Ледокольня

1

То был, кажется, июнь. Или конец мая. Но за окном точно было зе́лено, цветочно-сладко. С его балкона на девятом можно было потрогать верхушку векового тополя. Прожечь — по глупости — пару листьев бычком горького «ЛД». Соседка снизу, Вероника Антоновна, всё жалуется в ДЕЗ: спилить это дерево к чёртовой матери. Жалуется и на Диму за летящий в окна пепел. Жалуется на колени и цены на картошку в ближайшем супермаркете. Дима тогда перебивался макаронами с гречкой. И сигаретами. И водкой. Водкой, правда, реже. Водка была в основном на попойках у одногруппника Стаса, где они коллективно наскрёбывали мелочь на «Царскую» из палатки у дома. Студенты — народ небогатый, в ход шло и дешёвое пиво на пару с клюквенным блейзером, который так нравился девчонкам с потока. Дима им нравился меньше. Дима вообще, кажется, нравился исключительно тому же Стасу, потому как напиться до беспамятства и не заблевать кафель в ванной надо уметь. Может, ещё Ксюше — однокурснице с рекламы. Ксюша разделяла его нелюдимость и неприязнь к миру в целом. Ксюша делила с ним горький «ЛД» на большой перемене у дверей института. Ксюша оглядывала его изрезанные-прожжённые руки и — улыбалась. Но не больше. У Ксюши вообще-то не идущая на руки кошка, комната в двух остановках метро, повышенная стипендия и парень-Серёжа. У Димы, кажется, только он сам. Этим не похвалишься. Наверное, временами он и вправду просто накручивает себя. Мама говорила, что у Димы есть всё: любящая семья, целая однушка на окраине Питера, престижно-надёжная специальность и — молодость. Мама говорила, что тройки — это не беда, ты ведь не глупый, ты просто не стараешься. Мама говорила, что дурные мысли — от безделья. Потому Дима устроился кассиром в тот самый супермаркет, где Вероника Антоновна жалуется ему на цены на картошку и летящий с балкона пепел. Мама была права: думать Дима стал реже. Теперь Дима пищал считывателем, катал на языке — «добрый-день-пакетик-нужен?» — одну и ту же фразу, пробивал молоко-яйца-хлеб, обедал со Светой в подсобке разваренными макаронами, давил улыбку, прятал предплечья под рукавами — «Дим, на улице жара, ты что?» — свитшота и не думал. Возвращался со смены ближе к полуночи, заваливался на незастеленный диван и просыпал до обеда. Пары Диму интересовали в последнюю очередь — в приоритете был исключительно сон. Зато минимум мыслей в пределах черепа. Диму это радовало. Не настолько, чтобы, докуривая очередную сигарету на балконе, отмахиваясь от лезущего в лицо пуха, вжимать её в листья, а не в кожу на запястьях. Шипеть, жмурясь. Чувствовать, как колотится о рёбра сердце. И после — смотреть на плывущие в свете закатного солнца края многоэтажек. Край ржавого неба. Кровоточащее солнце. Себя в отражении стёкол. Перекошенного, но живого. Жи-во-го. Идущая пузырями кожа не может ошибаться. Так же, как и не может ошибаться мама. Но иногда Дима всё же думает. Мысли приходят не всегда вовремя, исподтишка, застают в час-пиковом метро, между высоких стен и потолков института, в гуще лиц супермаркета. Когда смена — длиною в вечность, вверху, над головой, растекаются разводами жужжащие длинные лампы, а рядом о чём-то ни-о-чёмном монотонно говорит Света, Дима просто чувствует, что… — Ты представляешь, Игорь мне часы не засчитал, а я… — Да он просто… — А мне… Когда в тесной подсобке, где Света и Игорь в очередной раз устраивают перепалку, где переваренные макароны кашей проскальзывают меж зубов, где стол-стулья-микроволновка желтеют в свете двух лампочек, а Дима сидит в углу, бездумно водя пальцем по экрану смартфона, спиной прижимаясь к холодному бетону, он просто чувствует, что… Несчастен. — Дим, мы хотели собраться на выходных, ты… Дима мотает головой. — Может, всё же?.. Дима виновато улыбается. — Ладно. Дима несчастен. Теперь, чтобы это признать, ему не нужно выкурить целую пачку, выжрать литр водки со Стасом или изрезать в мясо бёдра лезвием «Спутник». Чтобы это признать, ему достаточно отработать смену, выслушать нотации преподавателя о собственных пропусках или разговора с Ксюшей под выбеленным потолком собственной однушки. — Серёжа работу не может найти, — говорит Ксюша. Они лежат вплотную, Ксюшины волосы щекочут плечо, тесно, жарко, узко. Она приподнимается, чтобы плеснуть в стакан ещё немного водки. И ещё. — Дурдом какой-то, — продолжает, дзинькнув стеклом о стекло. Дима пьёт и лениво ворочает шеей. Таращится на лампочку. — Ты отработал Меркулова? Что-то мычит. Ксюша вздыхает, переворачиваясь на бок, подпирает рукой голову и устало смотрит. — Не затягивай с ним, — советует она. — Ты же знаешь, какой он гондон. Не допустит до зачёта. Дима угукает. По сетчатке ползут блики-пятна. Он смаргивает их, те будто липнут на ресницы, ресницы тяжёлые, хочется закрыть глаза, хочется выпить ещё, хочется не думать, хочется… — Дим, — зовёт Ксюша как-то жалобно, — ну ты чего? Сжимает губы. Моргает отрывисто. — Я так больше, — выдыхает Дима, — не могу. Дышит носом-ртом. — Не могу. Не могу. Ксюшина холодная ладонь оглаживает его предплечье. Накрывает свежие ожоги. — Почему так, Дим? — спрашивает Ксюша вполголоса. Дима сглатывает слёзный ком, ставший в горле. — Я не… — повторяет он, — не могу. Ксюша молча утыкается таким же холодным носом ему в плечо. И не говорит вовсе. Засыпает совсем скоро. Дима жмурится. Диме больно. Поэтому после, в полумраке, под сопение Ксюши, под приглушённый стенами работающий соседский телевизор, под редкие звуки за дверью, Диме совсем не спится. Пусть и очень хочется, пусть и глаза закрываются. Но в голове груда мыслей, а в груди — больно. Мама была не права. Мысли никуда не делись. Дима перекатывается с бока на бок, сжимает в пальцах одеяло. И думает: «Я несчастен». Думает: «Мне больно». Думает: «Я так… больше…» И всё-таки засыпает.

2

То был точно конец июня. Балкон больше не разрастался слоем тополиного пуха, а воздух отдавал не сладостью цветущих яблонь, а сыростью. И дымом. Горечью. Хотя Дима сменил горький «ЛД» на ягодный «Бонд». Лучше, правда, не стало. Да и ожоги не пахнут. Дешевле, разве что. Дима берёт отгулы, ездит в институт, защищает курсовую на четвёрку и делит с Ксюшей в столовой обед. Ксюша рассказывает, что Серёжа нашёл работу, пишет диплом, планирует идти в магистратуру. Ксюша спрашивает, как у Димы дела. — Справляюсь, — улыбается он. Запускает ложку в компот, звякает о грань. — На работе всё как всегда. Водоворотит вишню. — Меркулова закрыл. Жуёт мягкую ягоду. — Домой думаю съездить… После института он провожает Ксюшу до остановки. По дороге летят машины, пыль — колко — в глаза. Недосожжённое солнце лежит за домами. Тлеет. — Слушай, у меня тут одногруппница… — начинает Ксюша, — спрашивала о тебе. Дима переступает с ноги на ногу. — Хотела познакомиться, — улыбается Ксюша следом. — Я тебе скину её «вк», хорошо? Дима нервно облизывает губы, переводя взгляд на заплёванный асфальт под подошвой кед. — Дим, мне кажется, что… — осторожно продолжает Ксюша. — Скидывай, — перебивает её Дима. — Я напишу ей. Дима знает, что скажет Ксюша. Ксюша смущённо улыбается. Дима сдавленно улыбается ей в ответ. В метро над головой растекается блеклый холодный свет. Кто-то тычется локтем ему под ребро. В ушах играет что-то неразборчивое за шумом-грохотом. Дима знает, что собиралась сказать Ксюша. Что-то о том, что ему нужно с кем-то познакомиться. Что это поможет. Что тогда он непременно станет чувствовать себя лучше. Дима это знает, потому что так говорит мама. Мама говорит: «Влюбиться тебе надо». А мама не может ошибаться. Поэтому вечером Дима, устраиваясь с бутылкой тёмного нефильтрованного и ноутбуком на диване, клацает мышкой по ссылке. Одногруппницу Ксюши зовут Юля. Юля онлайн. На аватарке — яркие глаза, светло-розовое каре и мягкая улыбка. Дима, обхватив горлышко бутылки, делает пару глотков. Пишет: «Привет». «Как дела?» «Мне Ксюша о тебе рассказала». И ждёт. Пьёт ещё. Юля отвечает через пару минут: «Привет!» И ставит смайлик. С Юлей они болтают до самой ночи. Дима узнаёт, что Юля, как и он, не местная, приехала учиться сюда из Рязани, Питер ей не нравится, ей бы в Москву, ей бы подработку, ей бы квартиру — хотя бы съёмную, ей бы… не думать обо всём этом. Дима отставляет на пол пустую бутылку. Пишет: «Как я тебя понимаю». И обещается увидеться в институте. А потом, на балконе, где руки щекочет ветер, где под ним вспышки света-цвета, а внутри и немного снаружи — чуть кружит, докуривая сигарету, он тушит её о пепельницу, а не о запястье. Смотрит на небо, в котором не видно звёзд. И думает, что мама была права. На работе Дима в очередной раз берёт отгул. Игорь недоволен, Игорь предупреждает, что если это продолжится — Дима пойдёт писать увольнительную, а Дима кивает-кивает и не сводит глаз с капли соуса на его рубашке. Дима бы пошёл писать увольнительную прямо сейчас. Но сейчас Дима едет на экзамен. В вагоне полупусто, наушники остались дома, он листает новости, водит пальцем по экрану, отвечает Юле. Юля зовёт его сегодня вечером в кино. Дима не отказывается. С Юлей они, кажется, сдружились. Виделись пару раз в институте, ходили в кафе на большой перемене и много болтали во «вконтакте». Дима не чувствовал неловкости и скованности — может, лишь поначалу, но это исчезло, стоило Юле чисто и искренне рассмеяться над его глупой шуткой о преподавателе по экономике. Юля хорошая. Юля не такая, как все. У Юли красивые волосы, которые хочется пропустить меж пальцев, ямка по правую сторону от ярко накрашенных губ и тонкие запястья. Которые, кажется, если сжать сильнее — пойдут трещинами. Диме хочется взять её за руку. Хочется и скользнуть губами по худой шее. Хочется… «Лиговский проспект, — шуршит из динамиков, обрывая мысль. — Следующая станция — ‘Достоевская’, переход на…» Дима выныривает из вагона. Аудиторию сквозь квадраты окон заливает белое солнце. Рядом шепчутся Стас с Лилей. Дима решает тест, обводит чёрной пастой правильные ответы, изредка отвлекаясь на ходящего туда-сюда преподавателя. — Николаев, — обращается он к Виталику со второй парты, — телефоны убрать. Тест, в общем-то, оказывается несложным. Дима сдаёт его на «четыре». В коридоре без особого интереса рассматривает зачётку, думая, что если последний экзамен пройдёт так же гладко, он вернёт стипендию. От этих мыслей его отвлекает Ксюша: — Дим! — зовёт она. — Как экзамен? — Четыре, — улыбается Дима. Ксюша улыбается ему в ответ. Немного ломко. Ксюша сегодня без привычного макияжа и с собранными на затылке волосами. Растрёпанная. И слегка потерянная. Дима не спрашивает, что случилось. Уже потом он узнаёт, что с утра они поругались с Серёжей. — Да на пустом месте, — делится Ксюша, сворачивая к выходу. — Из-за того, что я не помыла за собой посуду. А я опаздывала и… Дима молчит. Солнце заволокла серость туч. — Раньше мы по таким пустякам не ругались, — продолжает она. — Раньше мы вообще не ругались. Дима не говорит ни слова. Привычно проводив Ксюшу до остановки, он ловит её немного разочарованный взгляд. Хотя на лице — улыбка. — Хорошего тебе вечера, — говорит она. — Мне Юля рассказала, что вы… Дима кивает. И чувствует, что должен был что-то сказать. Хотя бы что-то вроде «всё будет хорошо» и «не переживай». Только Дима знает, что хорошо обычно бывает лишь в фильмах, а не переживать — невозможно. Особенно когда дело касается тех, кого любишь. Дима переживал, когда сестра, поскользнувшись, сломала руку. Дима переживал, когда отец, уйдя на охоту, не вернулся в обещанное время. Дима переживал, когда мама, раскатывая на столе тесто, вдруг сказала: «Ты меня разочаровал». У Димы была тройка по физике в аттестате. Тогда Дима, кажется, впервые полоснул ножом по бедру — и вдруг понял, что стало легче. Дима ёжится. Жмурится. Диме не нравится думать об этом. Диме не нравится думать вовсе. Дима не понимает, как кто-то может жить и не чувствовать того же. Дима не понимает, листая ленту «инстаграма», как кто-то может быть счастлив и доволен собой. Как кто-то не чувствует, что он виноват просто за то, что… есть? Мама была права. Он — разочарование. Дима разочаровал Ксюшу. Дима разочаровал Игоря. Дима разочаровал Веронику Антоновну. И — наверняка — Юлю, за то, что опоздал. — Да не страшно, — говорит она, почему-то улыбаясь. — Сходим на другой, вот делов-то. У неё помадно-липкие губы, оставившие след на его щеке, и тёплые руки. Не как у Ксюши. Юля не такая. Не такая, как… — Ты точно не сердишься? — спрашивает он. — Не-а, — отвечает Юля. Они берут билеты на какой-то мультфильм и ведро карамельного попкорна. Устраиваются на предпоследнем ряду, Юля хрустит зёрнами, закидывает ногу на ногу, Дима видит кружево её чулок. Отводит взгляд. Смотрит на вереницу рекламы, слепящую яркостью. — У тебя всё хорошо? — интересуется Юля. Дима запускает руку в ведро. Черпает горсть. — Всё хорошо, — кивает он. Пальцы липко-сладкие. Он облизывает каждый. Юля вдруг смеётся. — Ты классный, — говорит она после. — Обычно парни на первом свидании всеми силами пытаются показаться крутыми и впечатлить, а ты… другой. Так это всё-таки свидание? Дима, кажется, краснеет. Уши заливает теплом. — Ты тоже классная, — отвечает он. На середине мультфильма они переплетают пальцы. Юля просто кладёт руку на подлокотник рядом с его, чуть приподнимает и — накрывает. Дима чувствует себя некомфортно, непривычно, странно, глупо, но правильно. И лишь сжимает её ладонь крепче. Мама бы одобрила. Мама бы сказала, что это то, что ему нужно. Мама не ошибается. Дима это знает.

