиться с комиксами и современной культурой, узнал, кто такие Pink Floyd, и даже с удовольствием прослушал несколько их песен, изучил дискографии групп, которые нравились его сыну. Это ни капельки не помогало. Пьетро злился и ревновал так сильно, что даже сломал надвое напольный светильник возле отцовской кровати. Глотая гордость, Эрик пытался наругать его, но выходило из рук вон плохо. Леншерр тогда всерьёз поцапался с сыном, а подросток орал только одну фразу до тех пор, пока его ко всем чертям не выставили в коридор. — Тебе какая-то вшивая лампа дороже собственного сына! Это сильно ранило Эрика, и после этого они с Пьетро сильно разошлись во мнениях. Теперь они говорили только во время общей трапезы, если вообще сталкивались лицом к лицу, и на уроках. Подросток исправно зубрил французский, прочёл все книги из школьной программы и одолел половину внеклассного списка, лишь бы отец не искал возможности упрекнуть его в оценках. Тот случай с злополучной лампой, казалось, многое изменил, но на деле Пьетро просто остался недолюбленным закомплексованным ребёнком и страшно злился на отца. Даже связь с Логаном не облегчала страданий. Оттого можно было без труда понять, почему росомаха ведёт себя как кусок второсортного дерьма: благодаря связи — к слову, довольно сильной — все эмоции Пьетро проецировались на сознание его партнёра. Логан хотел рвать и метать, а ещё вожделел натянуть Эрику на голову плафон от люстры, висящей в подсобке. Леншерр спустился на кухню, быстро управился с чайником, позаботился о заварке и выставил это все на большой серебряный поднос. Хэнк предпочитал маленький столик на колёсиках, как в крупных ресторанах, но Эрик оставался скрупулезно простым, глядя на серебряную ложку, сжатую меж тонких длинных пальцев, он одной своей мыслью поднял поднос в воздух и отправился вверх по лестнице. Ещё шли уроки, поэтому в коридорах стояла почти гробовая тишина, что несколько нервировало. Чарльз сидел в кресле, отвернувшись к окну. Он уложил голову на руки, сощурился и вздохнул, и Эрик видел его спину, вдруг такую хрупкую. Чарльз в этом кресле вообще выглядел таким беспомощным, но его нельзя было жалеть. Эрик знает это чувство: к тебе испытывают такую глубочайшую жалость, что сам себе становишься противен, аж чуть наизнанку не выворачивает. — Я принёс чаю, — мужчина опускает поднос на стол, сдвигая в сторону несколько увесистых папок, доверху забитых бумагами. — Спасибо, — Ксавье осторожно взял чашку, — о, — он заметил взгляд Эрика, направленный на кипы бумаг, — держать школу — сплошная бумажная волокита. Здесь учебный план на текущий год для всех классов, перечень предметов, учителей, списки учеников, аппаратура, согласия, заявления и прочая чушь. И я все это, боже, должен заполнить к среде. Эрик по-плохому удивлён. Он сморщивается и ещё раз окидывает взглядом необъятные горы бумаг и бессмысленных документов. Кажется, что страшный приступ уже отпустил Чарльза, что дышит он совсем по-другому, легче, свободней. Но в его глазах, прямо на дне зрачков плещется одиночество, такое же глубоко-синее, как и его глаза. Он море, целый океан на маленькой равнине, и оттого Чарльзу тут тесно, его рыбкам-ученикам негде поплавать, расправить плавники. Чарльз переводит на него свой взгляд. Ему все ещё трудно сносить это, но, кажется, общество Магнето его успокаивало мало-помалу. Магнитные поля вокруг Ксавье переставали искажаться так сильно, медленно приобретая свои прежние очертания. Сила Чарльза постепенно отступала, уже не была такой давящей и тяжёлой. Он приходил в себя, медленно, но верно чувствуя вину за то, что вынудил Эрика отвлечься от своих дел. Но даже в этот период неконтролируемая сейчас телепатия не могла пробиться сквозь прочные ментальные щиты Магнето. Он уже имел довольно скверный опыт общения с телепатом, потому научился защищать свой разум и делал это без особого труда и концентрации. — Ты так напряжён, друг мой, — тихо произносит