Человек, ради которого нужно жить

      Тихо вокруг. Холодно. Морозный, моросящий дождь надоедливо колет открытую от одежды кожу. Вокруг томительная тишь, давящая своим отчаянием на без того уставшее сознание. Уставшее от этого неопределённого состояния самой жизни. Вроде бы каждый день перемены: в погоде, в жизни обычных людей, в планах военных; а вроде бы ничего не меняется. Все серое и унылое. Все однообразное. Все замкнуто в неразрывный круг, который повторяет и повторяет всё по новому.       На душе снова камень. Снова боль. Снова горечь. Девушка будто ощущает её своим ртом. Горький привкус.       Но Юэле не привыкать. И…странно то, что она была на сто процентов уверена в том, что её сознание оградилось от этих чувств. От чувства пустоты от ухода какого-то человека из её жизни. Безвозвратного ухода. Особенно того человека, который не дорог ей. Не дорог.       Но это ощущение все равно грызло душу. Все равно скручивало органы внутри, выжимая из них водопад эмоций. Но Юэла не плакала. Потому что боль не была такой сильной. Потому что Юэла была намного сильнее своей боли, чтобы заплакать. Она игнорировала её. На её душе, вместо той бури, которая бушевала после смерти всех тех, кого она знала, сейчас был лишь морозный, моросящий дождь… безвыходно колющий душу. Она испытывала смешанные чувства. И тоску, и сожаление, и отвращение, и ничего. Это тяжесть, которую она осилит. И все-таки, смотреть на то, как унылые, темные гробы кладут в сырую землю, было тяжёлым зрелищем. Знать, что она уже не увидит те лица. Знать, что их история закончена. Жить с этим. И смотреть на эти тесные ящики, гадая, в каких из них лежит её друг… Джордан… Ведь он даже не друг. Он просто знакомый… И все равно тяжело. Кажется, иммунитета на смерти окружающих тебя людей действительно нет. Юэла бросает взгляд на Леви. Наверное в какой-то призрачной надежде на то, чтобы увидеть хоть какое-то изменение в его взгляде. Он суровее, чем обычно. Считается ли это изменением? Может быть и у него на душе не спокойно. Может быть он тоже чувствует то же, что и она? Юэла заметила, что в последнее время постоянно задаёт себе вопрос: «А что сейчас чувствует он?». Он стал ещё более закрытым. Порой Юэла не могла разглядеть ничего за его каменным, безразличным лицом. И даже сейчас, когда он убрал своё мне-на-всё-наплевать выражение лица и придал ему более сосредоточенный взгляд. Это могло означать всё, что угодно. Просто знак солидарности. Погибших много. Много пустых гробов. Не всех удалось даже забрать с поля боя. Многих банально сожрали титаны. Самая ужасная смерть. А что ты хотела? Они солдаты. Это их участь. И твоя тоже. Картрайт выдохнула, отведя глаза от Аккермана, который, кажется, не заметил её долгого, проницательного взгляда. Он продолжал сурово смотреть вниз, на сырую землю. Он напоминал мраморную статую. Такой же бледный, неподвижный. А по его лицу стекали капли дождя. Юэла не заметила, как безобидное, мелкое накрапывание перешло в уверенный, настырный дождь, хлещущий по лицу и пытающийся, наконец, добиться внимания к себе. Однако ощущение было такое, будто бы только она заметила существенные (и не очень приятные) изменения. Выражения лиц остальных не изменились. Ничего не изменилось. Они стояли, обездвиженные, безжизненно смотря в землю. Юэле резко стало не по себе от вида этого столпища. Серое, безжизненное. Будто бы все они сливались со своим окружением, с надгробными камнями… Нет… Они будто бы сами были надгробными памятниками. Безжизненными памятниками чьей-то ушедшей жизни. Внутри девушки рождались отвращение и паника, которые она не могла объяснить. Юэле чудилось, что это её страшный сон. Что она сейчас спит, а это лишь происходит у неё в голове. Лишь она и этот надоедливый дождь в этом мире. Все остальные — лишь статуи. Плоды её воображения. И вдруг мысль…одна, внезапная мысль, стукнула в голову каплей чернил и огромным пятном разлилась по всему сознанию. Это — её жизнь. Однотонная, наполовину мертвая. Легко сравнимая с городским кладбищем. И именно сейчас она ощутила её каждой клеточкой своего тела. Юэла медленно выдохнула, закрыла глаза и, резко обернувшись, понеслась прочь от кладбища, не оглядываясь назад. И девушку преследовала мысль, что никто не заметил её скорого ухода. Никто… Кроме одного.