3

То был уже июль. Солнце заходило поздно, поэтому Дима ежедневно торчал с ноутбуком на балконе, то и дело скашивая взгляд на малиновый закат. Пепельницы под рукой не было, пепел от горького «ЛД» сыпался на джинсы. И шипел — о кожу. Шипел и Дима. Диме это было нужно. Настолько же, насколько лезвие «Спутник» — после. Ожог пульсирует, он чувствует загнанно отстукивающее за рёбрами сердце. Голову кружит. Шумит в ушах. Значит, живой. Всё ещё живой. Он отхлёбывает водки. Водит курсором по экрану, листает новости, отвечает временами Ксюше. Ксюша только закрыла сессию, тогда как Дима — ещё неделю назад. Без троек. Правда, маме он об этом не сказал, мама ждёт его домой после учёбы — Дима домой не хочет. Не сейчас. Ещё немного… ещё немного водки. Он пьёт. Ксюша спрашивает о Юле. Дима не знает, что отвечать. Юля уехала домой, в Рязань, заходит во «вконтакт» пару раз в день, чтобы поинтересоваться его делами. Дима отвечает односложно, не интересуясь в ответ. С Юлей у них не вышло. С Юлей было ещё пару походов в кино, одна на двоих бутылка красного полусладкого в парке и — поцелуй. Скомканный и быстрый. Липко-сладкий. Не… неправильный. Юля не глупая. Юля поняла, что Дима не хочет, и не стала настаивать. Как ни в чём не бывало поправила волосы и попросила проводить её до остановки. И больше — ничего. Только вялые попытки поддерживать отношения, хотя никому из них до этого нет никакого дела. Дима не знает, почему всё вышло именно так. Почему он не чувствует то, что должен. Ведь Юля замечательная. Юля не такая, как все. Юля… Дима пьёт ещё. Водка жжёт горло. Приглушает боль. Поэтому Дима распаковывает из конвертика лезвие и мажет им по предплечью. Не глубоко, но ощутимо. Слизывает кровь. — Лезвием «Спутник» я открываю портал в неизведанный космос, — шепчет он вычитанную в каком-то паблике строчку. И пишет Ксюше, что они с Юлей просто не сошлись характерами. Июль выдался жарким. На балконе было ветрено-прохладно, густо накурено и в целом — хорошо. На балконе Дима чувствовал себя отрезанным, но в то же время приобщенным к остальному миру. Он наблюдал со стороны за происходящим. Жизнь шла своим чередом, и это его устраивало. Дима уволился из супермаркета, выходил из квартиры только ради сигарет и водки, пил почти каждую ночь, отключался к утру, мусолил «вконтакт» и ждал. Ждал, сам не зная, чего. Может быть, маминого звонка. Может быть, сообщения Ксюши. Может быть, предложения от Стаса посидеть у него. Может быть… Дима вздрагивает от пришедшего ему уведомления о новом сообщении. Вглядывается пьяно в кажущийся сейчас сложным ник написавшего. Пальцы слегка дрожат. «Привет, можно вопрос?» Дима отводит взгляд. Дима не привык получать сообщения от незнакомцев. Дима не привык получать сообщения в принципе. «Он не даёт мне покоя», — приходит следом. Поэтому Дима открывает вторую бутылку пива и отвечает: «Привет. Можно». Незнакомец набирает сообщение сразу же. Дима глотает пиво и — возмущённо отфыркивается, читая с экрана: «У тебя всегда такое странное лицо, или просто фотка хуёвая?» Сжимает губы. Это, может, даже обидно. Его, конечно, не волнует мнение о своём лице от человека из интернета, и Дима, конечно, всегда считал себя выше ни-о-чёмных перепалок по поводу и без под всевозможными постами и между одногруппниками в общей беседе, и он, конечно, мог бы просто проигнорировать и кинуть его в чёрный список, но: «А ты всегда был обделён интеллектом, или это стало проявляться недавно?» Дима пьян. И Диме — уже — не так страшно. «Ахахаха», — пишут ему в ответ. И: «Я рофлю, камон». И: «У тебя охуенные сохранёнки, кстати». Дима совсем слегка теряется. Дима настраивал себя на иное общение. «Спасибо, наверное», — пишет он. Отхлёбывает. Старается не мазать по буквам. «Мы вообще знакомы?» Дима клацает по иконке, листает фото в профиле, но ничего путного, кроме различного рода мемов, не находит. Аудио закрыты. Записи на стене — те же шутки. «Не-а, я просто наткнулся на твой ком в каком-то пабле», — приходит тут же. «И просто зашёл на страницу». «И полез в сохры». «И ты вроде прикольный, и аудио у тебя ничё». «И ну вот как бы». Дима невольно улыбается. Пальцы, всё ещё слегка подрагивающие, зависают над клавиатурой в нерешительности. «Спасибо», — только и отвечает он. К моменту, когда редкие звёзды тонут в светлеющем небе, а Дима окончательно трезв, он узнаёт, что его собеседника зовут — «это точно настоящее имя?» — Юлик, ему — «ха, школец!» — недавно стукнуло семнадцать, и живёт он — «я сам из Архангельска, сейчас живу и учусь в Питере» — в Ульяновске. Юлик через каждое сообщение отправляет мемы, и Диме ничего не остаётся, кроме как — «ха-ха» — рассмеяться. Юлик забавный. Юлик перескакивает с темы на тему. Юлик отправляет ему ссылки на то и сё, делится видео на ютубе, рассказывает зачем-то историю о том, как совсем недавно впервые попробовал суши, и ему — «ну гадость же!» — не понравилось. Юлик странный. Юлик утомительный. Но с ним… Спокойно. И удаётся не думать. Наверное, примерно так и выглядит дружба. Дима не уверен. Друзей у Димы не было и нет, у Димы есть только Ксюша, с которой просто так не поговоришь, с Ксюшей всегда нужно искать тему, искать повод, искать… «Ладно, мне с маман нужно будет съездить по делам, я спать», — пишет Юлик. Дима выдыхает. Смотрит на лижущее края облаков рассветное блеклое солнце. Протягивает руку и — хватает. Солнце течёт по пальцам. «Приятно было пообщаться», — пишет вдогонку Юлик. Дима отвечает: «Мне тоже». И хлопает крышкой ноутбука. Уже на диване, укутавшись в холодные смятые простыни, протянув руку за смартфоном, он замечает пришедшее уведомление о добавлении в друзья. И — фыркает.

4

«Короче, у Никиты все свалили на дачу». Дима, бахнув в кружку три ложки растворимого, печатает: «И вы, конечно, решили нажраться так, чтобы ползать?» Чайник на плите посвистывает, он выключает газ, заливает кофе кипятком. Тянется к верхней полке за печеньем. «Да-а-а-а». И куча стикеров. Дима фыркает. Устраивается за столом, надламывая сыпучее-песочное. Отпивает, морщась. Горячо. «Алкоголь особенно пагубно влияет на растущий организм», — пишет он. Юлик с ответом не медлит: «Какой ты всё-таки дед». И: «Видимо, двадцать — это та черта, после которой неизбежно следует старость». Дима смеётся. Поджимает под себя ногу, немного нервно трёт шею. «Я ещё не дед, но уже dead», — отвечает он. И отхлёбывает, дёрнувшись, заляпав белую скатерть. Мама будет не в восторге. Но пока мама на работе. «Ахахаха», — читает Дима с экрана смартфона. «Однажды ты перестанешь травить шутки про смерть». «Но к тому моменту, ты, наверное, уже откинешься». Дима не может не улыбнуться. «Ладно, Дим_очка, я пошёл готовить дух и тело к предстоящему бухичу». «Не скучай». Дима набирает следом: «И не собирался». Он откладывает смартфон в сторону и допивает свой мерзкий кофе, к которому в доме, кроме него, больше никто не притрагивается. Лениво потягивается, подходя к окну, поворачивает ручку, открывает нараспашку. Духота. Всё же август. Пару недель назад Дима, взяв себя в руки, купил плацкартный билет «Санкт-Петербург — Архангельск». В поезде было невыносимо: не открывалось окно, храпел сосед снизу, а где-то впереди неустанно кричал грудной ребёнок. И розетка всего одна, около которой, к тому же, сидел мальчишка, постоянно играющий во что-то на своём планшете. Благо, были сигареты. Горький «ЛД». А в тамбуре всегда было шумно-людно, тыдыхал вагон, проводницы шушукались о чём-то в другом углу, кидая на него неясные взгляды. Дима с трудом не вмазал бычок себе в ладонь. Неприятно. Неуютно. Больно. Дома было не лучше. Дома всё те же безвкусные обои на стенах, ластящийся кот, сестра, которая тащит его вечерами в свою комнату смотреть сериалы, отец в кресле, вглядывающийся в новости по «Первому», и мама. Мама обычно на работе, а если нет, то в кухне, варит супы, печёт пирожки, разгадывает кроссворды или читает что-то из своих «женских» романов. Дима во всё это не вписывался. Дима большую часть времени сидел в своей комнате, изредка выбираясь с отцом к озеру отстреливать уток или в лес за грибами. Пару раз бывал с сестрой в городе. Гуляли тогда до вечера и пили какое-то гадкое пиво. Арине хотелось, а Дима ведь старший брат — Дима должен позволять ей то, что не позволяет мама. Дима по определению должен многое. Закрывать глаза на проскакивающее между словами «бля», давать ей закурить горький «ЛД», от которого она, конечно, откашливалась ещё пару минут, и… — Дим, — сказала Арина, — мне нравится парень. И, конечно, это. — А ты ему? — спросил в ответ он. Она пожала плечами. — Он со мной общается, но у него вроде как девчонка есть. — Вот оно что, — только и сказал Дима. Дима затянулся и вновь почувствовал себя виноватым. Дима должен был что-то сказать. Должен был дать совет. Дима… — Да блин, всё это так сложно, чувства эти… — сказала Арина. — Вот у тебя есть кто-то? Дима замер. — Была девушка, — почти не соврал он. — Мы расстались. Арина тогда посмотрела на него неясно. Почти так же, как проводницы в тамбуре. — Но ведь ты… Дима покачал головой. — Мама будет ругаться, — сказал он. — Пойдём домой. И дома, ночью, куря-дыша в форточку, всё же затушил пару сигарет о себя. И подумал: «Я так не могу. Не могу». Стены давили, воздух не чувствовался. «Я так… больше…» На кровати завибрировал смартфон. Дима с трудом отошёл от окна, потянулся за ним и провёл пальцем по экрану. Сообщение: «Сегодня в тралике видел пацана оч похожего на тебя». И: «Я уже испугался, что ты приехал бить мне ебало за тупые шутки». И через несколько секунд: «Но вообще было бы круто, если бы ты вдруг приехал». Дима почему-то — раз! — захохотал. Абсолютно без причины. До боли в рёбрах. До рези. До мути. И ответил лаконичное: «Было бы очень круто». Воздух, кажется, с лихвой заполнил лёгкие. Чувствовался. Юлик скрашивал его монотонные унылые будни последний месяц глупыми и зачастую бессодержательными сообщениями. Юлик писал по несколько раз на дню, делился разными историями, будь то поход с мамой в торговый центр или поездка на велосипеде с другом Никитой. Юлик, в отличие от Димы, дома сидеть не любит. Юлик любит торчать на улице с утра до ночи, бродить по заброшкам и железнодорожным путям, забираться на крыши и перекусывать в Макдаке. Юлик любит карамельное мороженое и вишнёвые жвачки. Любит красный «Мальборо» и не докуривать сигареты. Не любит осень. Не любит химию. Не любит лифты. Не любит маршрутки, предпочитая им трамваи и троллейбусы. Не любит быть дома один. Не любит, когда Дима отвечает спустя пару минут, а не сиюсекундно. Диме кажется, что он знает о Юлике почти всё, в то время как Юлик не знает о нём практически ничего. Но Диму это устраивает. Устраивает быть слушателем-читателем, а не говорящим-пишущим. И Юлик, кажется, тоже не против. Ведь что бы Дима ему рассказал? Он же просто… Дима. Этим не похвалишься. Вечер Дима проводит с Ариной перед ноутбуком за просмотром сериала. Сериал Арине очень нравится. Арина что-то рассказывает об одном из актёров, Дима кивает, скашивая взгляд на экран смартфона. Клацает по кнопке на боковой панельке. Уведомлений нет. Юлик сейчас, наверное, пьёт так им любимый — «ну это же даже не пиво!» — клюквенный «Гараж» и веселится. Дима, конечно, не ждёт его сообщения. Он не обязан писать каждую минуту. Он вообще не обязан писать, и Дима искренне не понимает, почему их общение не прервалось после первого же диалога. Но… — Ждёшь от кого-то сообщение? — спрашивает Арина, улыбаясь. Глаза у Арины смеются. Его собственные глаза. Коротко стриженные волосы чуть покачиваются, когда она заинтересованно вертит головой. — Просто… на время смотрю, — неубедительно отвечает Дима. — Со мной так скучно? — деланно обиженно произносит она. — Мама, — продолжает Дима, — скоро должна прийти. Мама действительно возвращается совсем скоро. Он встречает её на пороге, забирает из рук пакеты, шуршит целлофаном и кротко целует в щёку. — Как прошёл день? — спрашивает. Мама снимает босоножки, устало опираясь о косяк, собирает в хвост чуть седые у корней волосы и отвечает: — Навалилось работы. Дима кивает. В светлой кухне раскладывает продукты по шкафчикам-холодильнику, ставит на плиту сковороду с пловом и садится в углу комнаты. Мама шаркает тапочками по полу, наливает стакан воды. — Отец где? Дима кивает в сторону окна. — В бане весь день возится. Чуть скрипит табуретка. Мама вздыхает, надевает очки и подпирает ладонью подбородок, переводя взгляд на него. — Ты бы хоть помог. Дима его не выдерживает. Смотрит в стол. Трёт нервно шею. — Я предлагал, но он сказал, что сам справится. Мама не говорит ничего, утыкается в газету. Шелестит бумага. Тикают на стене часы. Тик-так. Тик-так. Дима сжимает руки в кулаки, ногти впиваются в кожу. И сильнее. И ещё чуть… Проткнуть бы её насквозь. Слизать кровь. Что скажет мама? Скорее всего, промолчит. Мама, оглядев его руки, только хмыкнула. И ничего не спросила. Арина посмотрела, кажется, понимающе. А отец сказал: «Чего мелочиться, лезь сразу в петлю». Дима тогда, кажется, был только «за». Так ведь будет проще. Так будет лучше. Он больше не сможет их разочаровать. Не будет вечной обузой. Не будет… — Печку разобрал, — говорит вошедший в кухню отец. Толстеющий, седой, с вымазанными в саже руками. Целующий маму в лоб. — Что у нас на ужин? Ужин проходит в относительном молчании. Отец говорит что-то о стройматериалах, которые нужно купить, Арина делится планами на завтра, мама только хмыкает. Дима молчит. Отправляет в рот ложку за ложкой. И ждёт. Ждёт. Когда все доедят. Когда можно будет запереться в комнате. Закурить в форточку. И… — Дим, невесту-то нашёл? — спрашивает мама, улыбаясь. Дима сжимает руки в кулаки. Опускает голову. — Я… — начинает он, — встречался кое с кем, но… — Мам, да что ты к нему пристала? — вклинивается Арина. — Ему всего двадцать, какая невеста? Дима жмурится. Сердце отстукивает в запястьях. Шумит кровь в ушах. Сейчас начнётся. Начнётся. — Не перебивай брата, — холодно говорит мама. — Я лишь хочу, чтобы мой сын… — Ты хочешь, чтобы он из кожи вон лез, потакая твои желаниям, — язвит Арина. — Дима-устройся-на-работу, Дима-учись-без-троек, Дима-не-кури, Дима-найди-себе-невесту, Дима-будь-пожалуйста-нормальным… — Хватит! — вскрикивает мама. Сердце, кажется, готово вырваться из-за рёбер. Живое. — Неужели ты не видишь, что ему тяжело?! — не унимается сестра, грохая стулом. — Ему нужна твоя поддержка! Ты же его мама! Лучше бы оно остановилось. Никто бы не ругался. Никто бы не кричал. Никто бы… — Прекратите это, — устало говорит отец. — Что ни день, то новая ссора. Дима встаёт из-за стола, по-прежнему смотря в пол. — Я уеду на днях обратно в Питер, — сообщает он. — Спасибо, было вкусно. — Никуда ты не поедешь! — кричит ему в спину сестра. — Ты имеешь такое же право находиться здесь, как и все мы! — Пусть едет, куда хочет, — бросает мама едва слышно. — Угораздило же воспитать такого… — Да прекратите вы, в самом деле! — рявкает отец. Дима срывается на бег. Хлопает дверью, проворачивает защёлку, глотает ртом воздух. Не-чувствуется-не-дышится. Паника. Трясёт. Щемит в груди. Больно. Больно. Больно-больно-больно… И сигарета, как назло, выскальзывает из пальцев, падает, темно, он не видит, он шарит рукой по ковру и — заходится кашлем. Почему он такой. Почему он — сплошное разочарование. Почему он не может быть хорошим сыном. Почему он не… Стук в дверь. — Дим, я войду? — слышится голос Арины. Нет-нет-нет. — Дим, пожалуйста. Не-надо-не-надо. — Дим. Дима медленно поднимается с пола. Сжимает-разжимает руки. — Я не уйду. Вздыхает. Открывает дверь и — сестра тут же обхватывает его, вжимаясь лбом в грудь. — Всё будет хорошо, — говорит она, но Дима знает, что хорошо бывает только… — Извини, что я вспылила. И маму извини. Она просто… просто не понимает, как это всё. Дима неуверенно гладит её по волосам, пропускает мягкие пряди сквозь пальцы. — Ничего, — выдыхает он. Арина, не выпуская из объятий, неудобно-неловко тащит его к кровати. Усаживает и пристраивается рядом. Тянется за пачкой, лежащей на подоконнике. Руки у неё тоже слегка дрожат. Дима ловит её взгляд своим. — Да пофиг, — фыркает она. — Мама сюда даже не сунется. Гордая, блин. Дима кивает. Лязгает зажигалкой, прикуривая. Арина делает то же самое. Сначала они молчат. Дима курит без передышек, чувствует, как кружится голова, как больше не дрожит ни внутри, ни снаружи, как… как отпускает. И Арина рядом. Прижимается тёплым плечом к плечу. А после она, потушив окурок о пепельницу, начинает долго и с редкими запинками говорить: — Дим, я хочу, чтобы ты знал, что ты… ничего никому не должен. И тебе не нужно постоянно думать о том, чего хотят от тебя родители, чего хочет мама, они же в любом случае… в любом случае примут тебя любого. Какая из нас семья, какие из них родители, если мы… просто не примем тебя и твои желания? Если будем любить тебя только «правильного», «нормального», сильного, идеального, блин?.. Ты и так жопу рвёшь, в универе своём, подрабатываешь тут и там, ещё и эта… девушка твоя. Арина выдыхает. Дима выдыхает вместе с ней. — Ты про неё тогда всерьёз сказал? Дима комкает ткань треников. Сжимает губы. — Я правда пытался, — говорит он надрывно, — но у меня… И чувствует, как по лицу текут слёзы. Тяжело. Душно. — Я так больше не… — дышит загнанно, — не могу… — Какой же ты дурак, — всхлипывает сестра, обнимая его за шею. — Только не хватало реветь с тобой на пару из-за такой ерунды. Дима хрипло смеётся, носом зарываясь в её мягкое плечо. — Ты самый лучший старший брат, что бы ты ни придумал там себе, — шепчет она, ласково гладя его по спине. — Ты прекрасный сын. Ты вообще… охуенный, блин! Дима смеётся громче. Увереннее. — И то, что тебе не нравятся те, кого бы хотела видеть в доме мама — последнее дело. Жмурится до рези. В груди — вновь — щемит. Только не от боли. Арина с ним. Арина понимает. — Я тебя люблю, дурак, знаешь, как сильно я тебя люблю? — шепчет она. — Только ты закрываешься, ты не даёшь мне и шанса, но… я всё равно люблю тебя. — Извини, — просит Дима. — Я тоже люблю тебя. Арина-любит-его. Арина. Сестра. Близкая. — Ложись спать, утром поговорим ещё, ладно? Дима кивает. Диме кажется, закрой он сейчас глаза — заснёт. Дима не чувствует никаких сил. Арина желает ему спокойной ночи и прикрывает за собой дверь. — И тебе спокойной ночи, — отзывается Дима. Только стоит прикрыть веки — на них мамино разочарованное лицо. В ушах её голос. И мысли. Бесконечные. Давящие. Невыносимые-невыносимые-невыносимые. Дима ворочается, открывает-закрывает глаза, дышит-курит в форточку, бродит по комнате туда-сюда, ложится обратно, накрывается с головой одеялом, тут же сбрасывая его на пол. Невозможно не думать. Невозможно отвлечься. Невозможно… Дзиньк. Вибрирует смартфон. На экране: «бля дима я в гвоно». Дима не спешит открывать сообщение. «диииииииима», — приходит следом. «ты тут». «я знаю что ты тут ты не спшь ноьчю». «ебнлн». Дима трётся щекой о подушку. Едва — улыбается. «Хорошо, видимо, отдохнули?» — всё же пишет он. Ответом становится короткое: «бля». И: «я не могу пчатть». «дай мне свой тлфончик». Дима замирает. Моргает отрывисто, таращась в экран. Где-то под рёбрами клубится волнение. Беспокойство. Страх. Он ведь может сказать «нет». Он может проигнорировать. Он может… может просто не… Просто не думать. И — написать. «збс», — отвечает Юлик. Дима подрывается с кровати, сжимая в руках смартфон. Губы пересохли. Сигарета в пачке последняя. Руки… руки дрожат. И немного колени. Он дышит. И дышит. Смартфон в руках вибрирует. Дышит. Отвечает на звонок. Не решается заговорить первым. И… дышит. — Я слышу, как ты дышишь в трубку, и это крипово. Дима вздрагивает от неожиданности и говорит глупое: — Какой у тебя странный голос. Юлик на том конце хрипло смеётся. — А ты не говорил, что картавишь. — И зачем мне об этом говорить? — А зачем говорить о том, что у меня странный голос? Дима замолкает. Пальцы дрожат. И голос, кажется, тоже. — Извини, — едва слышно произносит он. — Ляпнул, не подумав. Юлик фыркает, Дима уверен. — У тебя не странный голос, — исправляется. — Просто необычный. — Писклявый, ты хотел сказать? Дима еле-еле улыбается. Совсем нет. Не писклявый. Выше тех, что он привык слышать обычно, но не… — Приятный, вообще-то. — У тебя тоже, — шелестит Юлик. — Может, засосёмся? Дима смеётся. Подносит сигарету ко рту. — Это ещё зачем? Юлик хохочет ему в ответ. Смех у него — совсем едва — истеричный. Но тёплый. Пьяно-распевный. — Я думал, ты флиртуешь, — игриво произносит он. — Мечтай, — отфыркивается Дима. — Да и засосаться через мобильную связь будет проблематично. — Так ты не против? Дима, закурив, тычется взглядом в тёмный пол. Шаркает ступней по ковру. — Что-то я так надрался, — оставив без внимания Димино молчание, продолжает он. — Мутит немного. Да не немного. Херово, короче. А пацаны в отключке все уже. Дима хмыкает. Открывает нараспашку окно, садясь на подоконник. — И-и-и вот, — тянет Юлик. — И ты наверняка думаешь, что мне просто стало скучно, поэтому я написал. Ты же, блин, любишь загоняться по поводу и без, я это уже просёк. Так вот, Димочка, я давно хотел побазарить, но думал, что ты пошлёшь меня на хуй. — А что изменилось сейчас? Юлик чему-то смеётся. Хрипло-шершаво. — Ну, знаешь, — он улыбается, Дима уверен, — смелости прибавилось после пары банок пива. Или не пары. Хуй его знает. Дима молчит. Дима не знает, что сказать. Дима просто не… не знает. Руки больше не дрожат, но… Он дышит. Смотрит на небо. И звёзд — тьма. Он не должен чувствовать себя виноватым. Он не должен. Он не… — Я рад, что мы разговариваем, — вполголоса говорит Дима. — И вообще… рад, что познакомились. Если закрыть глаза, то можно услышать, как шумно Юлик дышит. Как щёлкает зажигалка. Как он со свистом выдыхает дым. — Да без проблем, — слышит Дима. — И лицо у тебя, кстати, нормальное. Я просто хотел тебя забайтить. — А твоего лица я так и не видел, — замечает Дима, всковырнув кусок краски с оконной рамы. — Не то чтобы мне было это важно, но любопытство, знаешь. Юлик — вновь — смеётся. И смех его — то же урчание. На пару с кошачьими интонациями в голосе. — Знаю, — соглашается он. — Могу скинуть фотку своего прекрасного ебала сразу после завершения нашего прекрасного разговора. — Идёт, — улыбается Дима. В общей сложности они наговаривают на сорок минут и тридцать восемь секунд. Выходит бессодержательно, ни-о-чёмно, но Диме нравится слушать голос, нравится слушать смех, нравится ловить дыхание, и к концу даже молчание не неловкое — уютное. И совсем не хочется думать о маме. Думать обо всей этой ерунде. Всё не так уж страшно. Всё не так уж важно. Всё… не так уж плохо. Если можно устало плюхнуться на кровать, выдохнуть, почувствовать, как за рёбрами бьётся сердце. Спокойно. Размеренно. И — чуть быстрее, стоит поймать на экране смартфона три новых сообщения: «как и обещал» с прикреплённой к нему фотографией. Дима ловит взглядом ворох русых волос, густые брови и крупный нос. Яркие карие глаза. Длинные ресницы. Тонкие улыбающиеся губы. Пропускает вдох. Читает: «чур не дрочить». Фыркает. «ты классный. спасибо, что не заигнорил, и, блин, может, я просто бухой еблан, но всё равно скажу: не грузись, Дим. что бы там ни было — всё будет заебись». Дима сжимает челюсти. Думает: «Я не заслуживаю». Думает: «Я не должен». Думает: «Я не могу даже думать об этом». Пишет: «Фото клёвое. Ты тоже клёвый. Спасибо». Думает: «Я не… должен думать о том, что я должен, а что нет». И отключает смартфон. Прячет лицо в подушке. И думает только о звонком голосе и тёплой улыбке. Потому что может.