Чарльз и смотрит долго, будто насыщаясь представшей картиной, — все в порядке? Эрик прищурился. Он знал, что не способен на какое-то подобие нежности, не способен проявлять что-то нежное и тёплое по отношению к другим людям. Покопавшись в своей памяти, он попытался вспомнить хоть что-то, что его самого могло так или иначе успокоить. Мама всегда гладила его по рукам или трепала по волосам, хотя чаще они просто терпеливо молчали вместе, глядя блестящими в свете свечей глазами друг на друга. Ни один из способов сейчас не казался достаточно уместным, так что Эрик напряг свой мозг ещё сильнее и попытался подумать о том, от чего успокаивались другие люди. Если бесился Логан, то он нуждался в ящике пива и тишине; Пьетро любил галдеж и холодную колу, иногда ел пиццу; Хэнк молча пил кофе и успокаивался только под влиянием Чарльза; Джин вообще трудно было остановить; Скотт орал; Курт молился на немецком. Слишком большой разброс. Из всего этого Эрик мог сделать несколько выводов: Во-первых, Чарльз нуждался в чае. Во-вторых, Чарльз нуждался в покое. В-третьих, Эрик все-таки погладил его самыми кончиками пальцев по внешней стороне ладони, и Ксавье в ответ на это оживленно улыбнулся, хмурая складка на его лбу разгладилась, а глаза предательски засияли. Эрик чувствует себя таким безнадёжно тупым рядом с Чарльзом, интеллект которого буквально превышает все доступные границы. Приходится снова покопаться в своей голове, чтобы выудить из полученных воспоминаний какие-то обрывки того, что нравится Чарльзу больше, чем чай. Леншерр вздыхает, неосознанно скалится, и со стороны это выглядит ой как жутко. Профессор почти кокетливо, но скорее по-привычке, заправляет за ухо выбившиеся длинные волосы. У него странная лохматая прическа, совсем не похожая на ту, которую он носил несколько лет назад. — Я хочу услышать твою историю из первых уст. Получить часть воспоминаний твоей ученицы совсем не похоже на то, чтобы узнать тебя по-настоящему, — Эрик раздвигает шторы, впуская бледный свет с улицы в комнату. Снаружи накрапывает мелкий дождь, из-за которого небо затянуто бледными, но тяжёлыми тучами. Мужчина задерживает взгляд на кроне высокого дуба на несколько секунд, давая Чарльзу время на согласие или отказ, на раздумья. Но Ксавье, кажется, ни секунды не думает, примыкает губами к чашке, опустошая её за два глотка, складывает руки и опускает глаза. Они проводят день и вечер за тихими рассказами Чарльза, играют в шахматы под робким светом настольной лампы, а он все говорит и говорит, будто полжизни молчал. А потом речь заходит о ней. Чарльз иногда просто рассказывает, иногда показывает, мягко прикасаясь к виску Эрика кончиками пальцев. Картинки чужого прошлого вспыхивают в голове, раздаются голоса людей, совершенно не знакомых ему, но при этом их образы настолько отчётливы, будто Леншерр видел их очень часто и много раз: все отображено вплоть до мельчайших деталей, вроде жестяных значков и перламутровых пуговиц на рубашке. Рейвен — свою приёмную сестру — Чарльз показывает наиболее чётко, наиболее ярко и часто. Её очень много в его жизни: вот она на его кухне, вот в старшей школе, а вот они уже учатся в университете, Чарльз получает первую учёную степень и звание профессор, а вот она уходит от него, стремительно растворяясь в чужих дымно-красных объятиях. — Она вернётся, Чарльз, — совсем не робко утверждает Эрик, перехватывает его ладонь своей и совсем не хочет отпускать, — поймёт, что совершила ошибку, оставив тебя; поймёт, что ты тоже поторопился, говоря такие резкие слова. — Тогда я действительно поспешил, — мрачнея, вздохнул Чарльз и крепче сжал пальцы, — я больше никогда не слышал её, используя свою телепатию. Я просто не нашел её сознания. Я думаю, что… — его голос предательски дрогнул, — он убил её три года назад на Кубе. После этого я больше не мог её найти. Хэнк изобрёл аппарат, усиливающий мою телепатию, но даже так… Это мало помогло. Азазель