***

 — Повтори, что ты сказал? — с напористым недоверием произнёс Аккерман, уничтожая Смита острым взглядом исподлобья. Он только что услышал из уст командира слово, которое полностью противоречит всем идеалам воинской жизни и долга. — Свадьба, Леви, я приглашаю тебя и… — но блондин не успел закончить, потому что грубый бас Аккермана прервал его терпеливую речь: — А теперь скажи это медленнее, так чтобы я успел срастить в уме, насколько сильно ты ударился головой. — Леви, не придуряйся, ты все слышал, — выгнул бровь Смит, теряя терпение. — Не придуряйся? Это ты мне сказал? — повысил голос Аккерман, буравя друга взглядом. Эрвин вздохнул: –Я был уверен, что ты это не одобришь, но я также уверен, что ты не настолько кретин, чтобы не прийти на свадьбу своего друга. Поэтому я просто приглашаю тебя и Картрайт. Как своих близких друзей. Леви отвернулся.       В разговоре со старым другом Эрвин опустил свой командирский, чёткий тон и говорил лаконично, как всегда не говоря половину из того, что скрывалось за его краткими ответами. Говорил со своим обычным, суровым выражением лица, усталым голосом, который ещё более неуклюже звучал в соотношении с тем, что он говорил. И в голове Леви до сих пор не укладывалась эта новость. И вроде бы ничего запретного, но это было неправильно. Эрвин должен был как никто другой знать, какую ответственность и тяжесть он берёт на себя. — Ты не поймёшь, Леви, твоё мышление отличается от моего, — сказал Эрвин после нескольких секунд молчания, давая другу время переварить новость. — Наши мышления всегда совпадали, — возразил Аккерман. — Не во всех направлениях, — кратко отозвался командир. Леви вновь посмотрел на Эрвина, стараясь рассмотреть изменения на его лице. Он не понимал. Правда. — Ты солдат, Эрвин. Солдат, который обязан человечеству. Не ты ли говорил, что мы посвящаем себя человечеству. Что мы не принадлежим себе? И теперь ты перечёркиваешь все, что сказал ранее…этим? — Не перечёркиваю. Я не собираюсь уходить от своего долга. От своей мечты. Но я устал жить только для других. Неужели я не могу сделать хоть что-то для себя? Сделать себя и другого человека, которого люблю, счастливее. — О, да, она будет очень счастлива, когда в один прекрасный день тебя сожрет какая-нибудь драндулетина, — горько усмехнулся Леви. — Она знает на что идёт. Я тоже. Мы достаточно опытны для того, чтобы не сойти с ума от счастья, — отмахнулся Эрвин с дружеской улыбкой. — Надеюсь, когда-нибудь и ты это поймёшь. Поймёшь, что ты не раб. Ты свободен. Ты и так сделал многое для человечества. Пора человечеству сделать для тебя хоть что-то. — Человечеству достаточно не сдохнуть ещё хотя бы лет двадцать, до моей смерти, и я буду им благодарен, — заявил мужчина своим повседневным, тягучим тоном. — Двадцать лет? Я тебя умоляю, Аккерман, ты столько не выдержишь, — засмеялся Эрвин. Взгляд Леви просветлел. Доверие к своему другу вернулось. И, хоть он до сих пор не мог понять Эрвина, он знал, что это не погубит его. И в голову вонзилась одна мысль, которая почему-то показалась Аккерману необъяснимо важной… «А Юэла поймёт»