5

То был конец сентября. За окнами — зелёное-жёлтое-красное. Мешанина цветов-оттенков. И, конечно, дожди. Ветер. Вечно холодные руки, зонт в рюкзаке, зимний свитшот под пальто и блеклое солнце. Тополь шуршал листвой. И балкон был весь — жёлтый. Будь Дима менее ленивым, чем есть, собрал бы гербарий. Может быть, даже в томике Ахматовой. Или Цветаевой. Или, на худой конец, Пушкина. Осень Диме нравилась. Нравилось по пути к метро оглядывать сырые панельные многоэтажки, оглядывать понурых мёрзнущих людей. Прохаживаться на большой перемене с Ксюшей до палатки с кофе. Греть о пластик пальцы. И даже улыбаться. — Жалко, что у нас нет совместных потоковых пар в этом семестре, — говорит как-то Ксюша, доставая пачку «Винстона». — Я со своими умираю. Такие они порой… невыносимые. Дима кивает. Отхлёбывает свой американо. — Ты знал, что Юля перевелась в Москву? — спрашивает она следом. Дима мотает головой. — Давно хотела и только сейчас решилась. Парень у неё там, вроде… — замялась Ксюша. Дима смотрит вверх, на белое небо. — Хотя какая разница, да? Переводит взгляд на её улыбающееся лицо. — Никакой, — соглашается. Жизнь идёт своим чередом. У Димы — в том числе. Дима почти без пропусков ездит в институт, подрабатывает уборщиком в магазине неподалёку, курит горький «ЛД» и чаще проводит время с Ксюшей. Ксюша рассталась с Серёжей и теперь живёт в общежитии, потому что тянуть одной комнату — тяжело. С Ксюшей они болтаются после пар по центру, пьют кофе и много фотографируются. Какие-то из этих фотографий он даже отправляет Юлику. Юлик обычно шлёт в ответ кучу «селфи» с забавными приписками. И Дима смеётся. Дима вообще часто смеётся. Сидя на паре, в вагоне метро, по дороге домой, слушая его голосовые сообщения, много голосовых сообщений, в кухне, наблюдая, как к потолку от плиты поднимается пар, на балконе, перебирая между пальцами хрупко-хрусткие листья, ночью, закутавшись в два одеяла, потому что отопление задерживают, он — смеётся. Теперь к перепискам добавились телефонные разговоры. Сначала у Димы жутко тряслись руки и садился голос, но со временем он привык. И необязательно было говорить — можно было слушать. У Юлика всегда куча историй. И, несмотря на нехватку свободного времени и необходимость готовиться к экзаменам, он рассказывает каждую. Сейчас Дима шёл по полуосвещённым тёплым фонарным светом улицам, глазел на свет в окнах, прижимал смартфон к уху и слушал. — Вот знаешь, просто пиздец, — шипит Юлик, чем-то грохая. — Ты бы видел, какие в этом бланке тупые задания. Дима, улыбнувшись, отвечает: — Я сдавал ЕГЭ два года назад и прекрасно помню, насколько там всё тупо. — Да откуда тебе помнить, — фыркает Юлик. — Ты же дед. — А я и не отрицаю. Юлик смеётся. Диме нравится, когда он смеётся. А ещё больше, когда это вызвано его глупыми шутками. — Блин, так всё задрало, — продолжает Юлик. — Я, конечно, не сомневаюсь, что дальше будет хуже, но надеюсь хотя бы свалить из этой дыры. Дима сворачивает в переулок, немного нервно оглядываясь по сторонам. Сжимает в кармане ключи. — И куда хочешь поступать? Юлик медлит несколько секунд. — Мама хочет в Казань, — выдыхает он. — Типа, недалеко и всё такое. — А сам ты чего хочешь, Юлик? — спрашивает Дима. Перекатывать его имя на языке — всё ещё странно. — Ну-у, как все: в Москву там, в Питер… — отзывается он. Дима, подходя к собственному подъезду, выдыхает. Прикладывает ключ, с писком открывает тяжёлую дверь. — Не люблю Москву, — делится Дима. — Шумная. Людная. Да и не особо приветливая. Он чувствует, что продрог, а дома не особо теплее, поэтому решает идти по лестнице. — Это ты так меня заманиваешь к себе в Питер? — спрашивает Юлик, наверняка улыбаясь. — Может быть, — фыркает Дима. Между четвертым и пятым дыхание сбивается. Дима хватает губами воздух. — Надо, — начинает он, — курить бросать. — Толку-то, — говорит Юлик. — Все когда-нибудь умрём. — Это моя прерогатива — разговоры о смерти, — хмыкает Дима. Юлик молчит. Только шуршит чем-то. Дима открывает замысловатую карманную дверь и проходит в коридор. Мигает лампочка. — Наконец-то я дома, — сообщает, толкая плечом дверь. — Не знаю, чего хочется больше: спать или есть. Юлик на том конце коротко смеётся. — Хотя курить хочется всё же сильнее всего. Юлик отвечает: — Только не откинься до моего приезда. Дима чуть не роняет смартфон из рук. — До твоего — чего? — глупо переспрашивает он. Юлик молчит несколько долгих секунд. Дима, так и замерев посреди комнаты, не решается сказать что-то ещё. — Да у нас классуха на осенних предлагала куда-то сгонять, выбор был между Казанью, Москвой и Питером, — нерешительно сообщает Юлик. — И мы вроде как… остановились на Питере. Но пока это не точно, да и не знаю, будут ли деньги, и… в общем, вот. Дима всё же заставляет себя пошевелиться. Тащит из кармана пачку с зажигалкой, открывает балконную дверь. — Вот как, — только и говорит он. На балконе ветрено. Жухлая листва на подоконнике, переполненная пепельница. Бряцает зажигалка. — Ты не рад? Дима ёжится. Диме ещё не доводилось слышать расстроенного Юлика. Юлик, кажется, был навеселе постоянно. — С чего ты это решил? — Ну даже не знаю, — язвит он. — Ты молчишь. Конечно, ты всегда молчишь, но… — Я рад, — перебивает его Дима. Дима звучит уверенно. — Я… действительно рад. Юлик, кажется, выдыхает. — Просто ты сказал это очень… неожиданно. — Извини, — просит Юлик. — Ну я вообще не должен был, просто… хотелось узнать, как ты отреагируешь. — И зачем тебе моя реакция? — искренне не понимает Дима. Юлик цыкает. — Дим, бля, ты серьёзно такой тугой или прикалываешься? Дима морщится. Сигарета между средним и указательным чуть дрожит. Диме больно, когда Юлик слишком резок. — Я же вроде ежедневно пытаюсь донести до тебя, что мне нравится с тобой общаться и… всё такое. И ясно же, что всякие там скульптуры и храмы меня интересуют в последнюю очередь. — Нет, — мотает головой Дима, будто Юлик может его видеть. — Мне не ясно, Юлик. — Сколько раз мне говорить, что ты, блин, клёвый, и прикольный, и интересный, и я считаю тебя другом, и вот это вот всё? Дима жмурится. Сигарета истлевает практически до фильтра. — Дим, — зовёт Юлик. Дима вопросительно мычит. — Ты лучше, чем интернет, знаешь? Дима открывает рот и… И слышит гудки. Смартфон — вновь — почти выскальзывает из пальцев. Те — мелко — трясутся. Дима смотрит на ещё тлеющий окурок и — подносит к запястью. Что имел в виду Юлик. Что это вообще должно всё значить. Юлик ведь не?.. Почему он не… не… Дима жмурится. И — тушит сигарету о пепельницу. Закуривает вторую. Им наверняка придётся поговорить об этом. Диме придётся спросить. А Дима не любит спрашивать, но… ведь это Юлик. Ради Юлика можно и потерпеть. Ради Юлика можно и написать первым. Позвонить первым. Ради Юлика можно пойти… на многое. И Дима не знает, почему. И не знает, почему следующим утром, вместо того, чтобы обсудить сказанное накануне, Юлик отделывается парой тройкой мемов и нытьём о контрольной по химии.