не был её парой, я знал это, потому что он думал об этом очень громко. Рейвен была так очарована им, что даже не пыталась видеть дальше собственного носа. Эрик сжал губы в тонкую полоску, вновь погладил профессора по руке и был удостоен робкой, почти плаксивой улыбки. Она ему нравилась. — Ты ведь знал того, кто должен был быть рядом с ней. Чарльз закивал, сморщился и потянулся ближе к столу, будто боясь в самый искренний момент отодвинуться, улететь или провалиться сквозь пол. — Я сразу понял, как увидел их. С ней должен был быть Хэнк. Но… Его мутация не сразу пришлась ему по вкусу, он использовал подавители икс-гена, и это влияло на его связь с парой. Он не чувствовал её, зато чувствовала Рейвен, искала везде, куда могла попасть. В итоге только попала в неприятности. Я должен был сказать, это моя вина. Но я решил что не имею никакого права рушить существующий порядок вещей. Плечи Чарльза опасно задрожали, и Эрик приложил все усилия, чтобы не сморозить что-то резкое или грубое, как это обычно бывало. — Люди сами строят свою судьбу. Но в том, что случилось, нет твоей вины. Не взваливай на себя тот груз, который тебе не принадлежит. Так происходит, что люди в слишком хороших семьях ссорятся из-за пустяков, я видел это много раз. Просто они не знают цену этой любви, цену времени и каждой пролитой слезинке, — Эрик погладил его по руке ещё раз, чувствуя себя так, будто он тут с котом беседует. Этот простой жест успокаивал Чарльза так быстро и просто, будто он никогда до этого не знал такой простой ласки. — Ты очень дорожишь отношениями с другими людьми, как я заметил, — Ксавье смотрел на него, почти не моргая, — будто боишься, что каждая секунда может стать последней. Ты сносишь все выходки Пьетро молча, хотя чаще всего пребываешь в неконтролируемом бешенстве. А он только ищет повод вывести тебя из себя: гормоны бушуют. Эрик стискивает челюсти до скрипка зубов и хмурится, чувствуя, как бессильная злость беспричинно лезет наружу. Тема семьи всегда приводила его в такое состояние. Но Чарльз совершенно не собирался отступать, его синие глаза решительно смотрели на собеседника, будто связывая по рукам и ногам. Агрессия медленно притуплялась, но около десяти минут мужчины провели в глухой тишине. — Я знаю, что любая минута может стать последним мигом, когда ты видишь того, кого любишь, — все равно жёстко ответил Эрик, опуская глаза: в этот момент ему не хотелось смотреть на Чарльза, — я расскажу, но в другой раз. Сегодня исповедь полностью твоя. Но Чарльз больше ничего не рассказывал, только просил держать его за руку и подолгу смотрел то на Эрика, то на тёмное небо за окном. Когда высокие напольные часы с маятником в углу комнаты пробили полночь, Ксавье попросил только об одном: помочь добраться до комнаты. У спальни уже ждал взмыленный Хэнк, ходящий по коридору взад и вперёд уже несколько минут. — Спокойной ночи, Эрик, — он снова улыбнулся ему, и от этого отчаянного жеста что-то внутри Магнето сжалось, натягивая нервы в связку дрожащих струн. — Добрых снов, Чарльз. Эрик кивнул ему и отправился к Пьетро. Сын встретил его с опаской во взгляде, провел до кровати, дал стакан воды, сел на корточки напротив и произнёс дрожащим от беспокойства голосом: — Ты улыбаешься. — Что? — Эрик в недоумении вскинул брови, вскочил, распахнул шкаф и уставился на отражение своего лица в зеркало: робкая улыбка самыми уголками губ украшала его шокированную физиономию. — Какого черта? Эмоция испарилась через пару минут, и улыбнуться снова Леншерр не смог. Пьетро прижался к нему где-то сбоку, глядя на точёный профиль отцовского лица, и молчал, трепетно храня в памяти ту нелепую картину первой улыбки грозного террориста. — Наверное, тебя Джин сломала. Наворотила в твоей башке черт знает что, а тебя вот и переклинило, — Пьетро пожал плечами, — однажды она решила пролезть в мои мысли, чтобы напомнить о дне рождении профа. Её мигрень и тошнота мучили ещё две с