***

      Темно-зеленоё платье, так живописно подходящее к глазам, не раскрывающее ничего лишнего, но не скрывавшее всего того, что она имела; скромный бронзовый браслет, распущенные волосы. В таком виде, через неделю после разговора Аккермана и Эрвина, Юэла вышла из своей комнаты в широкий, светлый коридор. За ней, в обычной военной форме, с лёгкой улыбкой на лице, вышла Лиана, слегка закрывая за собой дверь. Юэла выглядела совсем по другому в этом платье. Она всегда была довольно красива, но никогда не подчеркивала эту красоту. Её окружение всегда любило её в первую очередь как незаменимого солдата и стратега, а потом уже как красивую девушку. Хотя её красота не слишком выделялась среди других. Но сейчас, в этом платье, Лиана и Коул увидели её совершенно иначе, не смотря на то, что они уже видели её в платье, при том более экстравагантным, чем это, но тогда они не видели в той девушке Юэлу Картрайт. Сейчас же она стояла перед ними в своём обличии. Как их подруга. Они молчали. Несомненно, Леви был прав. Юэла поняла желание Эрвина хоть что-то в этой жизни обустроить для себя. Ей было жаль его, потому что она знала, что он ни при каком желании не сможет создать полноценную семью со счастьем, как вечным спутником. Потому что именно счастье делает семью полноценной. Вряд ли Эрвин доживёт до старости. Такие люди погибают молодыми. Уходят героями, даже если их смерть была одной из самых глупых в истории. Эрвин погибнет. Юэла в этом уверена. Придёт его конечная остановка, и этот час станет одним из роковых в жизни человечества. Подумать только, как люди ненавидят солдат, но именно на последних держится их жизнь. Они — веревка, сплетённая из сотни ниточек, которые держат этот мир над жерлом вулкана. И этих ниток становится всё меньше и меньше с каждой секундой, и новые не успевают вплетаться. Эрвин — одна из самых крепких и толстых верёвок. Как и она, как и Аккерман, Брандон, Ловерен, Коул, Закклей, Найл, Кис. Человечеству не победить без них. Но человечество не хочет этого признавать. Оно отравляет их жизни, губит их надежды, не оставляют ничего, кроме кучек пустых денег, которые они сдают на содержание армии только потому, что правительство вынуждает их это делать. А правительство вынуждает, чтобы вернуть хоть кому-то надежду, которую большинство из политиков утратили до того, как получили способность мыслить собственными мозгами. В этом болоте безверия, между молотом в лице народа и наковальней в лице властей, воины цепляются только друг за друга и за других людей, которые продолжают гордиться ими, какие бы ошибки они не совершали. И именно таким человеком была Эмма. Своим человеком в политике. Юэла помнила, как эта отважная женщина говорила правительству в лицо всё, что думала, и они не посмели ничего с ней сделать, потому что боялись гнева народа. Эта женщина была им любима. Народ поймёт её, не будет осуждать, как бы он ненавидел Эрвина. Картрайт выдохнула. Её душа прониклась этой атмосферой безысходной, серой прелести, которая исходила от этой ситуации. Она напоминала убогую, пыльную комнату, с разбитыми стёклами и паутиной на потолке. Но в этой комнате вдруг начинают светиться рождественские свечи и на столе появляются подарки. Комната не расцветает полностью, но этот уголок со столом, на котором все свидетельствует о рождественском чуде, кажется таким уютным, что лицо расцветает в улыбке. Юэла оборачивается на друзей. Её жизнь — не серая комната. Её жизнь очень маленькая, чтобы быть комнатой. Её жизнь — уголок рождественского стола.