6

То была точно середина октября. Дима сменил любимые кеды на не менее любимые берцы, грубой подошвой которых приминал мокрый снег. Дима по-прежнему ездил в институт, писал очередную курсовую, пил с Ксюшей кофе на больших переменах, на выходных изредка заглядывал к Стасу, курил горький «ЛД» и ждал. Ждал, когда прозвенит звонок, ждал окончания рабочей смены, ждал свой автобус, ждал выходных, ждал, когда переведут стипендию и зарплату, ждал двадцать пятое октября. Ждал. И ждал. Юлик с классом всё же запланировали поездку в Питер. Дима помнит, как возвращался домой по тем же тёмным улицам, прятал замёрзшие руки в карманах пальто и морщился от бьющего в лицо ветра. Помнит, как затрезвонил смартфон в кармане. Больше при взгляде на экран, где было выведено «Юлик» и какой-то нелепый смайлик после, не замирало меж рёбер и не дрожали руки. Дима уверенно проводил по нему пальцем и говорил: «Привет». Тогда, правда, руки подвели. Юлик ошарашил его радостным: «Мы едем в Питер!» Дима зажмурился. Не нашёлся, что ответить. Только глупо улыбался, пока Юлик в деталях расписывал ему план поездки, маршруты и время, когда они смогут встретиться. Дима предвкушал. Чувствовал, как по коже бегут щекотные мурашки. Чувствовал трепет. Чувствовал радость. И одновременно с тем — ужас. С каждым днём становилось всё страшнее. Дима не мог не думать. Не мог не представлять, как это будет. Наверняка безумно неловко. Нелепо. Стыдно. Дима — как всегда — не найдёт, что сказать, не будет иметь ни малейшего представления, куда деть дрожащие руки, не сможет не отводить взгляд. Растеряется. А Юлик… Юлик… Юлик другой. Юлик наверняка не мучается бессонницей просто из-за встречи с человеком из интернета. И не забивает этим все мысли. Дима не знает, почему он не может так же. Почему он такой. От собственной робости и нерешительности уже воротит. Он пытается взять себя в руки, пытается внушить самому себе, что это — не так страшно. Что это только оттого, что у него не было друга. Оттого, что он просто не знает, как нужно вести себя. И нет иной причины. Дима пытается внушить самому себе, вгоняя под кожу лезвие, что иной причины абсолютно точно — нет. То было двадцать пятое октября. Дима проворочался в постели всю ночь, изредка засыпая, ловя на веках обрывки снов, которые припомнить после уже не мог. Сны были тревожные. Тревожным был и Дима. За ночь ушла практически вся пачка. Он вынул одну из оставшихся сигарет, накинул на плечи толстовку, сунул в карман смартфон и вышел на балкон. Поёжился. Закурил. В окна таращилась пасмурность-серость. Босые ноги замёрзли тут же. Дима подумал: «Не хватало только заболеть». Затянулся. Подумал: «Какая-то ерунда». Выдохнул. Подумал: «И чего мне бояться?» И вздрогнул от пришедшего уведомления. Юлик написал: «Боже, мы наконец-то в Питере, я щас сдохну, мне нужен душ». Дима сглотнул. Диму трясло. И не до конца ясно — то ли от холода, то ли от мысли, что где-то там, в нескольких станциях метро — Юлик. Живой. Настоящий. Не просто пиксели на экране его смартфона. Не двоичный код в программе приложения. Жи-вой. «Добро пожаловать в сырой и продрогший Петербург», — ответил Дима. И следом: «Планы не изменились?» Вдавил окурок в пепельницу. Перевёл взгляд на голые ветки тополя. «Да я уже вижу, что погода в этом твоём Питере просто класс». И: «Не, сейчас в гостиницу, потом едем в какой-то музей, потом в какой-то дворец, потом жрать, а потом нас оставляют гулять». И: «Я напишу, что и как. Ближе к вечеру». Дима отвечает короткое: «Окей, буду ждать». И ждёт. Ждёт, когда закипит вода в чайнике, когда пискнет микроволновка, ждёт «зелёный» на светофоре, свой автобус, когда прогрузится трек в плей-листе, тянет время, тянет его и на парах, не увлекаясь лекциями и практиками, ждёт, когда преподаватель проверит курсовую, ждёт большой перемены, ждёт Ксюшу у дверей института. Ксюша: — Я ненавижу экономику, — хмурит брови и сжимает губы. Достает из сумки пачку «Винстона». Предлагает Диме. — Спасибо, — кивает он, принимая. — Опять Меркулов загрузил? — Да этот чёрт устраивает контрольные через каждую пару, — шипит она, прикрывая пламя от ветра. — Типа, зачем? Как будто эта экономика нам вообще всралась. Дима морщится. Дима не привык слышать, как ругается Ксюша. — У меня были те же вопросы к парам социологии на первом курсе. Ксюша выдыхает. Мотает головой. — Да ладно — социология, всё-таки это как-то, ну, — взмахивает она рукой, — попроще, что ли. А вот экономические модели и ещё более тупые задачи к ним — жуть. Ксюша отходит. Улыбается смущённо. — Прости, накипело, — говорит она. Дима только качает головой. Они привычно идут в сторону палатки с кофе, Ксюша интересуется его делами, Дима вяло отвечает, всё хорошо, всё в порядке, курсовая, одногруппники, опять прогулял физ-ру, опять отрабатывать, опять… И ни слова больше. Ксюше не стоит знать о его беспокойстве. Ксюша — наверняка — просто посмеётся. — Как хорошо, что в следующем году физ-ры уже не будет, — вздыхает она. Дима кивает-кивает. Он берёт себе американо. Ксюша пробует карамельный латте. — У тебя ещё пары есть? — спрашивает она. — Вроде говорили, что Кириллов заболел, — отзывается Дима. — Наверное, нет. — Может, пошатаемся по «Галерее»? — предлагает Ксюша. Дима пожимает плечами. По крайней мере, всё оставшееся время он не будет думать о предстоящем. Сможет отвлечься. — Давай. Пешком от института идти минут двадцать. Они особо не говорят — Ксюша больше увлечена фотографиями для своего «инстаграма», то она фотографирует шумно-людный проспект, то край какого-то здания, то просит Диму развернуться к ней боком, расслабить плечи и выглядеть естественно. Ксюша говорит, что он в своём дедовском пальто и с вечной скорбью на лице как нельзя лучше вписывается в питерский антураж. Ксюша просит начать его уже вести свой профиль, но Дима отказывается. Дима попросту не знает, что там выкладывать. Диме «инстаграм» нужен только для того, чтобы следить за другими людьми. С насыщенной жизнью и кучей историй. Красочными местами на снимках. Не такими, как он. В торговом центре по обыкновению громко-оживлённо. Они прохаживаются по магазинам, Ксюша примеряет джинсы, жалуется на цены, Дима кивает, ждёт у раздевалок, хвалит её вкус, а Ксюша только фыркает. — Подхалим, — улыбается она. Ксюша красивая. У Ксюши тёмные волосы до поясницы, тонкие руки и острые коленки. Аккуратные губы. Пара родинок на лице. Может быть, она могла понравиться Диме. Может быть, он мог понравиться ей. Но это не… — Я проголодалась, — сообщает Ксюша. Но это — совсем не то. — Давай перекусим, — предлагает Дима. На фуд-корте он устраивается за свободным столиком, пока Ксюша делает заказ. Достаёт смартфон, клацает по кнопке на верхней панельке. Экран пестрит уведомлениями. Дима листает вверх, Юлик писал пару часов назад: «Ну приехали мы в этот музей, шо дальше» и прикреплённая фотография памятника Пушкину. Дима улыбается. «Скукааааааа» и его собственное лицо с закатанными глазами. «Ну приехали мы в этот дворец, ну красиво, да». «История это отстой». «Как хорошо, что мне не нужно сдавать по ней егэ». Дима листает дальше. «Мы едем жрать-кушать-есть, наконец-то». Сжимает губы. Последнее сообщение — буквально полчаса назад. «Навернули пельменей, вот это я понимаю обед. Через минут двадцать будем в центре». И: «Позвоню». Дима чувствует, как волнением скручивает кишки. Пережимает горло. И когда Ксюша, ставя поднос на стол, присаживается рядом, он не может выдавить и слова. — Ты чего, Дим? — спрашивает она настороженно. Дима прячет в карманах руки. — Да я… — мнётся он, — задумался. — Ты слишком много думаешь, — замечает Ксюша, с треском открывая пластиковую крышку. — Ешь давай. Диме кажется, проглоти он сейчас хотя бы кусок — вывернет наружу. — Да что-то перехотелось, — улыбнувшись, делится он. — Извини. Голова болит. Я, наверное, домой… — С тобой точно всё нормально? — не унимается она. — Может, я провожу тебя? — Справлюсь, — отмахивается Дима. — И ещё раз извини. Ксюша только кивает, просит написать, как Дима доберётся до дома, и прощается. Дима обещает. Выходя на улицу, он дышит. И дышит. И, пытаясь сдержать панику, достаёт из кармана зазвонивший смартфон. Голос: — Привет, Димочка, — чересчурно радостный. — Я тебя не отвлеку? Дима дышит. И ещё. — Привет, Юличек, — стараясь казаться максимально отстранённым. — Ты меня не отвлечёшь. Юлик на том конце смеётся. — Мы тут у Казанского, ты далеко? Дима оглядывается по сторонам. Дима рядом. Дима — катастрофически — близко. — Одна станция метро, — сообщает он. — Сейчас подъеду. — Можешь не торопиться, мы тут по ходу застряли, — раздражённо отзывается Юлик. — Собор — это же так увлекательно. Дима фыркает. — Если что, звони, — напоследок бросает Юлик. Дима угукает. Он чуть не поскальзывается, спускаясь в переход, роняет проездной, сталкивается с кем-то плечом и с трудом попадает в вагон. Диму мутит. Диму колотит. Дима — трепещет. Он выходит на следующей, минует прохожих, поднимается вверх, а ноги тяжёлые, ноги будто из свинца, как в тех детских кошмарах, когда пытаешься бежать, но не можешь. Дима не в детском кошмаре. Дима не в кошмаре вовсе. Поэтому следующий шаг — легче. И легче. Главное не забывать дышать. На Казанской как всегда: толпы туристов, толпы прохожих, промоутеры, всучившие ему пару флаеров-листовок, Барклай-де-Толли и собор, громадами-колоннами обнимающий площадь. Дима замирает на месте. Неловко оглядывается, пытаясь найти в толпе знакомое лицо. Нервно перебирает пальцами. Вздрагивает, слыша собственное имя: — Дима! Дима смотрит прямо перед собой. И пропускает вдох. Навстречу ему несётся — Юлик. Настоящий. Живой. — Дим! Дима открывает рот, но… — Охуеть, ты настоящий! — тут же прикусывает себе язык. Юлик, чуть не сбив его с ног, оказывается рядом. Обхватывает за плечи, прижимается крепко. Дима неуверенно кладёт ладонь на его неожиданно широкую спину. — Как это всё пиздец странно, — едва слышно говорит Юлик. Дима жмурится. Чувствует его дыхание щекоткой у самого уха. — Просто пиздец как странно, — только и выдыхает он. От Юлика пахнет сигаретами и вишнёвой жвачкой. Юлик оказывается чуть выше него самого. И крупнее. Дима рассеянно произносит: — Ты оказался больше, чем я представлял. Юлик отстраняется, делает пару шагов назад и — смеётся. — А ты в точности такой же, — говорит он. — Угрюмый дед. Дима, фыркнув, отвечает: — Я могу и обидеться. — Прямо как дед, — замечает Юлик. Дима смущённо отводит взгляд. Прячет руки в карманах. Скользит взглядом по обтянутым синими джинсами ногам, по ветровке, накинутой на толстовку, чёрному шарфу, в котором Юлик прячет свою улыбку. И… молчит. Неловко. Странно. Он уверен, что не сможет сдвинуться с места, уверен, что разговор не заладится, уверен, что всё испортит, но Юлик: — Бля, все эти достопримечательности — такая скука, — вздыхает, закатывая глаза. — То ли дело пельмени… И Дима — смеётся. Чисто и искренне. — А ты знаешь, что ещё скучнее? — интересуется он. — Пары по экономике. — Подвинь свои пары, первое место определенно достаётся ебучему ЕГЭ, — фыркает Юлик. И улыбается так ярко, что щемит за рёбрами. Дима смотрит-смотрит на его лицо и — слегка теряется. Руки мелко дрожат. Волнение рассасывается. И он вдруг чувствует, что ужасно голодный. С Юликом всё просто и сложно одновременно. Диме не нужно искать повод заговорить, перебирать всевозможные темы в памяти, потому что Юлик говорит постоянно и обо всём. Больше об увиденном за день — об экспозициях в Эрмитаже, всевозможных музеях, о том, как его друг Никита сломал ручку двери их номера в отеле, как Марина Николаевна — классная руководительница — ругалась, грозясь оставить их там на всё оставшееся время. Юлик, кажется, был и не против — петербургские достопримечательности его особо не впечатлили. Ему больше нравилось гулять после, обходить всевозможные дворы и улицы, оглядывать осыпающиеся дома и неприметные углы. Вышло так, что Дима оказался их негласным гидом — водил одиннадцатый «Б» по интересным, на его взгляд, местам, отвечал на вопросы девчонок о поступлении и институтах, курил под неодобрительным взглядом Марины Николаевны красный «Мальборо» на пару с Юликом и Никитой и в целом чувствовал себя… хорошо. Рядом с Юликом было комфортно. Приятно. Идти по громко-яркому Невскому, прижиматься плечом к плечу и ловить улыбку. Отводить взгляд. Чувствовать, как шумит кровь в ушах. Отстукивает заполошно. Загнанно. За… Зачем, думает Дима. Зачем Юлик ему улыбается. Зачем при встрече всегда обхватывает за плечи, прижимая к себе. Зачем пишет даже после безостановочной болтовни в течение вечера. Зачем он… такой? И зачем Дима думает об этом так много. — А ты далеко живёшь? — как-то спрашивает Юлик, когда они устраиваются в одном из кафе после очередной прогулки. Дима смотрит вверх. Перед глазами расплываются световые пятна, стоит перевести взгляд на Юлика. — Двадцать минут на метро, — отзывается Дима, отрывисто моргая. — Хочешь взглянуть на мою халупу? Он улыбается. Юлик отпивает из стакана колы. — Хочу, — говорит серьёзно, — если ты не против, конечно. Дима нервно потирает шею. — Я-то не против, — неуверенно говорит он. Дима не уверен ни в чём. — Я могу отпроситься на вечер, ничего страшного не случится, — говорит Юлик, цепляя вилкой картофелину. — Ну, правда, Марина Николаевна загрузит тебя речами про ответственность и всё такое. Дима кивает. Диме совсем слегка не по себе. От мысли о том, чтобы остаться с Юликом наедине, — слегка мутит. — Хорошо, — говорит он. Ничего хорошего. Им не приходилось быть один на один. Всё время с Юликовыми одноклассниками, Никитой, среди людей, в необъятном Питере — не в маленькой однушке, где спрятаться можно разве что в ванной. Только зачем? Дима раздражённо хрустит суставами. Дима устал. Устал бесконечно думать, зачем. Поэтому пускает всё на самотёк. Следующим вечером после пар он привычно едет в центр, здоровается с ребятами, жмёт руки, ловится Юликом, прижимается щекой к скользкой ветровке и слушает наставления Марины Николаевны о том, чтобы тот вернул Юлика завтра ровно в восемь утра. Дима соглашается, улыбаясь. Они идут к метро. Вечереет. — Тебе нравится метро? — вдруг спрашивает Юлик. Дима смотрит под ноги на сколотые лестничные ступени, сжимает в кармане ключи. — Нет, — отзывается. — Слишком людно. — Мне тоже, — соглашается Юлик, прижимаясь ближе. — Легко потеряться. — Я тебя не потеряю, — фыркает Дима. — Просто держись рядом. — Я запомню, — бросает Юлик. В вагоне относительно пусто: тройка разноцветных курток-пальто, сумок-рюкзаков, шапок-беретов. Воздух грохочет. За стёклами летят переплетения толстых чёрно-серых проводов. Юлик увлечённо оглядывается. — И ты вот так каждое утро? — спрашивает, приблизившись. Колено, обтянутое чёрным, стукается о его собственное. — Каждое утро, каждый вечер, — кивает Дима. Юлик не отводит взгляд. — Что? — смущается. — Такому деду как ты наверняка продают бухло без паспорта, — ухмыляется он. Дима закатывает глаза. — Ну Дим. Юлик хватает его за предплечье, чуть трясёт. Дима морщится. Свежие ссадины слегка ноют. — Не каждый день видимся, — говорит, чуть сжимая пальцы. Дима вынужденно накрывает его руку своей, кожа тёплая, нежно-мягкая, стискивает, нужно просто отвести его ладонь, отпустить, но… — Ну у тебя и руки, — выдыхает Юлик, — леденющие. Дима высвобождает предплечье. Слушает трескуче-шуршащий голос, вещающий станцию. — Нам на следующей, — говорит он. — И… ладно. Только немного. — И пиццу, — улыбается Юлик. Дима хмыкает. — И пиццу. На улице ветрено. Дима ёжится, горбится, Юлик прячет лицо за шарфом, глазеет по сторонам: на чернопалые деревья, мокрые крыши, фонари рядами, мертвый свет в окнах высоток. — Будто из Ульяновска не уезжал, — делится мыслью. — Видимо, за пределами центра все города одинаковые. Дима ведёт плечом. — Так и есть. Они заскакивают в супермаркет у дома, на кассе — Света. — О, Дим, — приветствует она. — Давно не виделись. Дима давит улыбку. — Привет. Юлик оглядывает её неясным взглядом и идёт в сторону стеллажей с алкоголем. — Не думаешь вернуться? — интересуется она, убирая длинную чёлку за ухо. — Нет уж, — отвечает Дима. — Мне хватило. — Я бы и сама ушла, да некуда, — вздыхает Света. Дима переводит взгляд на Юлика, стоящего у полки с пивом. — Ну я… — Ага, — кивает Света, улыбаясь. Юлик берёт себе пару бутылок лимонного «Гаража». — Гадость, — отфыркивается Дима, протягивая руку за банкой тёмного фильтрованного. — Мы это уже проходили, — замечает Юлик. — О вкусах не спорят. — Всё равно — гадость, — скалится Дима. Юлик только вздыхает, закатывая глаза. На кассе Дима просит две пачки сигарет. Света, пробивая пиво, улыбается: — Вроде не пятница. — Повод найдётся всегда, — вклинивается Юлик. Дима прикладывает карту к терминалу. — И то верно, — смеётся Света. Дима с ней неловко прощается, Юлик закидывает бутылки-банки в рюкзак. Воздух режут фонари-фары. — Это ты здесь работал? — интересуется Юлик уже у подъезда. Угукает. Внутри пахнет сигаретами и сыростью. Сыпется штукатурка. — Нам на девятый пешком тащиться? — недовольно произносит Юлик. — Лифт работает, — непонимающе отвечает Дима. — Я их не переношу, — мотает головой Юлик. Дима улыбается. — Да брось, — отмахивается, — да, было пару раз, срывало тросы, в лепёшку пара человек, но лифт меняли пару месяцев назад, честное слово. — Не смешно, — хмурится Юлик. Дима смеётся. Жмёт кнопку вызова. — Хочешь взять меня за руку как в сопливых мелодрамах? — ехидничает он. Юлик жуёт губы. — Хочу. И протягивает ладонь. Дима отводит взгляд. — Я в шутку, — пытаясь звучать весело, — но раз уж ты так боишься… Двери со скрипом раздвигаются. Юликова ладонь крепко сжимает его собственную. Свет подмигивает, чуть гудит мотор. Дима вглядывается в полуразбитое зеркало. Бабушка, кажется, говорила, что это плохая примета. Только хуже быть не может. Синяки под глазами. Обветренные губы. Волосы в беспорядке. И слегка потная от волнения ладонь. — Ты мне кисть сломаешь, — жалуется Дима. — Извини, — просит Юлик. Лифт едет мучительно долго. — По-моему, это ненормально, что у тебя такие холодные руки, — режет тишину Юлик. — Просто замёрз. Их этаж. Юлик разжимает пальцы. — Наконец-то, — выдыхает он. Дима проворачивает ключ не с первого раза, слегка надавливая на дверь. В тамбуре пахнет картошкой и чесноком. Дома не пахнет ничем. Щелкает выключатель. — Ого, — произносит Юлик. — Ничего себе халупа. Он долго и немного неловко раздевается-разувается, кидает рюкзак в проход, оглядывается по сторонам: на бело-голубые обои, линолеум с путанным узором, разложенный диван с горой подушек, небольшой телевизор, шкаф-купе в полстены. — Проходи, — говорит Дима. Юлик чуть зажато двигается в кухню, достаёт из рюкзака пиво, ставит на покоцанный стол. Садится на табуретку. — Мне бы в такой жить, — улыбается он. Дима хмыкает, убирая в мойку пару грязных тарелок. — Я переоденусь? — Ванная — первая дверь по коридору, — сообщает Дима. Юлик достаёт из рюкзака ком одежды и скрывается за дверью. Дима устало плюхается на стул, поджимает под себя ногу. Проводит пальцем по экрану смартфона. Гуглит доставку пиццы. — Твоя любимая пицца? — любопытствует он. Юлик за дверью чем-то гремит. — Мясная! Дима морщит нос. — Может, лучше «Гавайскую»? — Фу-у-у! — отзывается Юлик. Дима смеётся. Щёлкает защёлка, Юлик, оправив цветастую футболку и попытавшись разгладить мятые шорты, выходит из ванной. — Гадость, — копируя его собственный тон, произносит Юлик. Дима улыбается. — Тогда закажем обе. Сходятся на этом. Заказ обещают доставить в течение часа. Юлик говорит: — Пойдём покурим. Дима не отказывается. — Накинь только что-нибудь. Юлик решает накинуть Димино пальто. Смотрит на себя в зеркало, вертясь туда-сюда, громко смеётся, прикрывая рукой рот. — Ну и пиздец, — тянет он. — Выгляжу как конч. Дима улыбается, едва сдерживая смех. — А тебе оно идёт, — между делом замечает Юлик. Трещит балконная дверь. Ветрено-холодно. Пробирает до костей. Юлик кутается в пальто, принимает сигарету и закуривает с Диминых рук. Напротив — панельная серость с вкраплениями света. — Вот это дерево, — удивлённо произносит Юлик. — Высотой с девятиэтажку! — Ага, — улыбается Дима. — Соседка снизу всё пытается его спилить. — Люди, — уныло цедит Юлик, выдыхая дым-пар. Они не докуривают, Юлик жалуется на холод, Дима с ним солидарен, плотно закрывает за собой дверь и трёт ладонь о ладонь. — Может, посмотрим что-нибудь? — предлагает Юлик. — Давай, — кивает Дима. — Давно хотел посмотреть «Начало». — А я смотрел, — отзывается Юлик. — Но давно. Тогда и не догнал, о чём вообще. Дима забирается с ноутбуком на диван, кликает по ссылкам, пропускает навязчивую рекламу. Экран темнеет. Юлик устраивается рядом, подкладывает под спину подушку, тянет пиво. Из колонок начинает звучать музыка. Голоса. Кадры сменяются, Дима открывает пиво, стекло с глухим звуком бьётся о жестяную банку. — За встречу, — улыбается Юлик. Дима ловит его взгляд. Глаза в полутьме комнаты кажутся чёрными. Но вместе с тем — странно яркими. — За встречу, — улыбается в ответ. Отпивает холодного. Чуть — сводит зубы. Фильм оказывается увлекательным. Смотрят практически молча, Юлик отпивает с хлюпаньем-бульканьем из горла, Дима фыркает, морщится, как этот твой «Гараж» воняет, какой ты невоспитанный, Юлик смеётся, Юлик, вымотанный утренними поездками туда-сюда, едва пьянеет, зовёт курить, пьянеет чуть больше, рассказывает что-то о том, как на дне рождения у одноклассника кто-то принёс дедов самогон и… — И меня полночи полоскало, — морща нос, делится он. — Дурак, — мягко произносит Дима, улыбаясь. — Не умеешь пить — не пей. — Ты-то алкоголик со стажем, — язвит Юлик. — А я и не спорю. К середине фильма приезжает пицца. Юлик, несмотря на Димины возражения, расплачивается сам, с треском открывает коробку, вдыхая полной грудью. — Вот она, настоящая еда, а не твои ананасы с курицей. Дима берёт кусок «Гавайской», наигранно облизываясь. — Га-а-адость, — пропевает Юлик. Фильм тянется и тянется. Дима не чувствует себя пьяным, допивая первую, — только уставшим. Прижимается спиной к стене, чуть запрокинув голову. Юлик сосредоточенно жуёт уже третий кусок, смотрит в экран. Раскинул ноги. На коленке правой старый белёсый шрам. Близко. Можно слегка сдвинуть в сторону ногу — и его колено касается колена Димы. Тёплой кожи. — Жарко, — делится Юлик. Наверное, он всё же пьян. — Жарко, — соглашается Дима. И, не думая, стягивает через голову — та на мгновение застревает, Юлик смеётся, помогает тянуть — толстовку. — Передай пиво, — просит он, протягивая руку. И ловит взгляд. Удивлённо-непонимающий. Немного даже — испуганный. Дима порывается спросить, что не так, но: — Держи, — Юлик, мазнув всё тем же взглядом по его предплечью, вкладывает в ладонь банку. Дима прикусывает язык. Забыл. Совсем забыл. Отпивает. Юлик откладывает коробку в сторону, с шипением открывает бутылку. Пьёт напряженно. Смотрит, не отрываясь, в экран. А за рёбрами — бьётся-бьётся-бьётся. В страхе. В суматохе. Он должен что-то сказать. Должен заговорить первым. Хотя бы раз. Юлику можно довериться. Юлику можно рассказать. Юлику — не всё равно. — Ты можешь спросить, — боязливо и нерешительно начинает Дима, обращая на себя внимание. Юлик ставит фильм на паузу, отпивает. В бутылке плещется лимонная жидкость. Пенится. Шуршит. — Я знаю, что это, — вполголоса отвечает Юлик. — Знаю, что люди так делают, когда им плохо. Дима не дышит. — И знаю, что тебе тоже — плохо. Я ведь не в силах заставить тебя перестать это делать, мне неприятно, что это происходит именно с тобой, но раз тебе становится легче — пусть. Руки сковывает дрожью. — И даже если я спрошу «почему», ты не сможешь ответить, — тоскливо улыбается он. — Потому что нет конкретной причины, просто всё… наваливается, да? Дима зажмуривается. Голова — слегка — кружится. — Да, — на выдохе. Диван чуть поскрипывает, Юлик оказывается немного ближе, пальцы — горячие — касаются одного из рубцов. — Можно?.. Дима кивает. Юликовы руки мягко скользят по его предплечьям. Задевают старые шрамы, затянувшиеся и кривые, розоватые рубцы, нежно-бархатные ямки от старых ожогов. Диму трясёт. Дима не чувствует воздуха. Дима — подаётся вперёд, пряча глаза в изгибе его шеи. — Ты такой, какой ты есть, — шепчет Юлик, накрывая ладонью его затылок. — И здесь нечего стыдиться. Дима жмурится до боли. До рези. До мути. Юлик понимает. Юлик рядом. — Покурим? — спрашивает он. Дима отстраняется, ловя его улыбку. Улыбается ломко в ответ. — Покурим. Фильм они не досматривают. Допивают пиво, убирают остатки пиццы в холодильник, пока Юлик в ванной, Дима застилает постель, меняет джинсы на домашние штаны, обессиленно падает у стены. Листает бездумно ленту. Буквы перед глазами чуть плывут. Ярко-белый экран — слепит. Он жмурится. Трётся щекой о подушку. Переворачивается на спину, прикрывая глаза. — Выключаю свет? — раздаётся голос Юлика. Угукает. Щёлк. По векам разливается чернь. Юлик приминает коленями диван, падает рядом, шумно-чтоб-тебя-громко возится с одеялом. Выдыхает со свистом. Дима улыбается. — Ты будильник поставил? — интересуется. — Бл-и-ан, — зевая, произносит Юлик. — Забыл. Он достаёт из-под подушки смартфон, режет световыми полосами тьму. Морщится сонно. — Поставил, — сообщает. — Хорошо. Дима закрывает глаза. Слушает, как Юлик ворочается, мычит, и — совсем скоро — сопит. Диме хочется спать. Но сердце стучит совсем не сонно. Неприятно, отголосками — в запястьях. И там же, будто запаленной сигаретой, — пальцы. Горячие-жгучие. Нежно-ласковые. И голос шуршит в ушах: «Дима». Повторяет: «Ди-и-има». Дима открывает глаза. Поджимает губы. Мысли в голове — ворохом. Он думает: «Я его не заслуживаю». Думает: «Я не должен». Думает: «Пусть пройдёт». Сжимает край одеяла. До боли стискивает челюсть. «Пусть это пройдёт». «Пожалуйста». «Я…» «Я так… больше…» «Не…» И — переворачивается на бок, протягивает руки, скользит по бокам, по крепкому животу, носом — между лопаток, в хлопок футболки, в позвонки под кожей. Дышит судорожно. Прикрывает веки. Юлик. Горячий. Близкий. Рядом. — Спасибо, — шепчет Дима. И, проваливаясь в сон, чувствует пальцы на предплечьях. И голос: — Не за что. Шуршит: — Дима.