половиной недели: Хэнк сказал, что у меня врождённый блок на все виды телепатии и часть телекинеза. Эрик кивнул. Ему нужно было выспаться, потому что завтра его ждала такая чудная вещь — работа. Придётся забрать все уроки у Чарльза и отправить его проветриться. Он ведь может поехать куда-то освежиться? От сонливости заплетались ноги и слипались глаза. Мужчина рухнул на кровать, не раздеваясь, и тут же уснул, измотанный сегодняшними событиями. Пьетро, сидящий в своей комнате за геймбоем заподозрил неладное до того, как водосточная, труба за окном скрутилась в бараний рог. Снаружи послышался такой грохот, будто армия слонов в железной аммуниции танцевала канкан. Сонные ученики высыпали в коридор, утирая с лица слюни. Где-то недалеко довольно громко заматерился Логан, а скрежет потолка под его когтями заставил парня сморщиться. Росомаху прибило к потолку, и он орал, махал когтями, насколько это было возможно, и ругался. Волосатый мужик в майке-алкашке, пригвождённый к потолку, мало удивил детей. Но все металлические вещи в поместье устроили какой-то шабаш, а на потолке опасно покачивался металлический плафон люстры. По кухне кружили вилки и ножи, которые Джин с огромными усилиями повтыкала в стены, чтобы никто не поранился. Она выглядела взмыленной и злой на себя. — Это твой отец, — односложно пояснила девушка, — и моя потрясающая способность превращать жизнь людей в ад. — Расслабься, — Пьетро опустил руку на её хрупкое плечо и улыбнулся, — зато там Логан по потолку ползает и матерится. Лучшее, что я только мог в своей жизни увидеть. На несколько минут парень завис, и его лицо приняло тревожное выражение, как только он смог в полной мере все осознать. — Что с отцом?! — он вцепился в руки Джин и испуганно заозирался. — Он не мог просто так взять и устроить этот кавардак. — Ему снится кошмар, а из-за моего воздействия утром его сознание провалилось настолько глубоко в сон, что сам он не может проснуться. Тем не менее, мозг чувствует себя в опасности, поэтому все металлическое барахло в радиусе трех километров сейчас собирается к нашей школе. С ним профессор, он должен помочь. Пьетро сорвался на свою волну неосознанно, схватил подругу, придерживая её за шею, и через полсекунды оказался напротив отцовской двери. Рядом стоял Хэнк, трущий глаза под очками. Его лицо украшали прекрасные синяки от недосыпа. — Профессор попросил никого не пускать, пока он сам не выйдет. Подожди, Пьетро. Подросток недовольно сложил руки на груди, пока стоящая рядом Джин Грей силилась проглотить рвотные позывы. Пьетро знал, что ничем не поможет, нарушит концентрацию и все такое, но его попросту пожирало гнетущее беспокойство. Он боялся не только за отца, но и за Чарли, который запросто мог стать случайной жертвой магнетизма Эрика. Но Чарльз сейчас сидел на краю кровати Эрика и держал руками его голову, пытаясь остановить весь этот хаос, творящийся в доме. Можно было бы попросить Роуг проглотить силы Магнето, но это могло обернуться чем угодно, вплоть до чьей-то смерти. Эрик умело выставлял щиты, и телепатия никак не могла пробиться сквозь них. Отвыкший от силы Ксавье едва ли мог удерживать такую мощь в узде. При условии, что главным двигателем Эрика были боль или ярость, его мощь казалась опасной и чудовищной. Впрочем, Чарльз тоже не был слабаком, просто к собственной телепатии нужно было приноровиться спустя долгие годы неиспользования. Когда все барьеры рухнули, а Чарльз ощутил накрывающую головную боль и море шумящих голосов в собственном сознании, он понял, что снова возвращается к тому, из-за чего отказался от телепатии. Но сейчас не было времени раскисать. В сознании Эрика творился настоящий кошмар: воспоминания весьма болезненного содержания перекрывали друг друга, звук выстрела будто застрял на бесконечном повторе. А посреди всего этого стоял маленький Эрик, который раз за разом смотрел, как его собственная мать умирает, как он не может сдвинуть всего лишь