***

      Он не думал, что это будет настоящим праздником, а потому сначала противился Картрайт, когда она вынуждала его надеть костюм Марона, а не идти в солдатской форме. Но Эрвин действительно закатил праздник, хоть позвал довольно мало людей. Зато много детей. И эти дети в данный момент являлись главным раздражителем для Аккермана, хотя они с Картрайт только приехали, и ещё даже не успели увидеть виновников торжества. Праздник был на открытом воздухе. Между старыми деревьями, от одного к другому по кругу тянулись фонарики, подвешенные на толстую верёвку. Рядом с деревьями стояли столы. И всё свидетельствовало о теплом, счастливом празднике. Юэле в этой обстановке дышалось до смешного легко. Она сразу прониклась этой атмосферой. Безмятежной и сладкой, как детская сказка.       Все собравшиеся встречали их с радушием, которого оба солдата давно не наблюдали со стороны других людей. То ли потому, что Эмма и Эрвин умеют выбирать себе близких друзей, то ли потому, что никто не хотел портить себе и другим настроение в этот вечер. Не было того гнетущего напряжения, не было подтекстов в речах собравшихся. Не было ничего из того, что Картрайт и Аккерман так привыкли замечать по отношению к себе всё то время, пока были в разведотряде. И может быть это отношение к ним затронуло какие-то дальние струны прошлой жизни в душе Юэлы, но для Леви эта атмосфера была новой. Он не привык к этому. Он привык к холоду, формальности в общении, к грубости, к блеклым тонам бегущей мимо непримечательной жизни. Но здесь всё было так просто и тепло, что он потерялся в этом маленьком, ином мире. Потерялся бы, если бы не она. Юэла заметила этот настороженный взгляд, строго обводивший всех собравшихся вокруг. Она увидела в нём защитную реакцию. Он не знает, как вести себя в таком обществе.       И сейчас Юэла невольно провела параллели с бедным животным, забившимся в угол. Картрайт остановилась возле него, пристально вглядываясь в его глаза. Но видя, что смягчить свою энергетику Аккерман не намерен, девушка медленно подошла к нему и тихо, сказала, стараясь не тревожить предпраздничную тишину: — Расслабься, мы не на миссии. Ты пришел сюда ради своего друга, так будь приветливее. Леви усмехнулся.       Картрайт действительно говорит, как командир. Дай ей волю и полномочия, она подчинит себе всю армию человечества. Или все человечество. Она без колебаний в голосе приказывает своему командиру. Без колебаний приняла на себя командование другими. Словно он разрешал ей это. Но одергивать её он не хотел.       Или… Или это был просто совет? Совет, сказанный тоном, который был давно им забыт. Закопан в могилу вместе с его первыми друзьями. Которыми он не командовал, от которых не принимал приказы. С которыми общался на равных. От Брандона он получал так мало советов. Словно тот считал, что ему нечему учить нового командира старших войск.       Но Аккерман везде различал формальность. Либо приказ, либо солдатское согласие. Однако голос Юэлы действовал успокаивающе, словно рукой снимая всё напряжение. Он повернулся к ней. В её глазах не читались ни строгость, ни властность. Она мягко улыбалась, смотря прямо в его серые, холодные глаза, преданно ожидая его реакции, какой бы она ни была. — Я не привык, Картрайт, — мрачно ответил Леви, не смотря на неё, тихо признаваясь только самому себе. Юэла повернула голову на толпу, безмятежно двигающуюся в свете вечерних фонарей. Причудливые наряды, интересные, разнообразные прически, беспечные жесты и выражение праздника на красивых лицах. Зачем к этому привыкать? Ведь мы все внутри такие же. Обычные люди. Не обременённые долгом, не осквернённые реальностью. Или не все мы такие? Или он всегда был тем самым Леви Аккерманом? Который серьезно относится лишь к войне, а все остальное не замечает… Картрайт не думала об этом. Она надеялась, что хоть немного в своей жизни Аккерман был обычным человеком. С рутинными, безобидными обязанностями, с обычной повседневностью. — К этому не нужно привыкать, — заключила Юэла и, обернувшись, ушла от Аккермана в другую сторону. Она не хотела тратить один из единственных спокойных, светлых вечеров на очередное размышление о чьей-то несчастной, по её меркам, жизни. Она хотела осчастливить свою жизнь.