7

То было первое ноября. Проснувшись утром, Дима увидел за окном припорошенные снегом крыши. Тёр долго лоб, будто пытаясь разгладить складки. Выкурил сигарету на балконе, прислушиваясь к шумящему проспекту. Земля внизу — тот же синтепон. Дима подумал: «Не хочу зимнее». Подумал: «Не хочу зиму». Подумал: «Не хочу ничего». И, написав Ксюше о том, что приболел, температура, горло, да, я в порядке, нет, не беспокойся, — остался дома. Сделал наспех бутерброды с сыром, заварил большую кружку кофе и устроился с ноутбуком на диване. Взялся пересматривать стендапы западных комиков. Кофе обжигает нёбо, течёт по пищеводу. Согревает. Бутерброды безвкусные, но он ест. И совсем не смеётся. То ли потому, что шутки уже были услышаны, то ли просто не хочется смеяться. Он листает ленту, лайкает какие-то посты, отвечает Ксюше и… ждёт. Ждёт, когда в первом по списку диалоге появится новое сообщение. Юлик ему пишет ближе к обеду, делится впечатлениями от похода в Кунсткамеру, спрашивает: «Я позвоню?» Дима к тому моменту по-прежнему сидит на диване уже с третьей кружкой кофе и таращится в ноутбук. Юлик, не дожидаясь ответа, звонит. Дима проводит кончиком пальца по экрану. — Привет, — говорит он. — Ты в универе? — интересуется Юлик. — Прогулял, — на выдохе, потирая всё ещё сонно-сухие глаза. — Достало как-то всё. — Отчислят, — улыбается Юлик. Дима, кажется, научился безошибочно определять эмоции на его лице исключительно по голосу. — Слушай, классная упёртая, боится, что я как приеду к тебе, так и останусь навсегда. Дима фыркает. — Я, конечно, так и планировал, но денег на билет жалко, — театрально вздыхает он. — Не переживай, — говорит Дима. — Я могу подъехать, пройдёмся с остальными. Пару секунд в трубке только шуршащая с помехами тишина. — Не хочу я с остальными, меня уже блевать тянет от них, — отзывается Юлик. — Бля, Дим, я типа завтра уезжаю, и хуй знает, увидимся мы ещё или нет. И мне типа хотелось бы потусить исключительно с тобой, знаешь? Дима стискивает смартфон. Выдыхает тихое: — Мне тоже. Юлик не говорит ничего. Дима прикрывает глаза, слушает его дыхание, шум-гам на фоне, чужие голоса, писк светофора и… — Я уломаю её, — обещает Юлик. — Жди. И бросает трубку. Дима ещё пару секунд не отводит руку от уха. Дима ждёт. И ждёт. Принимает горячий душ, отогревая руки-ступни, перекусывает лежащим, кажется, уже месяц, но абсолютно непорченым яблоком, ходит за сигаретами в ларёк у остановки и ждёт. Земля покрыта тонким слоем снега. Тут и там — дорожки следов. Небо — рыжеет на горизонте. Юлик появляется без звонков и предупреждений. Говорит в домофон звонкое: «Дед, открывай, молодёжь пожаловала!» и появляется на пороге запыхавшийся, вспотевший и краснощёкий. Дима не может выдавить и слова. — Я купил чипсов и газировки, — улыбается Юлик. Цепляет ветровку на крючок, отставляет кроссовки в угол, поправляет капюшон своего худи с каким-то забавным принтом. — Ты как вообще… — начинает опешивший Дима, нервно пройдясь пальцами по шее. — Сюрприз, типа, — пожимает плечами Юлик. — Или я не вовремя? Отвлёк тебя от твоих стариковских дел? Дима моргает отрывисто. — Узнай твоя классная, что ты попёрся в задницу города один, влетело бы нам обоим, — фыркает он. Юлик, закатив глаза, проходит в зал, плюхается на диван и шелестит содержимым рюкзака. — Я не маленький, — напоминает он. — И у меня есть интернет. Не бурчи, дед. Дима раздражённо выдыхает, устраиваясь рядом. Открывает сырные чипсы, кладёт пару в рот, откручивая — та протяжно шипит-потрескивает — колу. В ушах — хрустко-звонко. — Хочу начать смотреть «Во все тяжкие», — делится Юлик, отпивая из бутылки. — Никита говорит, что охуенный серик. Он запускает руку в пачку, выуживает горсть чипсов с беконом. Челюсть ходит ходуном, клацает. — Давай, — соглашается Дима. За одну серию они умудряются слопать целую пачку и выпить почти литр газировки, Юлик смотрит внимательно, вглядывается в экран, Дима то и дело переводит взгляд на его лицо. Губы у Юлика покрасневшие, блестят. Он облизывает пальцы. Моргает нечасто, изредка щурится — глаза скрываются за густотой ресниц. У него небольшой шрам над левой бровью. Аккуратная родинка чуть выше рта. Ходящий туда-сюда острый кадык. Юлик… красивый. Диме сложно признать это даже мысленно. Ещё сложнее признать то, что Юлик ему… нравится? Проще не думать вовсе. Он ведь не такой, как Дима. Юлик нормальный. Правильный. Здоровый. Без тяги к самоповреждению и депрессии длиною в несколько лет. Юлику это не нужно. Он просто… друг. Друг, который преодолел пару тысяч километров только ради него одного. Дружба ведь… такая? — Как тебе? — вырывая из мыслей, спрашивает Юлик. Дима рассеянно ловит его взгляд своим. — Интересно, — еле-улыбается. — Да ты всю серию витал чёрт знает где, — фыркает Юлик, прижав колено к груди, складывает на него руки. — Дим, о чём ты всё время думаешь? Смотрит выжидающе. С надеждой. Дима не выдерживает его взгляда. Треплет края футболки пальцами. Юлик тяжело выдыхает. — Я, блин, вижу, что в тебе что-то сидит, — говорит он. — Сидит и жрёт изнутри. Но ты почему-то не хочешь этим поделиться. Дима жмурит глаза. Сжимает-разжимает руки. — Ты мне не доверяешь? — тоскливо-грустное. Дима отрицательно мотает головой. Говорит вполголоса: — Я просто… мне сложно разобраться в себе, не то что в других, и я не привык, что кто-то настолько хорошо относится ко мне и… мне сложно это принимать. И понимать. Извини. Пальцы начинают мелко дрожать. То была правда. Но гложет не это. Совсем не это. — Просто ты… мой первый настоящий друг, и я… — Друг? — фыркает Юлик. Дима всё же заставляет себя посмотреть ему в глаза. Юлик невесело улыбается, подпирает подбородок коленом, смотрит на Димино лицо. — Дим, — вздыхает он, — ты правда ничего не понимаешь? Дима открывает рот, но… не решается ответить. — Я наверняка пожалею о сказанном, но ты такой невозможный дурак, что терпения не хватает, — беззлобно бросает Юлик, слегка наклоняется вперёд и: — Я пытаюсь сказать, — на вдохе, — что ты мне нравишься с первой попытки забайтить «вк», а ты… Дима замирает. И сердце, кажется, тоже. — А ты ничего не замечаешь, ну вообще ничего, — усмехается Юлик. И — бьётся-бьётся-бьётся. Диме кажется, что вот сейчас, в этот самый момент — оно точно остановится. Потому что так не бывает. Так бывает только в фильмах, глупых книгах, у кого-то другого, у кого-то не такого, как он. В самых смелых мыслях. В самых фантастических снах. Но не… — Юлик, я… Стоит ли?.. — Я… В голове ватно-пусто. Страх стынет комьями где-то за рёбрами, в горле, желудке, сковывает руки, руки дрожат, он тянется пальцами, нашаривает чужую ладонь, сжимает до боли, до глухого рыка сквозь зубы, хрипит едва слышное: — Ты мне тоже… ты мне… Юлик хлопает глазами, сводит-хмурит брови и криво улыбается. — Охуеть, — говорит ошарашенно. — Я думал, ну… я думал, что это вообще не… — А это — да, — перебивает Дима, неуверенно улыбаясь. — Да, в смысле, прям… да? Или… — Без смысла, — мотает он головой. — Ты мне нравишься. И добавляет чуть тише: — Очень… нравишься. Юлик накрывает его ладонь своей и — ярко улыбается. — После такого принято целоваться, но это не точно, — говорит он. Дима — судорожно — смеётся. Диме страшно. Но сердце колотит о рёбра не только от страха, но и… счастья? — Так… можно? — неуверенно интересуется Юлик. — Я не настаиваю, я понимаю, что это всё нужно… переварить, но… Но… — Хочется тебя поцеловать. Хочется. Невыносимо хочется. — Да, — едва слышно говорит Дима. Юлик подаётся ему навстречу. Губы мягко касаются щеки, чмоками до подбородка и — к губам. Губы у Юлика пряно-солёные, упругие, Дима нерешительно открывает рот, чувствует язык, скользящий по коже. Целует решительнее. Обхватывает Юлика за шею, прижимается близко, пальцедрожащий, шумно дышащий, жмурящийся. Так хорошо, что и быть не может. Юлик рядом. Ладонями скользит по плечам, нежно-неспешно, обводит лопатки, обнимает крепко. Не отпускает. Губами приминает губы. Чуть — прикусывает. Зализывает языком. Голова идёт кругом. — Ты потрясающий, — шепчет Юлик ему в скулу. Дима жмурится. Обхватывает его — до боли — крепче. — Ты — потрясающий, — говорит в ответ. И больше, чем не суметь выпустить из объятий, Дима боится не суметь выпустить его из собственной квартиры. — Сериал мы, конечно же, досматривать не будем, — улыбается Юлик. Дима трётся носом о его шею, пропускает сквозь пальцы волосы на затылке. — Как-нибудь в другой раз. В темноте, в ворохе одеял, в смятости подушек, можно обхватить его всего. Закинуть ногу, стиснуть лодыжкой колени, грудью прижаться к груди, целовать долго, мокро-глубоко, чувствовать мятность-свежесть зубной пасты. Трепетать. Млеть от прикосновений, от пальцев на затылке, приминающих кожу, скользящих вниз по спине, забирающихся под футболку. — Это же… ничего, если я?.. — шепчет ему в губы Юлик. Дима не знает. Диме всё ещё волнительно, боязно, он никогда не был… не был так близко к кому-то. Не чувствовал кожу кожей. И внутри не сминало лёгкие, чтобы приходилось дышать-дышать-дышать. И дышать. И чувствовать. Он кладёт подрагивающие пальцы на Юликову шею. — Ничего, — выдыхает. Юлик горячий. И пальцы под футболкой, пересчитывающие рёбра, — те же ожоги. Болезненно-приятные. — А мы можем… ну, знаешь?.. — так же тихо произносит Юлик, отвлекаясь от Диминых губ. Пальцы — едва-едва — поглаживают поясницу. — Юлик, я… Чужие руки мягко перескальзывают обратно на плечи. — Не парься, Дим, — просит Юлик, губами нащупав переносицу. — Я тебя ни к чему не принуждаю и ничего не требую. И вообще это, ну… не так важно. Дима напряжённо комкает ворот его футболки. — Я просто не… никогда ещё, и… — Да я в общем-то тоже, — перебивает Юлик. — Ну я прямо… прямо вообще «не», — выдыхает Дима. Юлик фыркает. Воздух щекочет ухо. — Типа, даже… сам? — любопытствует он. Дима смущённо тычется лбом ему под подбородок. — Ну так, — неопределённо говорит он. — Так это… прямо так? — Да, прямо так. Они — Юлик дёргается, стукнувшись челюстью о Димину голову — смеются. — Самый неловкий разговор в моей жизни, — со смешком выдыхает Юлик. — Да уж, — улыбается Дима. Больше ни о чём не разговаривают. Не оттого, что разговор не клеится, просто говорить не хочется совсем. Дима укладывает голову на Юликово плечо, оглаживает кончиками пальцев его шею, нащупывает сквозь хлопок футболки ключицы, проводит — Юлик вздрагивает, смеясь — по рёбрам. И скоро, уткнувшись губами в его лоб, засыпает. Дима не спит. Дима думает. Не может не думать, во что это всё выльется. Не может не думать о том, что будет завтра. Будет ли завтра вообще. И как оно будет? С бесконечными переписками, разговорами по телефону и встречами раз в полгода? Или без встреч вовсе? Или его не будет? Так было бы проще. Так было бы лучше. Так было бы… правильнее. Мама бы одобрила. Мама бы не злилась. Не разочаровалась. Не… Невыносимо думать об этом. Дима не хочет. Дима хочет выбрать чувства, а не кашу из букв-слов в голове. Дима хочет выбрать Юлика. Следующим утром он просыпается один. Долго не двигается с места, смотрит в выбеленный потолок. Щурится. Оглаживает ладонью пространство рядом с собой. Режет пустоту-воздух. А после смотрит в экран смартфона. В белые буквы на тёмном фоне. На: «Ты лучше, чем интернет, Дим». И глупый смайлик.