монетку, а потом крушит комнату. Чарльз никогда не думал, что чья-то жизнь может заставить его уронить скупую слезу в таком возрасте. Обычно он плакал только из-за себя и своей беспомощности, но сейчас душу сдавило от чужой боли. Она стала скорее фантомной, но ощущалась так остро и отчётливо, что на секунду Ксавье подумал, что он уже кричит вслух. — Эрик! Картинки застыли, осели мелким пеплом на подобие пустого серого пола, но маленький Магнето не шелохнулся. Он смотрел сквозь Чарльза, который рискнул приблизиться к этому фантомному образу. Мужчина опустился на колени глядя на разбитого ребёнка. В этот момент собственная жизнь казалась дешёвым бульварным романом, потому Чарльза трясло до такой степени, что у него начинало темнеть в глазах. — Всё хорошо, Эрик, — Чарльз осторожно обнял его, ощущая под пальцами холод стали, — больше никто не причинит тебе боль, я обещаю. Картинка растворилась, мир лопнул, и очнулся Чарльз уже в своём теле, чувствуя неприятную липкую влагу слез на щеках. Напротив него сидел на кровати взмокший напуганный Эрик, и его сердце колотилось так громко, что телепат слышал. — Прости, наверное, Джин вытащила твои глубинные воспоминания, это я виноват, — теперь пришла очередь Чарльза успокаивать собеседника, — позволь мне..? — он прижал пальцы к своему виску. Эрик качнул головой, сморщился и без проблем пустил Чарльза в свою голову. Это не ощущалось вторжением, скорее каким-то мягким потоком чужого разума между собственными мыслями. Чарльз копался в его памяти, выуживая самые светлые воспоминания на поверхность. О существовании некоторых из них Леншерр даже не подозревал до этого момента. — Ты улыбаешься, Эрик, — Чарльз робко вздохнул. Магнето ощутил, как внутри клокочет какое-то странное чувство, похожее на огромное солнце прямо посреди груди. — А ты стоишь прямо передо мной. Чарльз опустил туманный взор на свои ноги, покачнулся и испуганно вздохнул. — Да так, нахер, не бывает, — выругался за дверью Пьетро, — я, конечно, вам там уже всю романтику испортил, но спустите Логана с потолка! Эрик хохотнул и удивился, как это смешно звучит в жизни. Он зажмурился, сосредоточился и услышал, с каким грохотом рухнул Росомаха в толпу детей. Чарльз все ещё изучал свои ходящие ноги, навернул три круга по комнате, попрыгал, потрогал и ущипнул себя за предплечье. — Я искал тебя гребанных двадцать с лишним лет, — голос Чарльза дрожал, как отпущенная струна гитары, — а ты шатался по Европе и терроризировал бывших нацистов. Эрик попытался убрать улыбку с лица, но все внутри буквально кипело от смеси странных чувств. Он смотрел на Чарльза, пытаясь проглотить непрошенные слезы, но горло сдавило. Ксавье опустился рядом с ним, сжал в ладонях его голову, будто желая что-то показать, а вместо этого лишь отвел внимание от себя. Он прижался к его лбу своим лбом и спрятал взгляд под веками. Сердце Эрика отбивало под полторы сотни в минуту, притом так громко, что Чарльз чувствовал бьющиеся сосуды под касаниями своих пальцев. — Я тебя очень, нахер, хочу поцеловать, но сейчас я должен уложить свору напуганных детей, — Чарльз вытолкнул инвалидную коляску за дверь под шокированный взгляд Хэнка; Ртуть закатил глаза, недовольно цокнув, — поэтому ты сейчас уберешь весь тот кавардак, который ты устроил, а завтра будешь замазывать стены на кухне. Эрик вскинул брови. — Не проще сразу построить бункер? Бледная Джин стояла напротив двери. — Детка, — Чарльз потрепал её по волосам, — ты не виновата. Всё хорошо. Идём, тебе пора в постель. — Ксавье обернулся к своему соулмейту и беззвучно проговорил: — Через пятнадцать минут твой сын должен быть в постели. Пьетро мелькнул в серой вспышке и исчез, видимо, уже храпящий в своей свалке, которую все почему-то называли комнатой. Эрик захлопнул дверь встал перед зеркалом и долго рассматривал собственную улыбку. В голове промелькнула короткая мысль Чарльза, содержащая в себе лишь одно слово: “Очаровательный”.