***

–Леви, ты думаешь я тебя сюда пригласил для роли статуи? — вопросительно выгнул бровь Смит, опуская взгляд на своего друга. Тот не ответил. Лишь выжидательно поднял глаза на слегка пьяного виновника торжества. Он мог это себе позволить в свой праздник, и все равно видеть своего бывшего начальника в столь странном виде было непривычно. Пока Эмма и Юэла танцевали в женской толпе, причём, к удивлению Леви, его подопечная делала это довольно неплохо. Она была свободна в танце. Как будто все то, что так часто прибивало к земле его, она сумела снять с себя и хоть на один день забыть об этом. С каждой минутой она становилась всё смелее, всё легче, ловя недостижимый для него кураж. — Я здесь, не волнуйся, по своей воле, но танцевать не буду, не проси, — резко отрезал Аккерман тоном, не терпящим возражений. — Я не прошу тебя танцевать, потому что знаю, что ты этого никогда не делал и не будешь. Ты слишком приземлённый, — усмехнулся Эрвин и прислонился к тому же стволу, у которого уже час стоял Аккерман. — Я тебя прошу поговорить с кем-нибудь. Статуи ведь не только не двигаются, они ещё и не говорят. Леви сглотнул и снова помедлил с ответом, надеясь, что Эрвин сам придёт к выводу, что ему не нужны собеседники. Он и так себя нормально чувствует. В одиночестве. Эрвин ведь и сам был таким, пока не встретился с Эммой. Из всех присутствующих здесь он мог поговорить только с тремя людьми. С ним, с его новоиспечённой женой и с Юэлой. Всех остальных он знал слишком плохо, или вообще не знал, чтобы навязывать своё общество. Да и это было последним, что он хотел. Говорить с людьми. Слушать сплетни. Для него ведь все люди одинаковые. Он им не верит. Он снова уставился на толпу женщин, весело отплясывающую какой-то известный старинный танец. Интересно, когда Картрайт успела научиться танцевать? Она удивляла его с каждым днём, с каждой новой её выходкой, с каждым новым, произнесённым словом. К толпе присоединились мужчины совершенно разных возрастов. И, как заметил Аккерман, Юэла была среди тех немногих девушек, которые стали центром внимания противоположного пола. Эмма вышла из хоровода со своей подругой и начала с ней о чём -то говорить. Эрвин вздохнул от облегчения от того, что его жена избавила его от необходимости включаться в танец. Затем Смит лукаво проследил взгляд Аккермана и усмехнулся. — О, я вижу все, Леви, куда ты смотришь. –Конечно я туда смотрю, мне же потом её в штаб вести, — отмахнулся Леви, не отводя взгляда от зеленоглазой девушки. — Она мало выпила, не волнуйся, мне кажется, что это ей придётся тебя вести, — хитро улыбнулся блондин и тоже задержал свой взгляд на Юэле, которая снисходительно улыбалась какому-то высокому парню, который с благоговением танцевал с ней под руку. — Ты точно не хочешь быть на месте того паренька? — снова многозначительно приподнял бровь Смит, косясь на Аккермана, не спускающего глаз с девушки. — Чтобы дать ей подзатыльник? Да, — снова саркастично отвязался мужчина. Эрвин, понимая, что его друга не взять ему, смертному, обычными дружескими подколами, скрыл улыбку. Ночь вступала в свои права. Лёгкий, вечерний холод сменился уже ощущаемым ночным. На небе одна за другой появлялись звезды, но из-за кроны деревьев их было плохо видно. А силы пляшущих не иссякали. Наоборот, с каждым новым бокалом незамедлительно пребывали. Но Юэла больше не пила. Сам процесс наблюдения за ней и другими людьми (но особенно за ней) создавал какое-то особое настроение. Леви не любил участвовать в чём-то физически. Он участвовал в этом, заражаясь настроением других людей. И постепенно, с каждой улыбкой Юэлы, он тоже, будто бы, улыбался внутри самого себя. — Может, тебе тоже стоит посмотреть на своё окружение, чтобы найти того самого человека, какого недавно нашёл я? — посоветовал Эрвин более без лукавых подколов, но с одним большим намёком. И хоть Леви был уверен, что сейчас, именно сейчас, он повернется к блондину и вновь отделается какой-нибудь находчивой остротой, но почему-то эти слова впечатались в его сознание, и он не сразу нашёл, что ответить. Более того… Он вообще не нашёл что ответить. Эрвин намекал на Юэлу слишком толсто, чтобы Леви не заметил.       