8

То был конец декабря. С неба изредка сыпало мокрым снегом, вечерело рано, рассветало поздно. За пределами квартиры и метро леденели руки. Дима бросил убираться в магазине неподалеку, ездил в институт, отрабатывал пропуски, сдавал зачёты, пил с Ксюшей кофе или готовился с ней же в библиотеке к экзаменам. — Сессия, — говорит одногруппник-Витя, — заебала. — Она даже ещё не началась, — улыбается Стас. — Не знаю, чё ты ноешь, у тебя половина автоматы, — недовольно произносит одногруппник-Женя. Дима водит пальцем по экрану, слушает вполуха разговор. — Ага, но не по экономике, — вздыхает Витя. — Вот Меркулов нормальный был, а у Сотниковой даже не спишешь. — Ну ты готовься, — смеётся Стас, — а не в «Фортнайт» задроть. Дима — едва — улыбается. У Димы по экономике «пять» автоматом. При желании он мог бы закрыть эту сессию на «отлично» и написать заявление на повышенную стипендию. И подрабатывать бы не пришлось. И просить у родителей. И… «Ну ты подумай, у меня родаки-то не против вообще, мама даже рада будет», — читает Дима с экрана. Только мысли у него — совсем не об учёбе. «Твоя мама знает?» — пишет он в ответ. Все мысли Димы занимает Юлик. «Ага, я сам рассказал». Дима выдыхает, скребнув пальцами по шее. «Она раньше не понимала всего этого, меня не понимала, переживала много, а потом открыла для себя чудесный мир интернета, почитала всякого и — вот, теперь мы с ней душа в душу». Дима оглядывается по сторонам, мажет взглядом по Стасу, что-то усердно списывающему из тетради Вити, по Жене, равнодушно смотрящему в смартфон, на переговаривающихся о чём-то однокурсниц. «А отец?» — интересуется Дима. Дверь с треском бьётся о стену, в аудиторию вваливается галдящая толпа. «Отец не поймёт. Точнее, не захочет понимать. Такой вот он, поэтому какой смысл говорить?» Дима отвечает: «И то верно». Юлик почти сразу же пишет: «Ладно, Дим, тут классуха завалилась с нашими итоговыми. Ща будет рвать». И: «Вечером созвонимся». И: «Целую в пупочек». И ставит смайлик. Дима, прикрывая рот рукой, смеётся. «До вечера. Целую», — отвечает он. Писать такое — всё ещё каплю странно. И волнительно. И… приятно. Теперь они общаются постоянно, переписываются на учёбе, созваниваются после, смотрят по скайпу сериалы, на выходных иногда там же пьют пиво и — говорят-говорят-говорят. Дима боялся, что после встречи разговоров станет меньше. Дима боялся, что расстояние станет невыносимым. Дима боялся, что Юлик остынет к нему. Что и сам он начнёт отдаляться. Но только… только теперь от одной мысли о нём — щемит в груди. Будто что-то клокочет, распирает грудную клетку, до боли сильно, до боли тяжело, до боли этого всего — много. Диме кажется, что нельзя чувствовать так много. Кажется, что можно задохнуться. Но он дышит. И дышит. И ждёт. Каждый год на зимние каникулы Дима возвращался домой. Не потому что ему хотелось — потому что так было правильно, так делали все. Даже Ксюша ему жаловалась, что скучает по дому. Дима по дому не скучал. Разве что по Арине, та звонила неделю назад, интересовалась делами, рассказывала что-то о подготовке к экзаменам, и на её вопрос, приедет ли он, Дима впервые ответил «нет». Сослался, конечно, на то, что хочет поработать, но… Но сказал «нет». И сразу же с плеч — валун. Дима действительно планировал поискать нормальную работу. Ровно до того момента, пока пару дней назад Юлик не предложил на каникулы приехать к нему в Ульяновск. Дима долго не думал — сразу же кликнул по ссылке, посмотрел цены и рассчитал примерную стоимость поездки. Его сбережений хватит. А в конце месяца к тому же стипендия. Поэтому после зачёта, после прогулки с Ксюшей до остановки, после поездки в метро, уже дома, устроившись с кружкой кофе и ноутбуком на диване, Дима кликает по иконке вызова на экране и, видя слегка замученного, но улыбающегося Юлика, говорит сразу же: — Я подумал и решил, что приеду. Юлик распахивает глаза. Изображение идёт пикселями-помехами. — Правда, что ли? — вскидывается он. Дима улыбается. — Ага. Правда. Юлик по-детски хлопает в ладоши и тянет чересчур довольное «юху-у-у!» — А когда? — спрашивает он следом. Дима чуть сползает спиной по стене, отпивает из кружки. — У меня последний экзамен двадцать второго, — сообщает он. — Вечером поеду. Двадцать четвёртого с утра буду у тебя. — Хорошо, — отзывается Юлик, — правда, у меня каникулы уже закончатся, но это не важно. Дима вглядывается в его нечёткое лицо, улыбается в ответ на его улыбку. — А это не будет странно, ну, — взмахивает он кружкой, едва не пролив кофе на треники, — что я буду тусить у тебя дома без тебя? Юлик смеётся. — Да я максимум до двух учусь, а родители с утра до вечера на работе, не парься, — говорит он. Дима кивает. — Как там твоё сочинение? Пока Юлик рассказывает, что написал его, к удивлению Марины Николаевны, очень неплохо, Дима бронирует билет. Слушает, улыбаясь. Рассказывает немного о зачёте и Ксюше. А после они смотрят пару серий «Во все тяжкие», перебрасываясь восторженными комментариями, и прощаются. — Спокойной ночи, — говорит Юлик. — Спокойной ночи, — говорит Дима. И, уже накрывшись одеялом, ловит на экране сообщение-уведомление: «За десять минут умудрился по тебе соскучиться». Жмурится. Воздуху в лёгких — тесно.

9

То было двадцать второе января. Дима всунул паспорт-билет проводнице, протиснулся в вагон, отыскал своё койко-место и, закинув на верхнюю полку рюкзак, выдохнул. Написал Юлику о том, что сел. И действительно сел. Суетились-гремели люди, звенели голоса, полная женщина с чемоданом, улыбнувшись, спросила: — Можно? Дима подорвался с места, кивнул, нервно заломил пальцы. — Да вы сидите-сидите, я только чемодан уберу… — Не хочу вас стеснять, — неловко ответил Дима. Женщина рассмеялась. — Не будете же вы, в самом деле, всю поездку на своей верхней полке, — сказала она. — Далеко вам ехать? — В Ульяновск, — сообщил Дима. — А вам? — Аж до Уфы, — улыбнулась женщина. Уже потом, когда поезд тронулся, а в купе обустроились, помимо них, мужчина с сыном, Дима узнал, что женщину зовут Наталья Андреевна. А мужчину с сыном — Вадим и Лёша. Дима не любил поезда. В вагоне всегда было шумно, пахло варёными яйцами, кричали дети, храпели соседи по купе, проводницы смотрели холодно и как-то свысока. В этот раз Диме повезло. Никто из соседей не мешал спать, а проводницы приветливо улыбались. Временами он лежал на своей полке, слушая музыку или листая прихваченного в последний момент «Мартина Идена». Книга Диме не нравилась. Поэтому он, под уговоры Натальи Андреевны, спускался вниз, жевал втиснутые ей же конфеты, пил быстрорастворимый и выходил с Вадимом в тамбур. Вадим курил «Кэмэл» и иногда рассказывал ему о своей работе водителем автобуса. Но больше молчал. Как и Дима. Дима открывает глаза по будильнику. На потолке горит тускло-жёлтым лампа. Тыдыхает вагон. Он трёт глаза, широко зевает, ворочается туда-сюда. И, взяв полотенце с зубной щёткой и пастой, идёт к туалету. За окнами — черный лес на фоне синего неба. Катятся звёзды. Проносятся мимо. Дима открывает в туалете окно, дышит воздухом, чистит зубы. Умывается. И, выходя, сворачивает к тамбуру, просит у проводницы сигарету, закуривает тонкий «Кисс», морщится, таращится за стёкла. В ушах шумит-гремит. От выкуренной натощак сигареты — чуть кружит. Он достаёт смартфон. Читает Юликово сообщение: «Первый раз, когда я рад встать в шесть утра, лол». Дима улыбается, ёжится, идёт обратно в купе. Проводница, прохаживающаяся по просыпающемуся вагону, сообщает, что через тридцать минут поезд прибудет в Ульяновск. «Буду через полчаса, ты встретишь?» — спрашивает Дима. Юлик отвечает: «Естественно, с цветами и конфетами». Дима фыркает. «Мне достаточно только тебя. Буду в зале ожидания, на улице дубак». И, получив от Юлика «окей», кладёт телефон обратно в карман и начинает собирать постель. Наталья Андреевна заставляет его позавтракать, сует бутерброды, Дима, несмотря на еле-волнение, ест, запивает чаем, благодарит её за хорошую компанию и, закинув все вещи в рюкзак, двигается к выходу. Вадим выходит вместе с ним на платформу покурить. Курят молча, вокруг суета-гвалт, хрипит громкоговоритель, проносятся люди, тихо падает снег. Дима, поёжившись, не докуривает, жмёт Вадиму руку, желая счастливого пути, и идёт в сторону здания вокзала. Внутри — тепло, многолюдно, шумно. Дима обходит зал, глазеет на высокие потолки, яркие длинные лампы, заспанные лица, сумки-чемоданы, открывающиеся-закрывающиеся двери, на входящих-выходящих и слышит: — Дим! Юлик, выносимый толпой, подскакивает к нему, разводит руки, и в следующую секунду Дима, жмурясь, чувствует холод-скользкость пуховика, вишнёвую жвачку, замёрзший нос, уткнувшийся ему под ухо, руки, прижимающие к себе. — Привет, — едва слышно говорит Дима. Проводит, отстраняясь, ладонью по его спине. Юлик сонный, но ярко улыбающийся. — Я бы поцеловал тебя, если бы мог, — говорит он негромко. Дима отводит взгляд. Трёт шею. — Ну так давай поскорее пойдём туда, где ты сможешь это сделать, — улыбается он. Юлик, взяв его под руку, идёт к выходу. Шагают до остановки, скрипит снег под ногами, проносятся машины, слепят фарами, Юлик спрашивает: — Как доехал? Дима оглядывается по сторонам. — Хорошо, на самом деле, — отвечает. — Обычно мне не везёт с этим. Юлик фыркает. — Потому что ты ворчливый дед. Дед, которому нужны тишина и полный покой. Дима, прижавшись боком к его боку, смеётся. — Именно так. До Юликова дома добираются на трамвае, усаживаются в хвосте, Дима у окна, таращится за стёкла, выхватывает панельки, старенькие двухэтажки, серость пейзажа, сугробы кучей у обочин, тёмные пятна людей. — Не твой Питер, конечно, но тоже сойдёт, — говорит Юлик. Дима поворачивает голову, смотрит на впереди сидящих, понуро уткнувшихся в экраны смартфонов, на спящего кондуктора. — Да нет, мне нравится. И, поймав Юлика за подбородок, бегло мажет губами по его приоткрытому рту. Юлик смеётся. Едут недолго. Совсем скоро выходят, к тому моменту светлеет, гаснут фонари. Идут дворами. Останавливаются у бледно-жёлтой хрущёвки. Юлик открывает подъездную дверь, внутри — спёртый горячий воздух. Замызганные стены, испещрённые надписями. — На второй, — говорит Юлик. Дима поднимается по лестнице. — Родители дома? — интересуется он. — Да не, ушли уже, — отзывается Юлик. Он звякает ключами, проходит вперёд, отпирает дверь с чуть покосившейся «семёркой» и входит внутрь. Дима её захлопывает. Щёлкает выключатель. Тесную прихожую заливает свет. — Располагайся, чувствуй себя как дома, но не забывай, что ты в гостях, — фыркает Юлик. Дима, стягивая обувь, смеётся. — Ты голодный? — спрашивает Юлик следом, повесив пуховик на вешалку. Дима мотает головой. Глазеет на бежевые обои с цветами, тёмный паркет, двигается вглубь квартиры. Зал — большой диван, стенка, белый ворсистый ковёр, подоконник, забитый зеленью, — сереет в утренне-блеклом солнце. — Уютно у вас, — говорит Дима. Юлик, подойдя, мягко проводит ладонью по его плечу. — Тут обитают родичи, — улыбается он. — А ты будешь обитать в моей комнате. Пальцы, обхватив затылок, чуть давят. Дима жмурит глаза. Во рту у Юлика мятно-вишнёво. Губы горячие, прихватывают его собственные, язык скользит по зубам-дёснам, сталкивается с языком. Дима обнимает Юлика за шею, прижимается вплотную, сердцу тесно, лёгким не дышится, на веках — всполохи-разводы. — Соскучился, — шуршит Юлик, после — Дима вздрагивает — прикусив его за ухо. — Я тоже соскучился, — улыбается Дима. Постояв так ещё немного, Юлик вспоминает, что ему нужно в школу, наспех завтракает бутербродами, оставляет запасные ключи на тумбе, показывает свою комнату, разрешает пользоваться всем, что тот найдёт, и, поцеловав, обещает вернуться к двенадцати. Дима желает ему хорошего дня. Тишина. Дима выдыхает. Прохаживается туда-сюда, оглядывает просторную кухню, картины цветов в рамках, суккуленты-кактусы на подоконнике, фиалковые занавески. Заглядывает в Юликову комнату. В углу — стол, беспорядок на нём, заправленная впопыхах кровать, полки с учебниками-книгами, пара фотографий, судя по всему, Юликовых родителей и его самого, школьный альбом, Дима его листает, смеётся, находя взглядом Юлика — лопоухого, коротко стриженного, недовольного. Убирает на место. Разглядывает стоящую в другом углу небольшую монстеру. Думает, что Юликова мама, наверное, очень любит цветы. Думает, что нужно будет ей что-нибудь купить. И садится на кровать. Всё — каплю странно. Дима не привык быть не дома. Вне дома неуютно и хочется поскорее обратно, но здесь Дима чувствует себя… хорошо. Спокойно. Он зевает, достаёт из кармана смартфон. Юлик онлайн. «Курить у вас можно?» — пишет. Юлик отвечает через пару секунд: «На балконе!!!» Дима улыбается. Лезет в рюкзак за пачкой с зажигалкой. «А можно надеть что-то из твоего? Я шмотки не взял домашние». Он подхватывает пальто, накидывает на плечи, проходит в зал. «Бери, что хочешь, я же сказал», — приходит тут же. На балконе, отделанным деревом, оказывается тепло. Стоят ящики-коробки, велосипед, пакеты-свёртки. Дима открывает окно, прикуривает. Читает: «Представил тебя в своих шмотках». И: «Сексуально». И… глупый смайлик. Дима давится дымом. Смущённо чешет нос. «Я думал, сексуально — это когда совсем без шмоток», — отвечает он. Улыбается, поджимая губы, оглядывает оживлённую улицу. «Отличная тема для разговора, особенно на матеше». Дима смеётся. Докурив, он пишет Юлику о том, что ляжет спать, потому что всё же устал. Возвращается в комнату, находит в шкафу футболку и домашние штаны, те оказываются ему чуть велики, пахнут порошково-свежо. Дима ложится, накрываясь пледом. Трётся щекой о подушку, дышит-дышит. Пахнет уже Юликом. Он жмурит веки. И почти сразу же засыпает. Сны невнятным ворохом-комом летят перед глазами, он видит людную платформу, выискивает среди лиц одно единственное, а после — раз! — он уже дома, сидит у бани, отец колет дрова, где-то вдали — ругань. Отец говорит: «Не расстраивай мать». Дима жмурится. И после перед глазами только вязкая чернота. И голос ласково шепчет: «Дима». Чьи-то руки разглаживают кожу на щеках. И шёпот: «Ди-и-има». Дима открывает глаза. — Дим, просыпайся, — шепчет Юлик. Он сидит рядом, пальцами оглаживает висок. — Ты уже… пришёл? — хрипит Дима, промаргиваясь. Юлик фыркает, толкает Диму к стене, забирается на кровать. — Я пришёл ещё пару часов назад, а ты всё дрыхнешь и дрыхнешь, — говорит он. Дима переворачивается на бок, зевает, прикрывая рот рукой. Юлик ложится рядом, прижимается тесно. — Разбудил бы, — выдыхает Дима. — Родители скоро вернутся? Пальцы накрывают шею, обводят едва заметные родинки. — Ближе к пяти, — дышит Юлик в его губы, улыбаясь. Юлик целует его почти невесомо, отрывисто, ведёт носом по линии челюсти, прихватывает зубами кожу. Дима глухо ойкает, смеётся, щекотно-приятно, а внутри — что-то невнятно болезненное. — Давай приготовим что-нибудь на ужин, а то как-то… — предлагает Дима. Юлик чмокает его в губы, кивает. — Я готовить не умею, но курицу с картошкой в принципе сделать реально, — улыбается он. На том и сходятся. Пока Дима чистит картошку, Юлик суёт курицу в микроволновку, гремит посудой, хлопает дверью холодильника, жалуется на математику, на кучу домашнего задания, предлагает завтра сходить в кино. — Я не против, — говорит Дима. — А с математикой могу помочь. Юлик слизывает майонез с пальца, выкладывает на противень курицу. — Бесплатно? — интересуется Юлик. Дима переводит на него взгляд. — Заплатишь за билет, — улыбается. Юлик обмазывает специями картошку, спрашивает: — А может, лучше натурой? — со смехом. Дима задумчиво чешет затылок, кивает. — Тогда с тебя ещё большое ведро попкорна. Юлик закатывает глаза. Тянет: — Ну Ди-и-им. Дима смеётся. Когда в замке проворачивается ключ, Дима невольно напрягается. Руки чуть дрожат. Руки. Чтоб их. — Я переоденусь, — бросает он опешившему Юлику, тот, кажется, начинает говорить что-то, но Дима закрывает дверь в его комнату, лезет в рюкзак за свитшотом. Прячет шрамы за мягкими рукавами. Выдыхает. За дверью — голоса, тонкий женский и тяжёлый мужской. Топот-возня. Он берётся за ручку, тянет дверь на себя. — Ой, Дима, здравствуй, — улыбается мама Юлика, накидывая на плечики шубу. — Как добрался? Этот балбес покормил тебя? — Ну мам, — тянет Юлик недовольно, забирая из отцовских рук пакеты, переводит неясный взгляд на Диму. — Знакомься, мама — тётя Ира, папа — дядя Саша. — Здравствуйте, — неловко улыбается Дима, — рад знакомству. — А мы-то как рады, — усмехается дядя Саша, протянув руку. — Юлик нам все уши о тебе прожужжал. Дима пожимает его крупную ладонь, смущённо отводит взгляд. — А чем это у вас так вкусно пахнет? — спрашивает тётя Ира. Они устраиваются в кухне, Дима садится рядом с Юликом, тётя Ира суетится, раскладывает картошку по тарелкам, быстро шинкует овощи, мелькают перед глазами её убранные в хвост кудри, красно-помадные губы, покачивающиеся туда-сюда кольца-серёжки. Дядя Саша щёлкает каналами, отвечает на её вопросы. — Дим, тебе положить салатик? — интересуется она. Дима кивает, ломко-криво улыбается. — Да, спасибо… тёть Ира. Она отфыркивается-отмахивается, зачерпывает ложкой овощи. — Пожалуйста, просто Ира, не такая я и старая. Дима тушуется, смотрит растерянно на свою переполненную тарелку. — Ты, Дима, не стесняйся, — тепло улыбается дядя Саша, кожа собирается складками, рубцеватое лицо смягчается. — Друзья Юлика — наши друзья. Тётя Ира поддакивает, наконец садится за стол. — Приятного аппетита, — желает Юлик. Дима берётся за вилку. Дима привык, что дома, за столом, — все молчат. Либо кричат. Но… но тётя Ира с дядей Сашей болтают о том-сём, смеются, расспрашивают Диму о поездке, об институте, о Питере, и Дима отвечает-отвечает, жуёт, улыбается, в груди щемит, ноет-тянет, он опускает голову, сжимает крепко вилку, — почему у него не… не так? Смотреть-слушать их — почти невыносимо. Будто картинка на экране ноутбука — видишь, но коснуться не… — Мы тортик купили, вы же будете чай? — спрашивает тётя Ира. — Будем, — отзывается Юлик. Его рука под столом накрывает бедро. Ненавязчиво оглаживает. Дима поднимает голову, ловит его встревоженный взгляд и будто бы виноватую улыбку. «Всё хорошо», — одними губами говорит Дима. И вливается в очередной разговор. После ужина дядя Саша с тётей Ирой остаются в кухне, что-то обсуждают, а Дима с Юликом скрываются в комнате. Дима устало плюхается на кровать, Юлик тащит стул, ставит на него ноутбук, усаживается рядом. И — целует ласково за ухо. — Извини, они иногда бывают надоедливыми, — просит он, пройдясь пальцами по его затылку. — Загрузят так загрузят. Дима мотает головой, ловит его ладонь в свою. — Дело не в этом, — говорит, выдыхая. — Они у тебя классные. Даже очень. Юлик сжимает его руку. Носом трётся о щёку. — А в чём дело, Дим? Дима жмурится. Поворачивает голову, ловя его губы своими, скользит языком по языку, и ещё, вжимаясь сильнее, не дышит — голова кружится. За рёбрами — скребётся. Он хочет сказать. Он может сказать. Это же Юлик. — Просто они совсем не похожи на моих, — выдыхает в его рот Дима, чуть отклонившись назад, чтобы видеть лицо напротив. — У моих всегда скандалы, ругань, ор, только сестра… хорошая. Только сестра понимает. А мама… Он поджимает губы. Пересчитывает мысленно Юликовы ресницы. — А мама меня ненавидит. Брови Юлика ползут к переносице. — За что? — спрашивает он тихо. Дима грустно улыбается. — Ненавидит меня… за меня, — дрожно-хрипло, на выдохе. — Получается так. Юлик молчит. Только стискивает пальцами пальцы. — Мне кажется, она просто не хотела меня, — через силу рассказывает Дима. — Ну, знаешь, я вроде как был незапланированным, а потом родился — и только хуже. Да ещё и тупой, неспособный, ленивый, ненормальный и… — Замолчи, — обрывает его Юлик. — Ты не такой. — Я знаю, — кивает Дима. — Знаю. Но когда такое говорит мама… она же, ну, она же мама, понимаешь?.. — Понимаю, — отвечает Юлик. — Только зачем она такая… нужна вообще? Ты не обязан ей. Ты, как бы глупо это ни звучало, не просил быть здесь. Дима переводит дыхание. Чувствует теплые руки, обхватившие его за плечи. — Но, знаешь, я рад, что ты всё-таки здесь, после всего этого — здесь. Со мной. Дима жмурится. — Я правда рад, Дим, — шепчет Юлик ему в шею. — Ты чудесный. Дима открывает глаза. Целует Юлика в макушку. Рядом. Понимающий. Близкий. Самый близкий. — Покурить бы, — прерывисто выдыхает Дима. Юлик резковато смеётся. — Ага, только батя нас убьёт. Дима неуверенно улыбается. — Тогда не будем. Они забираются на кровать, Юлик включает сериал, прижимается боком к боку, часто отвлекается на то, чтобы поймать Димины губы своими, улыбается-смеётся, тёплый-ласковый, обнимающий, близкий. Лю- …бимый? Дима не знает, можно ли чувствовать к нему одному так много. Можно ли чувствовать ещё больше. Но Дима — хочет. И не боится этого. Дима почти сразу же вливается в размеренно-тихую жизнь Юлика и его семьи. Обычно он просыпается утром, растревоженный Юликовым будильником, ловит его сонные поцелуи, лениво желает хорошего дня и переползает обратно на раскладушку, на которой изначально планировал спать постоянно, но Юлик так не думал. На Юликовой кровати вдвоём было тесно-жарко, уснуть, не обнявшись, было практически невозможно, но Диму это устраивало. Юлика — более чем. Иногда Дима вставал вместе с ним, провожал до школы, целовал тайком на прощание, бродил по городу, отогреваясь в супермаркетах. Однажды завернул в цветочный магазин, долго рассматривал-выбирал и в итоге остановился на бледно-розовой азалии. Тёть Ира — «и как ты только угадал, Дим, я так давно её себе присматривала!» — была в восторге. Диме было приятно. Ещё Диме было приятно встречать Юлика после школы. Курить по дороге, слушать об уроках-одноклассниках, перекусывать в кафе, теряться в глухих подворотнях, теряться в его руках, теряться во взгляде, теряться — во всём нём. Диме нравилось всё. Нравилось ходить в кино, хрустеть попкорном, смеяться над нелогичностью некоторых фильмов, обсуждать их после, нравилось гулять с Юликом по заснеженным улицам просто так, бесцельно, а после возвращаться в тёплую квартиру, ужинать тёть Ириной стряпнёй, слушать рассуждения дяди Саши о недавно прошедшем футбольном мачте, слушать-слушать-слушать. И — говорить. Рассказывать, что сам математику он не любит, но — так уж вышло — понимает, Юлику мне помогать не в тягость, что вы, дядь Саш, всё в порядке, нет, я футбол не смотрю, в университете сложно, не подумав пошёл на эту информатику, ага, из Архангельска, ну, деревни под ним, да, сестра, всё у них… хорошо. Диму даже не коробит от разговоров о родителях. Диму не коробит вовсе. Ему уютно. Хорошо. Ему — потрясающе. Особенно рядом с Юликом. Лежать ночью впритык, обнимать его, чувствовать горячую кожу под пальцами, гладить-обводить плечи, долго-до-боли-в-лёгких целоваться, слушать шумное дыхание, чувствовать его руки-ноги, его улыбку, его… И не решаться на что-то большее. Бояться до дрожи. До рези. До мути. Ждать удобного случая. Ждать момента. Ждать чего-то… ещё. Ждать. И ждать. Юлик не учится в субботу. Родители дома. Поэтому Дима открывает глаза на слегка непривычной раскладушке, смотрит в натяжной потолок, на круглый плафон, слышит возню. Юлик лежит на боку, одетый и бодрый, переводит взгляд со смартфона на него. — Утречка, — улыбается он. — Как ты долго спишь всё-таки. Дима трёт глаза, спрашивает: — А сколько времени? — Уже обед, — отфыркивается Юлик. — Давай вставай, мама наготовила блинов. Дима довольно щерится. — Какие планы? — интересуется он, медленно поднимаясь на ноги. Лениво потягивается, ловится за руку, наклоняется к Юликову лицу, ловя поцелуй в щёку. — Да как-то… лень всё, — отзывается он, приподнимаясь на локте. — Но если хочешь, можем где-нибудь пошляться. Дима мотает головой. — Тоже лень, поторчим дома. Юлик кивает. Дима идёт в ванную, машет сидящему в зале дяде Саше, здоровается с тёть Ирой, возящейся с цветами в кухне. Щёлкает выключателем. Закрывает за собой дверь. Давит из тюбика пасту, чистит зубы, зализывает волосы. И, более-менее свежий, выходит в кухню. Юлик сидит на стуле, мешает ложкой чай, тёть Ира спрашивает: — Дим, блинов? — улыбаясь. — Могу гречку погреть, со вчера осталась. — Блинов, — отвечает Дима. — Спасибо. Он садится на соседний стул. Юлик закидывает ногу на ногу, ступня упирается в Димино бедро. — Так, мальчишки, — суетясь, — кольца-серёжки подпрыгивают на пару с волосами — начинает тётя Ира. — У тёти Оли сегодня юбилей, помнишь такую, сына? — Помню, — соглашается Юлик, отпивая из кружки. — Мы с вами не пойдём, даже не предлагай. Тётя Ира ставит перед ними тарелку блинов и плошку с вишнёвым вареньем. — Я так и думала, — улыбается она. — Значит, остаётесь за главных. Уйдём вечером, вернёмся поздно, поэтому наказываю компании не водить, громко музыку не слушать, ты же знаешь, какая Антонина Петровна… — Да ма-а-а, — закатывает глаза Юлик. — Знаю я всё, не парься. Тётя Ира тепло улыбается. Ползут по коже морщинки. — В шкафу есть бутылка домашнего, дядя Арсен привозил на новый год, — уже чуть тише говорит она, наклонившись вперёд. — И если при возвращении мы не обнаружим погром, я сделаю вид, будто не заметила, что её там нет. Тётя Ира подмигивает и разворачивается к мойке, что-то напевая себе под нос. Дима слегка растерянно комкает в руках блин. — Мам, ну какая ты классная у меня! — вскидывается Юлик, обнимая её со спины. Тётя Ира смеётся. — Значит, чтобы быть классной, мне нужно разрешать тебе пить? Дима улыбается. Переводит взгляд с неё на Юлика. В груди щемит. Невнятно нежно. — Очень вкусно, тёть Ир, — говорит он. — Дим, ну я же просила, — вздыхает она. — Просто Ира. Ешь давай нормально, не скромничай. Отзавтракав, они перебрасываются парой слов с дядей Сашей и уходят обратно в комнату. Гоняют сериал, смотрят бессмысленные ролики на ютубе, решают немного математику, перехватывая поцелуи. Юлик говорит: «Вот бы мне такого учителя в школу». Дима только смеётся. Когда на улице темнеет, дядя Саша и тёть Ира топчутся в прихожей. — Какие вы красивые, — фыркает Юлик, налегая боком на косяк. Дядя Саша в обычной белой рубашке и джинсах, а вот тётя Ира с укладкой, ярко-помадными губами и в чёрно-блёстковом платье до колен. — Мы всегда красивые, — замечает дядя Саша. — Ну ладно, Ир, я к машине, а вы — не дебоширьте. — Не будем, — обещает Юлик. — Хорошо вам отдохнуть, — желает Дима. Дядя Саша кивает и, взяв в руки, судя по всему, пакет с подарком, скрывается за дверью. Тётя Ира накидывает на плечи шубу. — На плите пирожки с капустой, в холодильнике блины и гречка, — говорит она. — Если что-то случится — звоните. — Да не помрём мы, ма, — вздыхает Юлик. — Ну ладно, побежала, — говорит она, целует поочерёдно их в щёки и, пожелав заранее спокойной ночи, выходит в подъезд. — Закройтесь. — Пока, — прощается Юлик. Закрывает дверь. Прижимается к ней лбом. — Фу-у-ух, — выдыхает. — Наконец-то спокойствие. Дима смеётся, подходит ближе, спрашивает на ухо: — Покурим? На балконе прохладно. Юлик садится на подоконник, закуривает красный «Мальборо». Дима курит своё. — Ну и что будем делать? — интересуется он. Юлик трясёт пеплом в окно, прячет улыбку. — Пить вино и не спать всю ночь? — полувопросительное. Дима фыркает. Докурив, они возвращаются обратно в тепло-уют, Юлик выискивает за сервизом-хрусталём бутылку, вертит в руках, улыбается через плечо. — Бокалы в кухне в крайнем справа шкафчике на верхней полке, — сообщает он. Дима глупо смотрит и вдруг — хохочет. — Что? — не понимает Юлик, улыбаясь. — Я ничего не понял, — пожимает Дима плечами. Юлик со смешком втюхивает в руки бутылку, говорит, что сам принесёт, а ты иди в комнату, найди что-нибудь интересное на ютубе, только не стендап, Дим, нет. Дима забирается с ногами на кровать, кликает по вкладкам. В трендах что-то бессмысленное, в рекомендациях — странное, он так и говорит вошедшему с двумя бокалами в комнату Юлику: — Да тут одна хрень, ничего интересного. Юлик вздыхает, усаживается рядом. — Ну, может, фильм тогда? Откручивает крышку. По стенке бокала течёт тёмно-красное. Почти такое же, как по запястьям. — Дим, — зовёт Юлик, — ты чего? Дима переводит на него свой взгляд, мотает головой. — Давай фильм. Они чокаются, Дима отпивает вина, на вкус пряно-сладкого, приятного. Жгущего горло. — Ну ничего себе дядь Арсен наделал, — смеётся Юлик. — Хотя чего я удивляюсь, он водку вином запивает. Дима смеётся. Решают включить «Молчание ягнят», один из любимых Юликовых фильмов, Дима, кажется, смотрел, но совсем не помнит. На экране мелькают смутно знакомые кадры. — Я ещё книжку читал, так она реально жуткая, — делится Юлик, часто моргая. — Типа, знаешь, жутко от Ганнибала, а Хопкинс его, по-моему, круче всех сыграл. — А сериал ты смотрел? — интересуется Дима, отпивая ещё. Где-то за рёбрами течёт горячее. Лицо слегка печёт. Крепко. — Да, он тоже крутой, — кивает Юлик. — Особенно концовка. — Мозговышиб… шибыв… вышибательная, вот, — не без труда выговаривает Дима. Юлик смеётся. — Мне уже тоже дало в голову, — говорит он. Фильм кажется Диме интересным, он смотрит-смотрит, пьёт, на языке — кисло-сладко. Картинка перед глазами чересчур яркая. Слепит. Дима жмурится, трёт глаза, пелена не сходит, а стоит встать — голова кружится. — Ну и куда ты собрался? — хохочет Юлик. — Курить, — выдыхает Дима. Юлик тянет руку, Дима за неё хватается, тянет на себя, и вмиг перед лицом — тонкие веки, дрожащие ресницы, улыбающиеся губы. — Ну, пойдём? Дима касается ладонью его волос, пропускает сквозь пальцы. — Пойдём. На балконе Дима дышит в окно, подставляет горячее лицо ветру, чувствует Юликову руку на спине. — Тошнит, что ли, Дим? Дима затягивается. Чувствует горечь. — Жарко просто, — отвечает. Жарко. Слегка ведёт. Он не докуривает, бросает сигарету в кучу снега, Юлик тянет его обратно, держит за запястье крепко, говорит: — Если ты устал, то… — Я в порядке, Юлик, — заверяет Дима. — Просто душно. Открывают окно. Дима садится, протягивает ноги, съезжает по стене вниз. Юлик допивает из своего бокала. Подливает ещё. — Ты будешь? — интересуется. Дима кивает. К концу фильма бутылка пустая, Юлик прячет её под кровать, глупо хихикая, пьяный-весёлый, глаза — мутные, он смотрит на Диму, улыбается. — Сейчас вернусь, — говорит он, прежде чем выйти из комнаты. Дима включает что-то из Юликовых аудиозаписей. Заламывает пальцы. Суставы хрустят. И в голове будто бы хрустит-стрекочет. Он дышит. И дышит. Волнуется. Боится. Трепещет. — Ты тут без меня уже устроил дискотеку? — смеётся Юлик. Дима переводит на него свой взгляд. Протягивает руку. — Идём сюда. Юлик, кажется, напрягается, хватает ладонь, переступает коленями по мягко-продавливающемуся матрасу, садится рядом. Смотрит внимательно. — Всё хорошо? — тихо спрашивает Юлик. Дима улыбается. Пальцами убирает чужие волосы за ухо. — Всё хорошо. Сердце дробно отстукивает о рёбра, когда он тянется к его губам. Юлик прерывисто выдыхает, обхватывает его за шею, наваливается, Дима неловко-со-смехом падает, чувствует тяжесть его тела, его язык, скользящий по коже, кисло-сладкие губы, зубы на подбородке, и ниже, и по кадыку, оттягивая ворот футболки, к ключицам. — Я могу?.. — выдыхает Юлик. — Да, — соглашается Дима. Пальцы — чуть дрожащие — стягивают футболки, оглаживают голую кожу, Дима выдыхает-жмурится, Юлик рядом, прижимающийся-вжимающийся грудью в грудь, кожа нежно-гладкая, можно вести по ней ладонями, прихватывать-сжимать губами, лизнуть в крепкую шею и услышать протяжное мычание. Подавиться воздухом. — Мне нравится, когда… ты… — шепчет Юлик ему в волосы, шумно дышащий, тяжёлый, ребрами трущийся о рёбра — почти до боли. Дима сжимает в руках его лицо, проводит языком по кадыку. Целует-прикусывает-зализывает, Юлик сорванно стонет, Юлику нравится. Дима жмурится до рези, до мути, до белых кругов перед глазами — после. Хорошо, хорошо-то как, хоро… — Блин, — выдыхает Юлик, — нога затекла. Дима фыркает ему в подбородок. Юлик ёрзает, подаётся назад, руки гладят живот, и внутри — болезненно тянет, поджимается, так, что впору бы оттолкнуть, сбежать или — прижаться сильнее. — Ты не… против? — спрашивает Юлик. Раскрасневшийся, взъерошенный, нерешительно за́мерший над резинкой штанов. Слегка страшно. Волнительно — до дрожи. Но не… — Не против, — выдыхает Дима. Юлик неловко-неуклюже тянет ткань вниз, дышит шумно, мельком обводит взглядом шрамы-рубцы на бедрах и вновь смотрит в глаза. Улыбается. — Ты очень красивый, — говорит на выдохе. Дима жмурится. Чувствует, как шумит-грохочет кровь в ушах, чувствует губы, целующие бёдра, зализывающий бархатность шрамов язык, руку, глядящую-нежащую его выше, своё сердце, колотящееся о грудную клетку. Больно. Много. Слишком. Потрясающе. Дима всхлипывает. Дима цепляется за Юликову руку, отводит, дышит: — Разденься уже. Юлик пьяно улыбается, глаза чёрные, он стягивает шорты, вновь наваливается, губами находит губы. Шепчет в них: — Мы можем… ну, я был в ванной, и… Дима трётся носом о нос. Улыбается. — Что можем? — Ну, ты мог бы… — Я мог бы? — Ну, бля, Дим, по-серьёзному, типа, и… — А это сейчас несерьёзно? Юлик прикусывает его за губу. Дима смеётся. — Да ты понял, о чём я! И хохочет вместе с ним. Дима ловит его смех, оглаживает острые лопатки, ведёт ниже, по боку, просунув руку между их животами, чтобы коснуться кожи, почувствовать пальцами влажность, услышать глухой стон. Странно-страшно. Непривычно. Отираться телом о другое тело, крепкое, мужское, и голос в самые уши — срывающийся, высокий, просящий: — Дим, ну так… давай?.. Я хочу, правда… Дима жмурится-жмурится, говорит: — Давай. Юлик целует его куда попало, немного болезненно заезжает коленом по бедру, подаётся вперёд, тянется рукой к столу, матерится-ругается, наконец-то подцепляет пальцем шкафчик, шарит-шуршит чем-то. — Бля-а-а, ну где, — ноет-тянет, взволнованный, пальцедрожащий. Дима целует его в живот, бегут-текут мурашки по пояснице. — Дим, ты вообще не помогаешь, — выдыхает он. Дима улыбается ему в рёбра. — Нашёл. В руках презерватив и тюбик, Юлик откидывает их на кровать, откидывается сам, тянет Диму за руку, заставляя навалиться, вжаться, задохнуться, прошептать: — Ты готовился?.. Юлик смущённо отводит взгляд. — Ну… да. Дима целует его ласково в нос, устраивается в коленях, смотрит-разглядывает: волосы растрёпанные, рот приоткрыт, рёбра ходят ходуном, ноги согнуты в коленях. И внутри — сводит всё от страха-желания-волнения-восторга. И если так от одного вида, что будет?.. — Ты же знаешь, что делать? — нерешительно спрашивает Юлик. Дима знает, что делать, конечно, знает, Дима читал в интернете, Дима смотрел на сайтах, Дима открывал видео, где на экране — плоская грудь прижималась к другой такой же, бёдра двигались ритмично, рты открывались в порнушном стоне, но это там, это на экране, это где-то — вдали, а он тут, он здесь, он… шуршит обёрткой, давит на трясущиеся пальцы вязкий-холодный гель, касается — сердце, кажется, останавливается — Юлика между ног. Следит за реакцией. Толкается — нежно-аккуратно, тяжело, страшно — внутрь. — Всё нор…мально, — с запинкой выдыхает Юлик. Жмурится. Дима пропускает вдох. Давит на пальцы ещё, двигает ими, скользит глубже, Юлик едва вскидывает бёдра, протяжно — по спине точно бегут мурашки — мычит. — Да, вот так, ты можешь?.. Ещё глубже, во-о-о… — срываясь на стон. Колени разводит в стороны, вертит головой, смотрит сквозь ресницы, улыбается странно, по-особенному, дышит часто. У Димы голова идёт кругом. Воздух — точно раскалённый, точно его нет, вязкое течёт по пальцам, Дима касается себя, вздрагивает, подаётся навстречу, вжимается бёдрами, надавливает и — двигается. Юлик морщится, губы сжимает, разводит ноги шире и — замирает на вдохе. Дима смотрит на его лицо. Глотает воздух. Кровью в ушах — грохот. Руки немного ноют. — Давай, — выдыхает Юлик. Дима двигается нерешительно-неловко, Юлик поначалу жмурится, шипит сквозь зубы, стискивает плечи до боли, и мычит, и стонет и — просит ещё. И стоит толкаться, сбиваться, ловить поцелуи, чувствовать жар-пламя, заливающее кожу, заливающее лёгкие, чувствовать тесноту, дрожь, поцелуи, дыхание, чтобы Юлик выгибался, подавался навстречу, обнимал за шею, прижимался теснее-крепче, просил ещё, выстанывал имя, Дима, Дима, мне хорошо, глубже, ты можешь… резче, вот так, сильнее, да, Дима, тебе нравится?.. Дима, Дима — в груди тянет и тянет, кажется, порвётся. Он жмурится. И слышит. И двигается. И дышит. И чувствует его всего. И — не думает. Ни о чём. А после лежит рядом, уставший-взмокший, слушает успокаивающееся сердце. Ловит поцелуи в макушку. Пальцы, оглаживающие затылок. — В душ бы, — говорит Юлик. Дима улыбается, прикрывает глаза. — Ага, — отзывается. И — смех. Юлик ловит его за подбородок, заставляет посмотреть, целует — мягко, нежно, потрясающе — в губы. — Мне понравилось. Дима говорит: — Мне тоже. И улыбается, обнимает крепче. Юлик рядом. Понимающий. Близкий. Такой, которого не объяснишь одним словом — слова такого попросту нет. С ним можно не бояться быть собой. Можно обнимать — крепко — и чувствовать себя нужным. Важным. Любимым. Диме — совсем немного — страшно признавать, что Юлик — это больше, чем симпатия. Может быть, он даже больше, чем любовь. Что-то невнятно нежное, болезненное, пугающее, неясное, хрупкое, потрясающе-сильное за рёбрами. Дима не думает, правильно это или нет. Не думает, нормально ли это. Не думает, что скажет мама. Дима не думает вовсе. Дима — чувствует.