Она смеялась, как маленький ребенок, смотря на мелких детей, кружащих вокруг неё. Она больше не танцевала, так как ноги уже побаливали. Странно. Ведь Картрайт столько времени их напрягала, находясь в очередной стычке с титаном, но не чувствовала усталости. Она сама усмехнулась про себя этой странности. И хотя объяснение этому, возможно, было, но Юэла не думала об этом. — А почему ваш муж не танцует? —внезапно спросил маленький, рыжий мальчик, кивком указывая на стоящего у дерева Аккермана, который полностью слился с корой не только цветом, но и состоянием. «Как бревно. Натуральное». подумала девушка. И Юэлу почему-то не смутило неожиданное предположение мальчика о столь тесной близости её с её командиром. Может потому, что, отправляясь сюда в одной с ней повозке, она была готова к таким выводам со стороны. — Он не хочет, да это и хорошо, ничего бы хорошего не вышло. Он не умеет. — ответила Юэла. — И он мне не муж… — А кто? — глаза маленького рыжика зажглись любопытством, так знакомым девушке, что она трогательно улыбнулась. Действительно, а кто? Как объяснить мальчику это странное чувство неопределенности к человеку, который за столь малый срок стал той самой неизвестной частью твоей жизни. Когда он выделяется из толпы других людей, но при этом ты чувствуешь к нему не более, чем уважение, признательность и интерес? Но при этом… — Он…друг, — и это слово звучало как-то… по-другому. Но оно было правильно. По крайней мере для ребенка. Девушка посмотрела на Аккермана поверх танцующих голов. А он, словно услышав последнее её слово, поднял на неё свои серые глаза. Или Картрайт просто почудилось, или там действительно блеснуло тепло. Юэла оставила маленького мальчика стоять в недоумении и, пробираясь сквозь толпу людей, двинулась к своему другу. Потому что вид Леви, стоявшего в одиночестве возле дерева половину вечера, производил очень жалостное впечатление на материнскую часть души Юэлы. Девушка тихо встала рядом с Аккерманом, повернувшись в ту же сторону, в которую он смотрел все это время. — Ну вот, — слегка усмехнулся Леви, насмешливо покосившись на девушку. — Зачем мне отходить от этого места, когда все нужные люди сами сюда приходят. Нужные люди… нужные люди… нужные люди…       Она посмотрела на него какими-то…иными глазами. Совершенно непонятными для него. Изучающими, улыбающимися, настороженными, благодарными, светлыми и немного уставшими. Он не замечал этого взгляда ранее от неё, но видел его от других людей. Изабель… Петра… Наконец он нашёл в ней других людей. Он помнил тепло от глаз, выражающих это чувство. Признательность. Любовь. И снова она, как эмпат, распространяла своё настроение на него. Девушка медленно отвела взгляд, проведя его по всей площадке, на которой развернулось это прекрасное торжество. А Аккерман не отводил взгляда. Он пытался разглядеть в ней ещё что-то… Но девушка вздохнула и произнесла: — Я надеюсь что ты отдохнул здесь, — забота в её голосе ударила Аккермана куда-то…ниже чем голова… В сердце? Он вспомнил давно забытые чувства к Изабель. Трогательность. Умилительность. Которую он никогда не показывал. Забота в её голосе, забота его о ней. Как давно прошли эти эмоции. Улеглись в душе с воспоминаниями о ней. Юэла подняла глаза на него и её лицо изменилось. Из настороженного, оно вдруг стало удивлённо радостным. Леви не понял сразу, что её так удивило в его выражении… А потом словно увидел своё отражение в её глазах.

***

Он улыбался. Открыто. Искренне. Без усталости и горечи в глазах. Его глаза смеялись В следующее мгновение девушка уже крепко обнимала его, смеясь от неожиданности и счастья. Странного счастья, происхождение которого не понимала. Атмосфера праздника повлияла и на него. И это было важнее сейчас всего на свете. Где-то там, глубоко в нем, было спрятано то же самое счастье. Которое пробуждается внезапно, когда человек достигает внутри гармонии с самим собой. Когда звучит весёлая, светлая музыка. Когда все вокруг счастливы. Рыжий мальчик. Тот парень, который танцевал с Юэлой. Эмма и Эрвин… И именно эти моменты, когда, каким бы сложным мир не казался, какие бы трудности и боль не преодолевали люди на своем пути, отличают нашу жизнь от безжизненного, серого кладбища…