10

То был, кажется, июнь. Или конец мая. Но за окном точно было зе́лено, цветочно-сладко. С его балкона на девятом больше нельзя было потрогать верхушку векового тополя или прожечь — по глупости — листья бычком горького «ЛД». Вероника Антоновна, соседка снизу, всё же добилась своего: дерево спилили ещё в марте. Дима тогда перебивался гречкой и макаронами, не находя времени на готовку. Дима дописывал курсовую, сдавал зачёты-экзамены, готовился к производственной практике. Курил чуть реже, пил только с Ксюшей, только на выходных, только её любимое красное вино. Ксюша начала встречаться с Кириллом — однокурсником с экономического, и тот, кажется, был очень серьёзно настроен, заговаривал о свадьбе, о детях, о машине в кредит и об ипотеке, а Ксюша только отшучивалась. Но, кажется, ей это нравилось. Диме это не нравилось. Но Дима был обязан выслушивать это от мамы, почему-то решившей звонить чаще, чем раз в полгода. Дима тогда выкуривал три сигареты за раз, морщился от горечи, слушал мамино: «Ты в следующем году институт оканчиваешь, подумай о будущем!» И: «Почему ты такой… аморфный? Неужели самому нравится?!» И… и Дима бросал трубку. Не дослушивал. К чёрту её. К чёрту это всё. Он не… обязан воплощать её желания в жизнь. Он не обязан даже слушать. Так считала и сестра. Арина звонила-писала ему теперь довольно стабильно, рассказывала об экзаменах, о мальчиках, интересовалась — ха-ха, ну я серьёзно! — в ответ, Дима рассказывал скомканно-невнятно, ну, есть кое-кто, да, неважно, кто, он есть, да, я счастлив, я счастлив, я… Счастлив. Иногда Дима стоял на балконе, вертел окурок пальцами, переводил взгляд на предплечье — и порывался затушить о кожу. Не потому, что было плохо, — потому что очень хорошо. Настолько всего этого, сковывающего-давящего, сминающего внутренности, горячего-нежного, страшного, потрясающего, — было много. И он смотрел на стёкла, на отражение, и видел, и чувствовал — живой. Жи-вой. Мама может ошибаться во многом. Мама может быть не права вовсе. Будущему не обязательно быть завязанным на семье, детях, квартире и машине. Будущее невозможно распланировать. Будущее — неясное, страшное, непредсказуемое и совсем немного — захватывающее. Дима не знает, какое его ждёт будущее и будет ли оно вообще. Но у Димы есть веский повод быть в настоящем. Веский повод стоит в тени черёмух на оживлённо-гулкой платформе, держа между пальцами красный «Мальборо». На плече — спортивная сумка, по лицу накрапом ползут тени, улыбка — слепяще яркая. — Да я всего-то полчаса жду, не торопись, — язвит Юлик. Дима улыбается, Дима тянет руки, Дима чувствует телом тело, чувствует тепло, чувствует, как за рёбрами — тянет невыносимо. — Извини, пробки, — говорит он. — Да забей, — отмахивается Юлик. Ловит тёплую улыбку. — Я так прикинул по карте, мне от тебя до универа пилить, конечно, охуеть, — вздыхает Юлик. Ловит нежный взгляд из-под ресниц. — Но так похуй, на самом деле. Чувствует пальцы, обхватившие ладонь. — Главное, что… ты рядом. И — на миг — зажмуривается. Улыбается. Дима не знает, есть ли у всего этого будущее. Впереди — институт, диплом, работа, неизвестность, чёрт-те что. Рядом, здесь, сейчас — Юлик. Его пальцы в руке. Его улыбка — только для него одного. Дима чувствует себя счастливым. Дима не боится. У Димы есть настоящее. У Димы есть Юлик.

февраль — март 2019